|
ДЕРЕВЬЯ
I
Деревья. Деревья. Деревья.
Деревья. Их корни. Их ветви.
Деревья. Кора и деревья.
И корни. И сучья. И ветви.
Растут у нас за спиною,
глубоко под нами их корни,
они отнимают пространство,
которое наше по праву.
Деревья нас вытесняют.
Они разрушают строенья,
по стенам змеятся трещины,
они сдвигают предметы,
те, что из самых тяжелых,
какие не надо бы трогать.
Стоять им — не меньше движенья,
не больше, чем мыслить и падать.
Деревья. Их ветви. Их лица.
И корень — видение кроны.
И крона — преданье о корне.
И птицы без права на вечность.
Деревья толпятся гурьбою,
им только б пространство для жизни,
они сквозь асфальт прорастают,
так вот оно и бывает:
вначале неровность, холмик,
трещина, малый кратер,
потом дрожит заостренный
хищный зеленый росток,
а после — кора и корни,
стремленье к пустынному небу,
висящие с неба корни
над черной дырою земли.
Если срубить случится
дерево, что бывает,
оно обернется руной,
их двадцать было четыре,
но дальше их сделалось больше,
они обзаводятся точками,
их линии более плавны,
они иногда сливаются,
что их и узнать невозможно,
нам с ними намного проще,
но от погибших деревьев
в них нет почти ничего.
Деревья. Призраки. Руны.
Борозды в камне. Руны.
Деревья. Камни. Могильник.
Деревья. И руны: «Я, эриль...»
Кто там стоит за спиною,
подняв узловатые руки,
кто стоит за спиною
и держит ладони у глаз.
Кто склонился над ухом
и имя пытает, имя,
когда промолчать невозможно,
и невозможно солгать.
Треск ломаемых сучьев,
треск сгорающих бревен,
треск свинцового града,
пенье серебряных пуль.
Пенье все ближе, слышнее,
шесть их свое отпели,
и ливень свинцовый хлещет
и хлещет по черной листве.
Ночь неблаженные эти
селенья осыпет дробью,
в каждом птичьем теле
плавает капля свинца.
Деревья не плачут о ближнем,
родства деревья не знают,
им братство вроде неволи,
а равенство — хуже братства,
деревья чужды всему.
Умея владеть и править,
они и соседства не ищут,
но лес — не собранье бывших,
он — способ не делаться выше,
уменье торчать, при котором
дерева не сыщешь.
Он связан согласным гуденьем,
единой системой сосудов,
сквозным протеканием соков
сквозь видимость елей, кленов,
сквозь морок стволов различных,
где корни — лишь видимость Корня
и кроны — лишь образы Кроны,
и в кронах жильцы на птичьих
правах. Их малые смерти. Их голос.
Летать, как известно, опасно,
а воздух — преддверье ада,
и что там порой происходит,
того нам знать не дано.
Но птицам довольно работы
С их щебетом, щелканьем, свистом,
они что «Свободу» глушат
вопли отверженых душ.
К небу им не подняться
с каплей свинцовою в сердце,
и не спуститься на землю —
словно бы проклят навеки
птичий мелкий народ.
Только что в кронах, в кронах,
там они сложат крылья,
там они прячутся ночью,
там их воздушный дом.
Ветви. Воздушные токи.
Птичьи селенья. Птицы.
Кроны иссечены криком.
Полночь стреляет влет.
II
Что я все режу руны,
что для деревьев память —
о тех, чьи стволы изрублены,
чьи сучья сгинули в пламени.
Искать развеяный пепел,
оплакивать пни вдоль дороги
и принимать за слезы
прозрачные капли смолы —
деревьям — какое дело,
одна их забота — вечность,
а здесь предо мной лишь руны
«Поющая... птица... погиб он
коварною смертью» и дальше:
«Я, Храбнар, здесь схоронил сына...»
Скорбеть о деревьях в пустыне,
чертить на песке о прошедшем,
сложить костер под утро,
и сыпать песок на золу.
Я помню, как рубят сучья,
тянувшиеся к небу,
и как стволы истлевают
в тучных объятьях земли.
Деревья. Стволы осужденных.
Обтесаны ветви по локоть.
Земля. Над землею и выше
Деревья. И корни. И кроны.
Священные эти бревна
пожрет взбесившийся пламень.
Но небо не примет жертвы,
земля не примет костей.
Кости с каждым годом
будут белей и белее,
что лет через десять станет
больно на них смотреть.
А через столетье такое
пойдет от них сияние,
что будут светиться сквозь землю
кости, пугая людей.
Но хватит про кости. Души же
свеченье едва различимо,
душа о корнях не помнит,
не помнит о тех временах,
когда повторять училась,
как эхо, что rad — дорога,
по буквам, что naud — нужда.
Какой там — аr — срок отпущен,
hagall — град — хлеба повыбьет,
и — logr — вода прольется,
и станет — iss — льдом.
Есть и другие руны,
thorn — это все что проколото,
feoh — это все что отымется,
ass — кому все отойдет.
Дерево чертит ветвями
планы захвата власти,
трактаты о ликвидации
форм эфемерной жизни,
о всем, что было и кончилось,
о будущем чертит, о будущем,
круги рисует в воздухе,
под небом о смерти свистит.
Земля. Над землей деревья.
Простертые ветви. Сплетенье
Корней под землею. Сцепленье
Рук и корней. И тел.
Земля. Это время неслышно
проходит сквозь корни, сквозь ветви,
сквозь бредни деревьев, сквозь сети,
поют в небесах провода.
Стволы уносит потоком,
река берега размывает,
и кто-то корнями вцепился
в покрытый хвоей песок.
Те, кто стоят поодаль,
Глядят как проносит мимо
то ветви, полные листьев,
то корни с комьями глины
неспешно, как в долгом сне.
Поток чем дальше, тем чище,
тем холодней, прозрачней,
течение все сильнее
и небо распахнуто вширь.
Деревья стояли лесом,
сплетясь, оборону держали
в густых боевых порядках
и были убиты все.
И вот, обелиски деревьев,
столбы, стоят вдоль дороги
и их провода о битве
несут запоздалую весть.
Над ними крошится воздух,
пространство готово распасться,
и оттого натянуты
провисшие их провода.
Висеть им — не больше чем падать,
не меньше чем жить, не меньше
чем память о мертвых. Их кроны
ночами светлей неба.
Падения страх не больше
чем счастье висеть над бездной
без памяти, без заботы,
не зная где верх, где низ.
Закон всемирного отторженья
телам придает ускоренье
свободного только висенья —
не удержать распад.
Листьями, мхом и хвоей
заложены трещины мира,
пространство все больше ветшает
и меньше его с каждым днем.
Если приходят в полночь,
если зовут по имени,
если к утру уходят,
если уводят с собой,
значит что не о чем спрашивать,
что имя было известно,
что просто приходит время,
время сдавать дела.
Что было? Жизнь? Деревья?
Деревья. Столбы и дорога.
Висенье в пустыне воздушной.
Столбы. Проводов кудель.
Вот так ли — висеньем закончить —
не в нем ли одном пространство?
Или в той ртутной капле,
что бьется где-то внутри?
Быть может, что в ней — начало
того безумного счета
который ее прошивает
булавками трех осей.
Так что же они обещают
ценою распятого пульса?
Висенье? Пустыню? Дорогу?
Столбы? И свободу. И жизнь.
23/2/88
|