1

        Медведи затаили месть, и Маше пришлось срочно уехать в район. В городе она устроилась в механический цех ученицей крановщика на мостовой кран, получила общежитие. Очень скоро у нее появились подруги – девушки сразу приняли скромную приветливую Машу. Не прошло и недели, как она уже знала все их нехитрые секреты.
        С первых же дней включилась Маша и в общественную работу, к которой у нее было несомненное призвание – люди с первого взгляда проникались к ней доверием и легко делились своими радостями и горестями. Председатель месткома, пожилой латыш Артур Карлович Лацис говорил, что с самого сорок третьего года, когда его еще ребенком увезли в эвакуацию в Ярославль, у него не было лучшей помощницы.
        Казалось, у Маши просто не может быть врагов. Да их, в общем-то, и не было. Общее к ней отношенее нагляднее всех выразил лохматый, живой как огонь сеттер, давно уже обитавший при общежитии. Каждый день он встречал возвращающуюся с работы Машу за два квартала, и весело прыгая вокруг нее, провожал до самого подъезда. И только одна нормировщица Урсула избегала Маши, порой бросая на нее издали неприязненные взгляды.
        В общежитии ее соседками по комнате были Алена и Снежана. Девушки давно дружили между собой, хотя трудно было найти два других столь несхожих характера. Веселая и деятельная Снежана была заводилой во всех делах заводской молодежи. Ее голос постоянно звенел и в общежитии и в цеху, даже шум работающих станков не мог его заглушить. Жизнь не баловала ее. В детстве она пережила нелепую смерть родителей. Воспитавшая ее тетка души не чаяла в племяннице, но была она старой и здоровье имела слабое, так что все тяготы ложились на Снежанины плечи. Никогда не показывала Снежана, как ей порой бывало тяжело, наоборот, всегда готова была прийти на помощь, если чувствовала, что кто-то нуждается в ее поддержке. Когда Снежана закончила десятилетку, ей пришлось оставить тетку – деревня считалась неперспективной, всей работы было за скотиной ходить, а скотины где на всех взять? Теткиной же пенсии едва хватало чтоб сводить концы с концами. Зато теперь Снежана могла каждый месяц посылать тетке небольшую сумму, которая по деревенским масштабам совсем не была такой уж небольшой, и тетка впервые в жизни чувстовала себя почти что богачкой.
        Полной противоположностью Снежане была Алена. Тихая и задумчивая, она редко повышала голос. Родители ее вместе с младшей сестрой жили здесь же, в городе, занимая одну комнату в коммунальной квартире. Алене в ее недолгой пока жизни не пришлось еще столкнуться с серьезными трудностями. В школе все предметы давались ей одинаково легко, и от нее ожидали, что после окончания она продолжит учебу. Но когда в семье родилась сестренка Луша, Алена твердо заявила, что пойдет работать.
        Незадолго до прихода Маши Алена записалась в религиозно-оздоровительную секту при дворце культуры «Пищевик». Маша совсем не одобряла ее духовных исканий. Именно в них видела она причину странной пассивности своей новой подруги, ее всегдашней готовности мириться с несправедливостью. Но спорить было бессмысленно – Алене каждый раз удавалось уклониться от разговора – то отмалчиваясь, то отвечая тихой виноватой улыбкой.
        Прошло совсем немного времени, а Маше уже казалась, что она давным-давно работает на заводе, что общежитие – ее родной дом. Ей даже становилось грустно, когда она думала, что рано или поздно придется его покинуть – а задумываться об этом у нее были все основания, потому что в последнее время за ней стал ухаживать Миша с третьего участка, и хотя она еще не была уверена в своих чувствах, однако же размышляя о будущем, все чаще видела Мишу рядом с собой.

                                                                    2

        Собрание грозило затянуться, а Маша еще собиралась заскочить в «Дар Изоры» – невероятно расплодившиеся в общежитии тараканы доставляли девушкам массу неприятностей. Их обнаруживали то в банке с квасом, то в кастрюле борща. Ночью вообще страшно было зажечь свет – девушки только тихонько взвизгивали, чувствуя касания жестких хитиновых покровов.  Общежитская же администрация, сколько ей ни жаловались, не желала ничего предпринимать, отговариваясь тем, что, дескать, надо соблюдать чистоту и тогда не будет никаких тараканов. Но ведь как ни соблюдай чистоту, тараканы все равно найдут себе пропитание – много ли им надо? А еще она обещала Снежане забрать из химчистки ее единственное выходное платье, на котором непонятным образом отпечатались чьи-то грязные лапы.
        Собрание тем временем шло своим чередом. Ломыгин, начальник цеха, слегка заикаясь от возмущения, говорил о недостатках, мещающих нормальной работе. Цех вообще-то был на хорошем счету, но все, о чем говорил говорил докладчик, имело, как говорится, место. Случались еще прогулы, и с техникой безопасности не все было благополучно. Да и под хмельком, бывало, выходили на работу отдельные товарищи. Ломыгин дела цеха воспринимал как свои личные, а потому сильно волновался. Обычно его выступления Маша слушала с большим вниманием – ведь речь шла о ее цехе, но сегодня она не могла дождаться конца и мысленно ругала себя за это.
        Наконец приступили к награждению победителей соцсоревнования. И вот уже поступило предложение подвести черту, но тут вдруг вспомнили, что цех уже второй месяц без культмассового сектора. Посыпались предложения. Маша решила было сгоряча предложить свою кандидатуру, но у ней и так нагрузок набралось выше головы. В конце концов выбрали Мишу. Собрание закончилось в полдесятого, тараканы получили отсрочку.
        Новоиспеченный культмассовый сектор взялся проводить Машу, что было вполне ожидаемо. Всю дорогу он был непривычно разговорчив, вспоминал о детстве, проведенном в каком-то глухом углу на севере. Потом перешел на работу, то с увлечением рассказывая о своей бригаде, то принимаясь ругать начальство. Маше слушала, позабыв про все. Она знала, что Мишина бригада – одна из лучших, что она третий раз подряд занимает первое место в социалистическом соревновании, но за баллами и процентами ей хотелось увидеть живых людей, чей труд, чьи мечты и надежды воплощались в этих баллах и процентах. А Миша умел рассказывать, и за сухими цифрами перед ней раскрывались такие непохожие характеры, объединенные вместе с тем одним общим делом.
        Так, за разговором, незаметно подошли к общежитию. Джек по обыкновению чинно сидел на углу Арктической и Недзвецкого, терпеливо поджидая Машу. Завидев ее, пес радостно замахал хвостом и побежал навстречу. Но в нескольких шагах от Миши он вдруг поджал хвост и стал пятиться, словно на него напал внезапный страх. Миша погладил его, от чего собака  жалобно завыла.
        Когда Маша наконец добралась до общежития, Снежана уже спала. Алена протянула Маше тонкую тетрадку:
        – Вот, посмотри. Мне дали ее на два дня, чтоб я переписала и передала дальше.
        Маша открыла тетрадку. На первой странице старательным почерком подросшей отличницы было написано следующее:
        «Отче наш иже еси в астрале, да пребудем в контакте с Тобой, да согласуются наши вибрации с Твоими, да  рассеют они тьму в наших сердцах. Зерна наши проросшие даждь нам днесь и учти заслуги наша по части правильного питания яко же и мы следим, чтобы кто-нибудь не съел чего не положено. И не введи в нас того, что нам не на пользу, но избави нас от шлаков.»
        Маша улыбнулась и отложила тетрадку в сторону.
        – Знаешь, Алена, я уж как-нибудь обойдусь.
        – Возьми, Маша, возьми – неожиданно горячо заговорила Алена – я специально для тебя перепишу еще раз. Это защитит тебя...
        – Да от чего же мне защищаться? Разве мне что-то угрожает?
        – Я не знаю... но лучше, чтоб эта молитва была с тобой... я так чувствую...
Алена говорила что-то еще, но разбирать ее речь становилось все труднее и труднее. Маша с ужасом поняла, что Алена совершенно больна, и у нее начинается бред. Быстро уложив Алену в кровать, Маша вызвала Скорую. Будить Снежану она не решилась.
        Скорая примчалась через несколько минут. Три медбрата с носилками ввалились с недовольным ворчанием – их явно оторвали ото сна. Один из них сразу начал орать что-то про бестолковых соседей, от которых все несчастья. А другой и вовсе оказался женщиной, впрочем вполне скандальной. Она тоже кричала что-то, хоть и не так громко.
        Когда Алену увезли, Маша села на кровать и заплакала.

                                                                    3

        Вообще-то из всей культуры Миша интересовался исключительно футболом, но к делу подошел самым ответственным образом. Он сразу наметил два мероприятия – отметить Машин день рождения и организовать культпоход: в заводском клубе ожидались гастроли Литовского оперного театра. Вильнюсцы привозили оперу «Локис» композитора Кутавичуса. Дело это было, между прочим, не таким простым, так как в городке вдруг – откуда что берется – обнаружилась масса поклонников оперого искусства. Каждое утро перед клубом выстраивалась огромная очередь. Билеты выбрасывались небольшими партиями, и очередь терпеливо ждала, лишь временами глухо ворча и недовольно ворочаясь. Но у заводского представителя имелись определенные преимущества. К тому же Лацис куда-то позвонил, ему перезвонили, после чего Мише было велено не теряя времени отправляться в дом культуры, найти служебный вход и спросить на нем Микулова. Миша заехал домой переодеться и поспешил в клуб.
        Микулов, огромного роста косматый мужик, встретил Мишу неласково. Первым делом он отчитал его за неуместный звонк. Представитель-де трудового коллектива и так имеет право внеочередного приобретения билетов, нечего тут кумовство разводить. Впрочем, когда Миша стал оправдываться – он-то ведь не просил Лациса звонить, Микулов смягчился.
        – Ладно, – сказал он ворчливо. –  Не просил так не просил. А с Карлом я сам поговорю. Хорошую он мне услугу оказал, друг сердешный. Еще раз такое сотворит – и дружба врозь.
        И уже спокойным голосом спросил, сколько Мише надо билетов, после чего нацепил очки в проволочной оправе и углубился в разложенный на столе план зрительного зала, раскрашенный цветными фломастерами. Зеленым цветом были там отмечены свободные места, красным, надо полагать, проданные,  назначение же остальных цветов оставалось для Миши загадкой. «А мужик-то хитрый», подумалось вдруг ему.

                                                                    4

        Снежана не стала задерживаться на работе – ввиду грядущего культпохода надо было срочно забрать из химчистки платье. Пока выстояла очередь, пока добиралась до общежития – в общем, пришлось брать такси. Понадеялась, вишь, на подругу... Впрочем, не ее вина. Да вот и она сама – идет, никого не видит... Здорово, подруга, своих не узнаешь?
        А вон – поди ж ты – сам Михайлов, директор, выгружается из служебной Волги – тоже, видать, охоч до оперы. И Ломыгин аккурат из переулка выворачивает.
        – А ты что, не на машине?
        – Ну! Пеший как леший, – смеются оба, довольные...
        Снежана здесь уже бывала – в прошлом году ее цех ходил на Лебединое озеро, а для Маши все было внове. Сильно насмешила она подругу, назвав фойе сенями. Зато потом заставила ее сильно смутиться, принявшись выспрашивать, чьи это портреты висят в простенках между окнами. Снежана не могла назвать ни Верди, ни Чайковского.
        Дали третий звонок...
        Затаив дыхание, Маша ждала, когда, наконец откроется занавес. Музыка сразу захватила ее. Целиком погрузившись в происходящее на сцене, она краем сознания все же невольно отмечала всякие странности. Что-то во всем этом было не так. В партере собралась какая-то уж совсем дикая публика, будто первый раз в театре. Оттуда все время доносились непонятные звуки. Ночное явление Графа в окне неожиданно вызвало аплодисменты. Маша – вроде, вчера из деревни, – а и то понимала, что так себя в культурном месте не ведут. Да и певцы выглядели явно растерянными, когда их за аплодисментами стало почти не слышно. И все же бесцеремонной публике не удалось испортить Маше праздник.
        Опера шла к концу. Ужасная сцена с мертвой Юлией вызвала в партере бурное одобрение. Напротив, старую Графиню с ружьем встретили свистом и топотом. А когда занавес закрылся, оказалось, что аплодируют только галерка и балконы. Весь партер, галдя и толкаясь, устремился к выходу. Началась давка. С удивлением глядела Маша на этих ценителей прекрасного.
        После спектакля долго не расходились, делились впечатлениями, обсуждали запомнившиеся эпизоды. Не всем опера понравилась, и Маша искренне возмушалась – ей казалось, что те, кто ругают музыку, делают это назло, словно испытывают личную неприязнь то ли к композитору, то ли к исполнителям, а может, и ко всем сразу и, возможно, еще к кому-то, совсем уж не имеющему отношения к опере. Вернулась Маша в общежитие поздно и сразу легла спать.

                                                                    5

        С утра в понедельник Маша взяла отгул и поехала в больницу. Снежана была уже там. Когда Маша вошла в палату, та как раз собиралась уходить, но решила подождать Машу. Алена лежала неподвижно, глаза закрыты. Лицо ее словно бы сделалось меньше, черты заострились. Отросшие волосы разметались по подушке и казались чернее обычного. Маше ее вид очень не понравился. Однако, как известно, сон – лучшее лекарство, и Маша не стала будить подругу: спешить некуда, пусть Алена проснется сама... «если она вообще проснется» – вдруг пронеслось в голове, но Маша тут же прогнала ужасную мысль. «Подожду» – решила она окончательно. Кроме того доктора Фребера ожидали только после обеда, а Маше непременно надо было с ним поговорить. Снежана же отпросилась на полдня, так что наказав Маше как следует расспросить доктора – будто Маша сама не понимает –, она убежала, пообещав сегодня не задерживаться.
         Доктор произвел на Машу самое благоприятное впечатление. Развалившись на выкрашенном белой краской анемичном стуле, он гудел седативным  басом: «Все у нас будет хорошо. Вот поставим еще пару капельниц, и будет твоя подруга еще краше прежнего. Она – замечательная девушка, не жалуется, не ворчит, как некоторые...» Тут он заговорил о других больных, и Маше с каждым словом становилось все яснее, что у таких капризных и привередливых пациентов и дела должны обстоять куда хуже, и что именно с терпеливой Аленой все будет в порядке. Даже распространяемый доктором запах мадеры, как ни странно, только добавлял веса его словам. Успокоенная этими речами, Маша забыла обо всех наставлениях, и не спросила, в сознании ли вообще Алена Теперь она опасалась, что Снежана, не слышавшая доктора, а потому не знающая, насколько все обстоит замечательно, будет сердиться.
        Но когда Маша вернулась в общежитие, она не обнаружила там Снежаны. Вместо нее на столе лежала записка: «Маша, извини, что оставляю тебя сейчас. С теткой плохо. Настасья Петровна вызвала меня телеграммой. Держись, я скоро вернусь.»
        Настасья Петровна, теткина соседка, была по, словам Снежаны, довольно неприятной особой, скандальной и неопрятной, но все же она по-соседски захаживала проведать тетку, и Снежана старалась держаться с ней уважительно.

                                                                    6

        От профсоюза Маша получила в подарок Собрание сочинений Бьернстьерне Бьернсона в дореволюционном издании. Миша – от себя лично – подарил ей доставшийся от деда старинный амулет – здоровый коготь на кожаном шнурке с полустершимся орнаментом. А Снежана позвонила накануне в общежитие и попросила передать Маше, что она тоже приготовила ей подарок и  что лежит он в ее, Снежаниной, тумбочке на верхней полке. Маша открыла дверцу и обнаружила пластмассовую коробочку. В ней лежала сверкающая серебряная цепочка.
        В целом, день рождения прошел весело, и только в самом конце вечера случился неприятный инцидент. Неожиданно для всех Урсула поднялась с тахты, где она сидела, шикарно закинув ногу на ногу и, слегка покачиваясь, подошла вплотную к Маше. Никто не успел и глазом моргнуть, как Урсула вцепилась зубами Маше в плечо. Поднялся переполох, Урсулу оттащили, а Артур Карлович отчитал ее. Маше было очень больно и обидно, и еще обиднее оттого, что Лацис как-то несерьезно отругал Урсулу, вроде как любящий родитель нашалившего ребенка. Маша тут же постаралась подавить обиду. Она совсем не желала Урсуле зла, наоборот, ей хотелось подойти к ней, заглянуть в глаза и спросить, чем она провинилась? Ведь могла же она, сама того не заметив, чем-то обидеть девушку? А может Урсула нуждается в ее помощи? Обида ушла... но все же то, как разговаривал с ней предместкома, казалось странным. Так или иначе, Маша решила, что надо будет непременно поговорить с Урсулой.
        Случай вскоре представился. Через несколько дней после происшествия, в обеденный перерыв, Урсула подошла к Маше и, пряча глаза, заговорила глухим голосом о том, что вот, обещали ей льготную путевку в Ессентуки, и что для нее с ее болезнью это очень важно. А теперь говорят, что путевок не будет, обещают только в следующем году, а она точно знает, что Аркудина из гальванического такую путевку получила. Маша не знала эту Аркудину, но вопиющее безобразие было, как говорится, налицо, и она обещала сделать все для, так сказать, торжества справедливости. Сказано это было с такой горячностью, что Урсула как-то даже приоткрылась и недоверчиво глянула на Машу исподлобья. Но Маше этого было достаточно. Она поймала Урсулин взгляд и, не отпуская его, заговорила:
        – Скажи Урсула, я тебя чем-то обидела? Если это так, то поверь, я не хотела. Не обижайся на меня. Расскажи, чем я провинилась перед тобой, я все сделаю, чтоб загладить вину. Я для тебя вообще все сделаю, и эту путевку мы у них вырвем, я хоть до Урманова дойду.
        Урсуле все же удалось отвести взгляд, но Маше показалось, что в глазах ее блеснули слезы. Вдруг она порывисто наклонилась к Маше и лизнула ее в щеку.

                                                                    7

        Маша теперь день и ночь думала о том, как помочь Урсуле. Даже мысли о Мише отодвинулись на второй план. Однако к Урманову, председателю исполкома, идти пока было рано. Следовало вначале попытаться решить вопрос на заводском уровне, без этого Урманов просто не станет разговаривать. К тому же у Маши были все оснавания предполагать, что вопрос действительно можно решить без вмешательства городского начальства – она сильно рассчитывала на начальника отдела снабжения.
        Довбер Исакович был первым, кто разглядел в Маше общественную жилку. Он и рекомендовал ее в в профсоюзные вожаки, когда Маша еще только начинала работать на заводе. После самого первого собрания он пригласил ее к себе в кабинет и долго с ней беседовал. Маша ту беседу запомнила крепко-накрепко. Довбер прекрасно знал завод и людей, что на нем трудятся, к тому же он имел огромный опыт общественной работы. Без его советов трудно пришлось бы Маше на первых порах. Довбер Исакович обещал Маше всяческую помощь и поддержку, и Маша уже имела случай убедиться, что это были не просто слова, а с начальником отдела снабжения на заводе считались.
        Но – вот незадача – Довбер Исакович уехал в командировку в Воркуту по каким-то своим снабженческим делам. А Михайлов, директор завода, еще неизвестно, что за человек. По всему выходило, что хочешь-не хочешь, надо дожидаться Довбера, иначе все дело можно провалить. Лацис хоть и благоволит Маше, против директора не пойдет. Ко всему этому Миша наконец назначил ей свиданье, так что Урсуле пришлось несколько потесниться в Машиных мыслях.
        И все же не такой была Маша человек, чтобы просто сидеть и ждать. Может все же сходить к директору? А не расспросить ли дворника Михея? Говорят, он в войну сражался в одном партизанском отряде с Михайловым. Так это или не так, но директора он знал, это было известно всем.
        И пошла Маша к Михею.
        Михей прислонил метлу к бетонной ограде, достал пачку «Севера», неторопливо закурил.
        – Воевать-то мне с ним почти не довелось. Он к нам, вишь, осенью пришел, а воевали мы все больше летом. Который партизан зимой сильно воевал, обычно до осени не доживал. Ну, человек-то он неплохой, неплохой человек, зря на него говорить не стану. Однако мы с ним сильно не ладили, ругались все время. Сама посуди – два партизана в одной землянке, а кругом немцы.
        – А скажите, дядя Михей, как он, если его попросить? Да я не за себя – тут же спохватилась Маша – понимаете, подруге моей путевку не дают, а ей очень нужно.
        – А это как у него настроение будет. Иной раз он добрый, так отчего не попросить, можно и попросить, а другой раз и не подходи – разорвет, истинно разорвет. Фашисты-то его недаром боялись. Герой был! Народный мститель! Надумали как-то фашисты его среди зимы поднять – думали, с ним расправятся, так и всему отряду хана. Так уж он их всех переломал! Никто живым не ушел! И отряд наш все Михайловским звали, не по командиру, значит, у командира-то другое фамилие было, теперь уж и не упомню какое...
        Долго еще вспоминал Михеич славные дни. Ничего не добилась от него Маша, и пошла дальше. Видит, стоит столб, а на столбе объявление о приеме в техникум. Как объявление увидела, испугалась Маша, и домой побежала.
        Вечером Маша снова поехала в больницу. Алена явно шла на поправку, но была еще очень слаба. Под все еще свежим впечатлением рассказов доктора о капризных больных, Маша придирчиво разглядывала Алениных соседей, обнаруживая в них всевозможные недостатки. Маше вообще-то такое было совсем несвойственно, но сейчас она сильно переживала за подругу, и ей казалось, что сомнительное соседство может плохо сказаться на ее выздоровлении. К тому же потерялась цепочка – подарок Снежаны. Это казалось плохой приметой. И хотя Маша ругала себя за суеверие, тревога не проходила.

                                                                    8

        Маша часто бывала в парке. По вечерам здесь ярко горел свет, гуляли красиво одетые люди. Праздничное настроение не могли испортить ни мусорные контейнеры, выставленные прямо посреди аттракционов, ни фанерная вывеска над над каруселью, где вместо мягкого знака красовалась буква «ц». Маша однажды даже написала в местную газету, что пора наконец убрать контейнеры и исправить ошибку. Письмо отчасти напечатали – там, где речь шла о контейнерах, но даже после вмешательства газеты ничего не изменилось.
        В парке, как обычно, гремела музыка, крутились цветные колеса. У безграмотной карусели капризничал карапуз – дома ему пообещали прокатиться на лошадке, а когда семейство прибыло в парк, выяснилось, что на всей карусели нет ни одной лошадки. Родители, как могли, утешали чадо. Папа растеряно совал ему плюшевого лягушонка, а мама пыталась задобрить конфетой «Шишкин на севере». Маша с удовольствием осталась бы в этом шумном и веселом месте, тем более, что здесь было сколько угодно влюбленных пар, но Миша настоял на одному ему известной полянке в неведомом углу парка.
        Маша шла по темной аллее, недоумевая, зачем понадобилось Мише назначать свидание в таком глухом месте. Уж и не парк это был, а настоящий лес. Выкатилась луна, отчего кусты сделались еще темнее, а деревья угрожающе сдвинулись вокруг тропинки, в которую превратилась аллея. Страшно стало Маше. Сама не своя, бросилась она бежать по тропинке – где-то там ждет ее Миша, он спасет, защитит... Наконец увидала она поляну, а на ней, в лунном свете, одинокую Мишину фигуру. Но страх не оставлял ее. Робко вышла Маша на открытое место. Миша медленно повернулся в к ней, но лицо его оставалось в тени. Тут из-за елки косолапо выбрался Артур Карлович, а с другой стороны из кустов выглянул Довбер Исакович. Без чувств рухнула Маша на залитую лунным светом траву.

                                                                    9

        Колеса выстукивали бесприютную песню стальных магистралей. Бабушка сидела у окна, подперев кулачком голову, не то подремывя, не то погрузившись в забытье. Перед ее мысленным взором вереницей проходили лица. То возникал перед ней не пришедший с войны муж и словно хотел что-то сказать, но все не решался, то приходила дочь, которую десять лет назад унесла в клешне страшная болезнь. И вот теперь Маша... Бабушка по привычке вытирала платочком сухие глаза, в которых давно уже не осталось слез и все время что-то бормотала.

                                                                    10

        Бабушку съели прямо на вокзале.

                                                                    11

        На похоронах были одни медведи.