|
Вопрос о соотношении пространства и текста может представлять особый интерес вследствие того, что текст естественно
мыслится в пространственных категориях - когда, например, он
определяется как пространство различий, различенное пространство. Последняя
формулировка указывает, что
пространство это
не есть нечто внешнее по отношению к различиям, пассивно их вмещающее,
а, напротив, творится именно в актах различения. Текст есть результат экспансии различий "в никуда", сопровождающейся обширными территориальными захватами. Можно также представлять
себе текст в виде процесса,
разворачивающегося в некоем
присущем ему особом времени. В таком случае это - процесс расширения пространственной сферы текста, "раздвижки границ" (за которыми, как уже было сказано,
нет ничего). Такое расширение не грозит опасностью пересечения разным текстам - поскольку для них не может быть общего пространства. Наконец, можно говорить о
тексте как о части культурного универсума -
пространства всех существующих
в данный момент в данной культуре различий. Противоречивость последних двух подходов кажущаяся, поскольку они предполагают различное понимание того,
что есть текст. В первом случае текст - это часть целого, причем "размер" этой части -
величина неопределенная и зависит от успеха некоего предприятия, которое в
конечном итоге и оказывается этим самым текстом. Подробнее об этом я
писал в работе "Достижимый текст". Во втором случае текст равнозначен целой
культуре, агрегируя в себе все существующие различия и являясь абсолютной
реализацией всего потенциала, заложенного в тексте, как
он понимался выше. Весь культурный
универсум тогда оказывается необщим пространством всех различий, как должно
быть при первом подходе, а некой сверхреальностью, состоящей из
неслиянных, существующих независимо друг от друга вселенных, вместе с тем
"имеющих друг друга в виду", что-то вроде огромного
числа отражающихся друг в друге зеркал, каждое из которых - малая часть системы,
но в то же время содержит в себе ее всю.
Независимость их понимается не содержательно, а топически, как независимы,
к примеру, близнецы, каждый из которых
есть отдельное ego, каково бы ни было
при этом их внутреннее сходство.
Слово "пространство" применительно к тексту имеет еще одно значение.
Если мир есть реальность текста, если он вторичен по отношению к тексту (об этом - также в "Достижимом тексте"), то само физическое пространство есть порождение текста. Кроме этого общего физического
пространства каждый текст создает какое-то свое "пространство мира" иногда с довольно неожиданными свойствами, как, например, пространство в
дантовой "Комедии" (о чем можно было прочесть у Ю.М.Лотмана
в выпуске Трудов по знаковым системам, Тарту, 1986). Таким
образом оказывается, что в культуре сосуществует множество "пространств мира" - от самых причудливых до наиболее фундаментальных, связь которых с текстом фактически не осознается - как не
осознается вторичность мира относительно
текста. Такой взгляд на соотношение "текста" и
"мира", развитый нами в уже дважды упоминавшейся работе, представляется
наиболее глубоким. Он исходит из текста как последней (или первой,
как будет угодно реальности, с
которой только и может иметь дело человеческий разум как
различающая способность. Этот взгляд, идущий
"от текста", был нами назван "экритарным", в отличие от "наивной" точки зрения,
при которой
текст понимается как "описание" или отражение мира (в каких-то его частях), который
не зависит ни от какого текста,
а существует "объективно" и т.д.
Мы хотели бы иметь возможность различать два назначения
слова "мир", соответствующих двум различным подходам. С этой целью мы сохраним привычное
написание в тех случаях, когда подразумевается экритарное понимание.
Для наивной же точки зрения воспользуемся старой орфографией, будем писать
"мiръ". Это не исключает в дальнейшем формулировок типа
"мир как
реальность текста". Современное
написание, но без уточнения, выражает нашу "погруженность" в этот мир,
поскольку экритарная точка зрения провоцирует не отстраненное положение
относительно мира.
С наивной позиции и сам текст
есть нечто иное по сравнению с тем, что понимаем под
этим словом мы: не более чем цепочка знаков, последовательно описывающая
то, что имеет быть описанным. Такое
понимание есть результат своего рода гипноза, "завороженность" текстом. Исследователь, находящийся
на такой позиции и не признающий экритарной, подобен бесхитростному читателю,
отождествляющему себя с героем, а его приключения принимающему за рельность.
Встав на экритарную точку зрения, мы рассматриваем
мир как субстрат текста, который, однако, его не
исчерпывает: в тексте существуют многие
различия, делающие возможным мир,
однако ему не принадлежащие - своего рода пружины и растяжки, поддерживающие
яркие декорации. Кроме того,
исчерпанность текста миром означало бы их тождество. С
наивной точки зрения вся картина оказывается перевернутой: текст является принадлежностью мiра, который мыслится как мiръ, отчасти заполненный текстами.
Неполная наполненность в этом случае
есть следствие богатства и разнообразия мiра при некотором однообразии текстов
(см. название работы). Не занимая пространства мiра
(иная точка зрения, отождествляющая текст с материальным носителем уж
чересчyр наивна), они все же нахоядтся в каком-то к нему отношении,
подобно тому, как "идеи носятся в воздухе". Выбор точки зрения - наивной или экритарной - есть одновременнно выбор направления включений: текст в мiрђ или мир
в тексте. Однако и находясь на
экритарной точке зрения, признавая мир реальностью второго порядка, мы
все равно сталкиваемся с фактом наличия в нем текстов. Ситуация эта не представляет собой ничего необычного. В "Достижимом тексте" было уделено внимание подобным случаям, когдда объект
некоторого текста сам является текстом. Такой казус интересен
тем, что это - единственный случай, когда текст имеет дело с внеположным ему объектом,
то
есть объектом, не являющимся его
собственной реальностью. Отсюда следует, что всякий текст, о котором мы ведем речь, обнаруживая его в мире, обладает свойством как бы двойной объектности, поскольку является
еще и объектом
"нашей речи", то есть любого текста,
который обнаруживает его в мире, на чем, собственно, и держится его "помещенность" в мир.
Эта двойная объектность может
преодолеваться - если в "нашей речи" удается
разрушить отношение включенности текста в мир. Тогда обе объектности соединяются в одну,
поскольку то, что мы назвали "нашей речью" соединяется с универсальным текстом культуры (как общим
пространством различий) "по сю сторону" мира. Вообще, возможны три основных варианта - в зависимости от того, на что
направлены усилия "нашей речи" (стрелками обозначены отношения объектности):
В варианте I "наша речь" - наивная речь, не покушающаяся
на отношения, существующие в мiрђ,
поэтому здесь сохраняется двойная объектность. В варианте II "наша речь"
обладает высокой степенью рефлексии и тем самым возвращает себе подлинную природу текста, а себя - в лоно универсального текста
культуры. В варианте III "нашей речи" удается разрушить включенность текста - объекта в мир, при этом она не заботится о своей собственной сущности - род "экстравертированного" текста. Значок ... на схеме указывает на параллельное
существование текста и универсального текста культуры "вне мира".
Немного разобравшись в соотношении понятий "текст",
"мир" и "пространство", перейдем к понятию
движения.
С пространством естественно
связывается форма движения как
способ реализации этого пространства, его субъективизции, переживания и осознания. Много ли знали бы мы о обыкновенном физическом пространстве, не имей мы возможности движения в нем? При этом нет необходимости "обихода" всего пространства - поскольку именно устройство eго определяет соответствующую форму движения, и познанию пространства служит не то, что мы увидим во время странствий, ибо увидеть мы
можем не само пространство, а только то, что в него помещено (если оно таково, что вообще допускает нахождение в себе
чего-либо), а сам способ движения. Отсюда, в частности, следует, что пространство может обладать только одной формой движения. Следует заметить -
во избежание недоразумений, - что
под движением мы понимаем реализацию соответствующей
способности разумного существа (для чьей различающей способности и
значима только система чистых различий, сиречь текст). Только к
такому движению применимо определение его как
актуализации пространства [1].
Поэтому использование слова "движение" по отношению к предметам является, строго говоря, метафорой.
Всякое движение в пространстве текста глубоко структурно.
Оно приводит в действие все его части, все имеющиеся в нем
связи. Каждый акт движения в
пространстве текста приводит
к полному его переструктурированию, однако парадокс заключается в том, что мы имеем все тот же самый текст. Примером может служить историческое движение внутри текста, то есть изменение нашего культурно-исторического возраста относительно определенного текста. Полное переосмысление здесь очевидно, одно тянет за собой другое, невозможно говорить, что
одно читается сейчас иначе, а другое - совершенно также, как
тому ...ста (...сот) лет назад. Тем
не менее, текст остается суверенным и тождественным себе. Вообще, относительно
текста всегда верны оба крайних суждения -
а) Текст всегда остается тождественным себе.
б) Текст никогда не тождественен себе (в чем находит выражение бесконечность как природа текста).
-
но никогда никакие промежуточные, компромиссные. Этот
парадокс (я имею в виду именно историческое движение) послужил
темой рассказа Борхеса "Пьер Менар, автор "Дон Кихота".
Можно сказать, что пространство текста - предельно заставленное, в нем не остается свободного места для внестурктурных путешествий и развлечений. Пространство же мiра, напротив, подобно
пустыне. Из любого места можно двигаться в любом направлении, не затрагивая при этом самого пространства, сотавляя его безразличным по отношению к бороздящему его каравану [2].
Если нам и приходится считаться с какими-то улицами и площадями, то это связано с добровольным принятием на себя каких-то ограничений, поскольку площади и улицы не входят в структуру пространства (хотя именно она делает их возможными), и
теоретически мы бы могли двигаться сквозь них. Другими словами, мы
опять-таки имеем здесь дело с
вторжением в мiръ некоего текста.
Мир беднее того, что есть в
тексте уже потому, что он является субстратом текста, не
обладая, как уже говорилось, многими из тех оппозиций, которые делают его возможным: углубленный логический анализ любого высказывания о мире (мiрђ) обязательно приходит к оппозициям "не от мiра".
В предыдущих работах нам приходилось говорить о том, что
текст воспроизводит свои нижние уровни на более высоких, что
позволяет делать какие-то выводы о
глубинных структурах на
основании анализа более обозримых верхних этажей. Объяснение этому лежит в единстве
природы и текста - природа оппозиций на всех его уровнях. В то же время само функционирование системы текст - язык таково, что на каждом уровне происходит нечто вроде вытеснения или же сжатия всех предыдущих, и каждый раз все начинается так, как будто различное пространство не
существует и оппозиции пытаются выдать себя за первооппозиции,
не замечая (именно на данном уровне), что они на самом деле действуют в различенном
пространстве. Как следствие этого, текст, так сказать, забывает о мире:
сталкиваясь с ним, он ведет себя так, как если бы
мир был чем-то внешним по отношению к нему и он его "впервые видел".
Однако, за спиной идет перемигивание с миром. Выработанный тон по отношению к тексту как к чему-то одушевленному (в том числе и употребленное слово "вытеснение") не случаен, текст
подобен человеку, его психическое устройство и текст во многом схожи, а анализ текста близок к психоанализу (см. примечание [1]). Естественно, что мир, будучи вытесненным, становится при встрече объектом чего-то вроде невротической реакции. На каждом уровне текст обнаруживает пустынность мира и
проявляет по отношению к нему свою агресивность, стремясь во
что бы то ни стало заполнить обнаруженную пустоту.
Для художественного текста традиционны
требования к дополнению мира, принимающие
форму законов композиции в широком
смысле: большая против обычной
заполненность мира воспринимается как композиционная завершенность
самого текста.
На
то же направлены и некоторые из трудноформулируемых требований вкуса. Ситуация меняется в нынешнем веке, когда пришедшее к осознанию (в том или ином виде) недостаточности мiра заставляет в некоторых случаях отказываться от его достраивания средствами текста. Более того, переживание этой недостаточности иногда становится мощным источником вдохновения, чему пример Иосиф Бродский.
На ум приходит "Посвящается
Ялте" из сборника "Конец прекрасной эпохи", хотя из прежних его стихов и поэм практически все говорит о том, что в
мiрђ нет ничего из того, что мы в нем
ценим.
Реалистический роман прошлого века - высшее достижение в деле симуляции "описания мира". Полнота пространства текста здесь предельно замаскирована, также кажется абсолютно прозрачным, или, используя
пространственную же терминологию, совершенно плоским, лишенным
собственного объема: весь объем, вся
наличная полнота принадлежит описываемому мiру. Чем менее
прозрачен текст, тем более мир текста
обнаруживает свою зависимость от пространства текста, и в дальнейшем все более в
нем растворяется, утрачивая свою
автономность. При этом вопрос о степени наполненности
мира теряет свою классическую
однозначность, поскольку мы не
можем определенно сказать, относится ли
обнаруженная нами деталь к миру текста - в
таком случае она является предметом его повышенной заполненности, или же это - принадлежность самого текста, тем с большим правом мозолящая нам глаза,
чем менее прозрачен текст. Текст стремится скомпрометировать мiръ и за счет него
самоутвердиться в качестве текста. На первый взгляд, в схему не укладываются
романы Набокова, где предельная заполненнность мира сочетается с высокой степенью его
автономии
при крайней непрозрачности
текста. Однако автономность эта
кажущаяся, она - результат искусственных ухищрений, легко
может быть разрушена без особого вмешательства в текст.
Граница мира и текста и здесь оказывается неопределенной,
поскольку мы не можем с
уверенностью сказать, исчерпывается ли
мир, к примеру, "Лолиты" тем, что подсовывает нам в качестве такового автор.
А тот фoкус, что проделан в "Приглашении
на казнь", заставляет склоняться
к отрицательному ответу.
Если же мир "Лолиты" - не тот, что мы за него принимаем при
рассеянном чтении, если он шире,
загадочнее, если он скрыт, то его растворенность в пространстве текста становится
необходимой.
Мир беден во всех своих
аспектах и вряд ли можно перечислить все направления, в
которых идет достраивание, однако имеет смысл назвать
хотя бы некоторые из них. Это - детерминизм, телеология, ритуал, различные формы
грамматической упорядоченности и, наконец, пространственное
(предметное) дополнение. На
последнем мне бы хотелось остановиться.
Наиболее массированная атака против пространства - градоустроительство.
Не будучи в состоянии увеличить заполненность пространства только
за счет концентрации вещей, мы нашли выход: иерархию громоздких
предметов. Попробуем дать краткое описание основных уровней этой иерархии.
1. Уровень зданий. Это -
центральный уровень, от которого можно двигаться вверх и вниз.
Это место в структуре города аналогично положению слова в языке.
Слово - достаточно автономный объект, входящий в различную структуру и обладающий
в то же время собственной структурой.
Вместе с тем оно неустойчиво, может легко
распадаться, и тогда элементы его внутренней структуры переходят в
синтагматические отношения,
или
же наоборот, синтагмы могут иногда превращаться в слово.
Поэтому слово важно не как самостоятельная форма,
в качестве несколько произвольной точки концентрации действующих
отношений, дающей возможность отчета "вверх" и
"вниз". Здания, как и слово в языке, связаны с оппозицией внутреннего и внешнего, вследствие чего устройство города распадается на внутреннее по отношению
к зданию и внешнее - "состоящее из зданий". Так же как и слово,
здание является не вполне устойчивой формой. Случается, что на одно здание навешано несколько номеров, что свидетельствует о сепаратистских устремлениях его частей, которые иногда
стимулируются и архитектурными средствами. С другой
стороны, несколько зданий могут
обнаружить тенденцию к срастанию, чему способствуют, к примеру, переходы - подземные и висячие.
2. Уровень улиц и площадей - первый уровень организации зданий. Здесь основная позиция - это позиция линейной направленности улиц и исходящая от центра организация площадей, с
чем связана оппозиция официального-частного. Площадь с ее центроориентированной организацией и ограничивающими рамками связана с идеей авторитарности, несвободы. Именно площади служат для размещения символов власти и официоза и именно на них
совершают акты узаконенного насилия (в отличие от уличного незаконного насилия,
которое есть все же проявление свободы). Улица же выражет идею свободы (частного) по отношению к площади, но при этом содержит оппозицию свободы/несвободы целиком (такое отношение между двумя различными оппозициями является обычным -
вследствие изначально присущей
им несимметричности, о чем было писано в "Достижимом тексте"). Направленность улицы символизирует принуждение, однако
устройство улицы предполагает возможность двигаться против
ее направления, что открывает второй член оппозиции - свободу. Пословица о дорогах, ведущих в Рим, выражает имперскую идею, но и те же
дороги ведут и прочь от Рима. Как правило, направленность выражена более определенно, если улица выходит на площадь, и тогда означенная оппозиция вольно
и убедительно располагается вдоль этой улицы. Интересно
отметить, что, хотя митинги и всякого рода манифестации устраиваются скорее на площадях, чем на улицах, называются они все
же уличными. А выражение "площадная брань" заставляет задуматься о диалектической связи крепкого слова с государственным насилием.
3. Уровень "концов". На этом уровне пространство города распадается на замкнутые области, переходы между которыми сопряжены с пересечением неких границ. С этим делением связаны оппозиции типа свои/чужие (не обязательно в своем крайнем
- стенка на стенку - проявлении). Фраза "Вы не из нашего района" позволяет ощутить реальность этого уровня лучше теоретических рассуждений.
4. Вместо этой цифры должна бы стоять "-1", за нею "-2" и т.д. Однако мы не станем описывать уровни организации города, идя внутрь здания, тем
более, что описание внешнего устройства далеко от какой бы то ни
было полноты: мы, к примеру, ничего не сказали о таких важных элементах города, как парки и фонтаны, или об
особенностях городов, расположенных по
обе стороны реки. Не было ни слова о
том, как отражается в
структуре города его история. Цель наша состояла в демонстрации самого подхода.
Отметим
только сотообразные ячеистые образования, заключающие в себе обитателей города-рифа с их специфическим городским сознанием защищенности-затерянности, чем
отчасти удовлетворяется потребность души в абсолютной прозрачности, которая позволяла бы ей оставаться неузнаваемой
и неидентифицируемой. Не исключено,
что эта потребность не
есть свойство души как таковой (мы
хотели бы, исходя из общих принципов, видеть
душу, лишенную извне определяемых свойств), а только реакция на посягательство текста. Аналогичное "свойство" присуще тексту, что, мне кажется, известно каждому литературоведу. Если
это так, то феномен города является связанным с фундаментальными свойствами текста,
что
подтверждает бывшее у меня и прежде подозрение о его архетипичности. Другое косвенное подтверждение этого я обнаружил в рассказе Борхеса "Бессмертный", где описан город, лишенный прагматической функциональности, чьи обитатели переселились в
пещеру. При этом сами они до такой степени погружены в себя,
что перестали воспринимать внешний мiръ.
* * *
Мир, определенный нами как бедный, все же чем-то обладает - на всех уровнях: от элементарного бинаризма до предметов, способных заполнять пространство и - параллельно - форм пространства и типов времени.
Каждый текст сражается с пустотой в одиночку. Что бы он ни доcтавлял миру - от бинарных оппозиций
до локальных форм телеологии и сплошной основы
причин и следствий взамен такой редкой паутины, что существует за пределами текста, это,
как правило, не сказывается на той
форме мира, которая существовала до
него. Однако, все перечисленное вносится текстом в дополнение к тому,
что уже есть. Что касается предметов, то их обилие, как мы уже говoрили выше, ничего не меняет, поэтому текст сосредотачивается на
самой предметности. При этом
дополнением служат как гипертрофированные предметы - когда предмет делается агрессивным
по отношению к пространству, вторгается в его структуру, так
и различные акции по устранению, размыванию предметов, хотя бы потому, что за этим стоит деформация универсальной предметности, а кроме того, такие "смягченные" типы предметности как-то влияют на мир - либо вносят в него новое состояние, либо усложняют
пространство мира (снова вмешательство в
структуру), а иногда открывают новые
оттенки в связи причин
и следствий. Хотя приходится признать, что универсальный тип
предметности есть самый скучный и неинтересный, он все же
принадлежит "достоянию мира", каким бы скудным оно нам ни казалось. Однако бедность мира - одновременно свобода текста от мира (и это остается верным, замени мы мир на мiръ), и с позиций беспредельности текста даже эта бедность кажется избыточной. Так как возможно не признавать за текстом
право на бесконечность, то остается один выход: "достояние
мира" следует отнести на счет
некоторого общего для нас всех текста, погруженностью в который и объясняется отказ
миру в абсолютной нищете. Выше говорилось, что осознание бедности мира может стать источником вдохновения. Возможно, что
познание мира в его нищете станет задачей литературы будущего. Но остается ли такая
литература литературой? Не предстоит ли произведению превратиться в сакральный текст?
Трудно ответить. Трудно говорить о будущем. Можно только утверждать, что литература нищеты никогда не будет нищей литературой: минимализм и все ему подобное происходит из глубокой
несвободы от мiра. Нищеты мира достоин только тот текст, который все берет на себя.
Но, может быть, все уже было,
и мы только утратили понимание этого, как утратили многое на нашем странном отрезке истории.
|