|
В мире нет справедливости. Рожденный
глухим никогда не услышит, как шумит море. Совершивший невозможное гибнет под
ударами судьбы. Тот, кто спит надо мной, никогда не найдет под нарами доллар.
Я ни разу не говорил с ним. Когда я
ухожу на работу, он еще спит, возвращаясь, я застаю пустые нары. Мне никак не
удается встретить его приход, бодрствуя.
Я засыпаю, и мне снится работа, я снова
вижу блестящие от пота спины, бугры мышц перекатываются под смуглой кожей. Над
спинами свистит бич. Грубые окрики надсмотрщиков во сне сплетаются в
музыкальные узоры. В них скрыт какой-то смысл, его непременно надо разгадать,
но работа не ждет и бич свистит над моей спиной.
Не каждому суждено найти доллар под
нарами. Большинство из нас так и уходят, не найдя своего доллара, но пока не
придет время освободить нары, мы продолжаем надеяться. У того, кто спит надо
мной, такой надежды нет.
Бич свистит у меня над головой и иногда
опускается на мою спину – это заставляет меня работать лучше. Бич причиняет
боль, но это правильно, так и должно быть, потому что работа – основа всего.
Если бы не работа, некуда было б уходить утром и неоткуда возвращаться в конце
дня. Это – то, немногое, что я знаю и в чем я уверен, потому что кругом слишком
много непонятного. Вокруг меня стоит лес загадок, и по его ветвям скачет
обезъянка моей мысли.
Почему я никогда не встречаю на работе
тех, чьи нары стоят рядом с моими? Случается, я узнаю кого-то, с кем работал
когда-то в далеком прошлом, но те, кто живет вместе со мной – все они работают
где-то в другом месте, я даже не знаю где. А знаю ли я, где работаю сам?
Чем отличаются от нас те, кто держат
бич? Может быть, они – такие же, как мы? Может, когда-нибудь я выйду на работу
и вместо привычной мотыги в мои руки вложат бич? Буду ли я хорошим
надсмотрщиком? И смогу ли после этого вернуться к своему привычному труду?
Среди нас, таскающих камни и мотыжащих землю, никогда не встречал я тех, кого
прежде видел с бичом. Но не это беспокоит меня больше всего.
Я непременно должен узнать, как
работает тот, кто спит надо мной. Неужели и над ним свистит бич, когда он
наклоняется за новым камнем или рвет из земли жесткие корни, грозящие задушить
беззащитные ростки полезных растений? А может, он из тех, в чьих руках бич?
Было время, когда я так и думал, но теперь у меня все больше сомнений в этом. В
последнее время я склоняюсь к мысли, что он знает обо мне больше, чем я о нем.
Мне кажется, что он даже знает, куда ухожу я на работу, и, уж конечно, ему
известно, почему мы, соседи по нарам, не встречаемся на работе. Было бы это
первым, о чем я спросил его? Должно быть, есть что-то более важное, но я не
знаю что. Может, встретившись с ним, я растерялся бы и вовсе не знал о чем спрашивать,
или, того хуже, заговорил бы о какой-нибудь ерунде, о пустом, о том, что не
имеет никакого значения? Я твердо помню, что мне надо узнать прежде всего:
где работают те, чьи нары стоят рядом с
моими;
придется ли мне когда-нибудь взяться за
бич;
какую работу делает тот, кто спит надо
мной.
Может, это и есть самые важные вопросы,
и получив на них ответ, я смогу задать много других, и тогда яснее станет все,
что меня окружает. Но есть еще один вопрос. Я знаю, что ответ на него не
принесет никакой ясности, и все же я хочу знать его. У меня такое чувство, что
без него все, что когда-нибудь откроется мне, не будет иметь никакого смысла.
Что с того, если я узнаю названия всех растений вокруг, но буду по-прежнему
плутать в их зарослях? Только хватит ли у меня духу задать этот вопрос? Иногда
я утешаю себя мыслью, что сам разговор неизмеримо важнее любых вопросов,
которые могут прийти мне на ум. Но я в это не очень верю. Может быть, это
справедливо для всех вопросов, кроме этого единственного, который не способен
ничего прояснить: как может жить тот, кто спит надо мной, без надежды найти под
нарами доллар?
В тот день, когда я нашел под нарами
доллар, я вернулся с работы позже обычного. День выдался трудным. Камней было больше
обычного, и они были такими крупными, что на край поля их приходилось катить, а
с некоторыми и вовсе было не справиться в одиночку. Мы помогали друг другу.
Чаще обычного свистел над нами бич, и чаще обычного опускался он на наши спины.
Но мы очистили это поле от камней и уже перешли на другое. Как обычно, работа
окончилась неожиданно. Люди разгибали спины, кто-то выронил из рук последний
поднятый камень. Я плохо помню обратный путь – я всегда его плохо помнил. Столь
привычные нары обещали блаженный отдых до самого утра.
В который раз я мысленно возвращаюсь в
тот незабываемый день. Я пытаюсь восстановить в памяти каждую секунду самого
важного дня в моей жизни. Почему я не упал на нары, едва добравшись до них?
Такое нередко случалось и в более легкие дни. Что заставило меня, несмотря на
усталость, склониться к земляному полу, утрамбованному до гончарной звонкости?
Почему я замер в этой неудобной позе? И почему, склонившись, переводил я взгляд
с одних нар на другие, и все никак не мог решиться заглянуть под свои?
Я пережил главный день в моей жизни, и у
меня нет причин жаловаться на судьбу. Я не знаю, доведется ли мне когда-нибудь
встретиться с тем, кто спит надо мной, но я буду ждать этой встречи и надеяться
на нее до тех самых пор, когда придет мое время освободить нары.
|