Часть 1.
Тамбовский волк*
(рассказ Николая Васильевича
Борзова о своем отце)
Не на равных играют с волками
Егеря - но не дрогнет рука, -
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка.
(Владимир Высоцкий,
«Охота на волков», 1968 г.)
Крестьяне
Наше село Покровское стояло в
самом сердце России в трех верстах от губернского центра. Поселение образовалось
в середине XIX века путем перевода жителей перенаселенной Покровской
однодворческой слободы города Тамбова на свободные пригородные земли. Этот
исторический факт, вероятно, означает, что мои предки были жителями города Тамбова, а
потом превратились в крестьян, а не наоборот! Во время описываемых событий это уже
было достаточно большое село со своей церковью (Покрова Пресвятой Богородицы).
Покровское раскинулось по
берегам неширокой, но глубокой речки Паники1. Она впадала в большую реку Цну, на
которой стоит город Тамбов. Вода в речке была чистая: на дне били ключи, и мужики их
регулярно чистили. Здесь водилась хорошая рыба. По берегам росли огромные ветлы,
с которых ребятишки любили нырять в воду. В праздники на берегу устанавливали
большие качели, на которых качались взрослые. Вокруг села все поля да луга, а за Гаем
начинался дубовый лес (дубрава). В лесу водились птицы: свиристели, дрозды-рябинники,
совы, поползни, соловьи, зяблики и сойки. Земля здесь черного цвета, очень
плодородная – чернозем. Из Тамбовской губернии Россия вывозила по рекам зерно и хлеб на экспорт.
Крестьянская изба конца XIX в. мало, чем отличалась от сельского жилища века предыдущего. Дом бедного
крестьянина – это тесная ветхая лачужка, да хлевишко, в котором есть одна лишь коровенка
и три – четыре овцы. Бани, амбара и овина нет. Большую часть комнаты занимала
печь, служащая, как для обогрева, так и для приготовления пищи, во многих
семьях она заменяла баню. В каждой избе – стол и лавки вдоль стен, иная мебель
практически отсутствовала. Не во всех семьях имелись скамейки и табуретки. Спали обычно зимой
на печах, летом на полатях, а то и на полу. Чтобы было не так жестко, стелили солому,
которую накрывали дерюгой. В конце XIX века зажиточные крестьяне в деревнях все чаще
стали строить каменные дома. Их крыли соломой, реже дранкой. У зажиточного
крестьянина всегда новая просторная изба, несколько теплых хлевов, в которых помещаются
2-3 лошади, три - четыре коровы, два – три теленка, два десятка овец, свиньи и куры.
Есть баня и амбар.
Но вот пришла беда-революция,
и край наш пришел в запустение. Ветлы срубили, ключи засорились, потому что их
некому стало чистить, а речка ушла в землю и превратилась в зловонное болото. Церковь
порушили.
И ни церковь, ни кабак –
Ничего не свято!
Нет, ребята, все не так,
Все не так, ребята!
(Владимир Высоцкий, «Моя цыганская»)
Мы жили в каменном доме2. Все окна выходили на улицу.
Перед домом - палисадник с колодцем, отгороженный от
улицы забором, а через дорогу амбар без окон и передний огород до самой речки
(примерно сто метров). Своей бани не было, мылись в общественной. За домом находились
хозяйственные постройки для скота и надел земли шириной 30 метров, а вдоль нужно идти
десять
минут пешком, в общем с гектар. Семья еще арендовала землю у тех, кто работал на
заводе. В
поле выращивали просо и картошку, а на огороде огурцы, лук и редиску. Держали лошадь,
корову, овец и кур. В общем, жили тесно и небогато, но трудились и милости не просили
– типичная семья середняков, которые в ту пору составляли больше половины
хозяйств.
Улица Заречная шла вдоль речки
по ее низкому берегу. На противоположном высоком берегу раньше стоял длинный
барак, в котором хранили глину для изготовления горшков и кирпичей. Поэтому весь тот
район назывался Горшешка. От
нашего дома влево через двадцать дворов через речку
перекинут мост. От моста за четверть часа можно было дойти до ТВРЗ (Тамбовский
вагоноремонтный завод), а дальше город. Вправо на таком же расстоянии от нас проходила
Большая дорога, а за ней улицы Козинка и Дубрава3. От этого места через полчаса пеши (то есть, пешком) открывался Гай, то есть, большой луг, где устраивали торг, а на
праздники были гулянья, водили хороводы, и мужики бились в кулачных боях до первой крови.
У моей бабки Надежды Федоровны
было трое детей: Михаил, Василий (мой отец) и Мария (моя тетка и крестная).
Про деда Прокопия (разговорный вариант Прокофий) мне ничего неизвестно. Согласно
справкам Государственного архива Тамбовской области от 09.06.2000 г.,
«в Коллекции метрических книг
церквей Тамбовской губернии, по частично сохранившимся метрическим книгам Покровской
церкви г. Тамбова /с. Покрово-Пригородное входило в приход Покровской церкви г. Тамбова/ за 1857-1860 гг. сведений о
рождении Борзова Прокофия не имеется».
«в Коллекции метрических книг
церквей Тамбовской губернии, по частично сохранившимся метрическим книгам Покровской
церкви г. Тамбова /с. Покрово-Пригородное входило в приход Покровской церкви г. Тамбова/ за 1883-1885 гг. сведений о
бракосочетании Борзова Прокофия с Надеждой Федоровной не имеется».
Если метрические книги
сохранились «частично», то мы не можем быть уверенными, что таких записей не было вообще.
Про Надежду Федоровну тоже не
удалось ничего выяснить. Согласно другой справке того же архива от 13.07.2000,
«без указания фамилии
исполнение запроса о рождении Надежды Федоровны за 1857 г. не представляется возможным».
Запрос делали по 1857 году,
потому что Надежда Федоровна умерла в 1933 г., когда ей исполнилось 76 лет.
Маловероятно, чтобы Надежда
Федоровна была «игривая». Проституток в деревне не водилось, а внебрачными
связями грешили обычно солдатки, которых было всего несколько человек. Эти женщины редко
заводили детей, потому что сельская община это не одобряла, хотя прижитые солдатками дети
в зрелом возрасте признавались и точно так же наделялись землей, как и другие члены
общины. К тому же, трудно себе представить, чтобы семья и соседи ни разу не обмолвились
бы о таком факте, если бы он имел место, особенно если вспомнить, как семья относилась к Надежде Федоровне.
Прокопий умер, скорее всего,
еще в XIX веке в возрасте до сорока лет
(ориентировочно в 1895 году). Косвенным
доказательством ранней смерти деда служит тот факт, что в семье о нем никогда не упоминали.
Младшая дочь Прокопия родилась в 1892 году, когда старшему сыну Михаилу уже исполнилось
восемь лет; следовательно, он мог что-то помнить, но он ничего не рассказывал про
своего отца. Одно можно сказать наверняка: Прокопий умер до женитьбы детей и раздела
имущества (1907 год). Семья лишилась главы в очень трудное время, и это сыграло роковую
роль. События стали развиваться по другому сценарию. По обычаям того времени, после
смерти главы семьи (большака) вся власть и авторитет в семье переходила в распоряжение
семьи, а большаком становился его сын, брат, реже вдова. Итак, Прокопий рано умер, а его
старший сын был еще маленький, поэтому в нашей семье хозяйством распоряжалась
Надежда Федоровна (большуха). Это была властная женщина. Она имела большое влияние на
детей, особенно на Михаила, вечно вмешивалась в их дела и вносила раздор. Одной фразой
она умела снова разжечь тлевшую ссору между сыновьями. Михаил никогда не перечил
матери. И то сказать: оба практичные эгоисты, они хорошо понимали друг друга. Василий
держался более независимо, хотя и был на три года младше. С 1900 по 1907 мой отец
работал по найму: четыре года пас лошадей у двух хозяев и три года работал в кирпичном
сарае, потом еще три года работал на станции Тамбов грузчиком, а последний год перед войной
трудился возчиком на мельнице господ Егоровых. Тогда очень многие крестьяне занимались
отхожим промыслом, что давало дополнительный заработок.
1907 год стал знаменательной
вехой для всей семьи. Михаил женился на Груше Бирюковой (Ерминой♣),
а Василий взял в жены Анну Григорьевну Лукошину из крепкой крестьянской семьи с Дубравы.
О ней известно мало, видимо, она была замкнутая. Известно только, что никто не мог
сказать о ней худого слова; говорили, что она работящая (это высшая похвала в деревне). У
нее было две сестры и два брата, Сергей и Иван. Надежда Федоровна относилась к ней
хорошо, называла ее Оней, ставила в пример Лукошиных, а Ерминых ругала. Мария в том же
году вышла замуж за Дмитрия Голутвина и ушла в дом к свекру. У отца Дмитрия было
шестеро детей. Они все жили на нашей улице двадцать дворов от нас. За месяц до
свадьбы дочери Надежда Федоровна сказала: два волка в одной норе не живут, и произвела
раздел имущества. Сама ушла жить на кухню с Михаилом, а горницу отдала «Васятке».
Палисадник перед домом тоже разделили пополам забором с калиткой. Из-за этого семейный
колодец оказался на половине у Михаила, и мы потом ходили к ним за водой.
Василию досталась левая
половина (три окна), если смотреть с улицы; внутри две комнаты: маленькая кухня с
печкой и горница. В правой половине (большая часть кухни) жила Надежда Федоровна и
Михаил с семьей. Кухню разделили таким образом, что половина печки оказалась у
нас, а половина у дяди Михаила. На печи спали Надежда Федоровна и маленькие дети.
Детей все прибавлялось, и старшие спали на полу на волосяных тюфяках. Горница
была на один метр больше, зато земли Надежда Федоровна отрезала себе с Михаилом полосу
на метр шире. Это кажется вполне справедливым, ведь она сама тоже имела долю, и
ушла жить к старшему сыну не Христа ради, но все равно между братьями по этому поводу
часто возникали ссоры. Надежда Федоровна еще подливала масла в огонь,
говоря: Васятка не ошибся, взял в дом богатую да умную, а Ермины всю жизнь дураки!
В июле 1914 года Россия
объявила всеобщую мобилизацию, и Михаила с Василием призвали на «германскую»
войну. К тому времени у Василия уже было два сына, у Михаила дочь и у Марии сын Николай
пяти лет (он будет убит на следующей войне). Катастрофа случилась осенью, когда в
Мазурских болотах по вине бездарного командования погиб цвет русской гвардии, а генералы с
тупым упорством продолжали посылать на смерть своих солдат без оружия! Пока мужчины
воевали, простые русские бабы Надежда Федоровна, Оня и Груша и детей растили, и за
скотиной ходили, и в поле работали, а на день Святой Марии у Михаила и Василия родились дочери.
После войны Михаил вернулся
домой, а от Василия никаких вестей, как в воду канул! Не дождавшись с войны, его стали
считать убитым. И вот, незадолго до Рождества, 10 декабря 1918 года семья Михаила
увидела в окно, что со стороны Тамбова идет по улице мужик с рыжей бородой. Это был
Василий! Надежда Федоровна выбежала на улицу и привела его в дом, позвали Оню. Василий
рассказал, что еще в 1915 году попал в плен к немцам, бежал, шел домой из плена три года
(ночью шел, а днем прятался), в болотах заработал ревматизм и малярию, голодал, но добрался
до границы. Тут добрые люди дали хлеба и денег на поезд до Тамбова. Сначала он хотел
остаться жить в Германии, но навалилась тоска. На это Надежда Федоровна сказала: прости,
ведь я в церкви стала поминать тебя за упокой!
Василий по возвращении год лежал больной. Пока он болел, умерла дочь Мария, как говорили, от воспаления
легких, ей еще не исполнилось и пяти лет. Оня очень плакала, она потеряла единственную дочь. В
стране свирепствовали тиф, корь и грипп «испанка». Эти болезни унесли 2 миллиона
жизней. Медицинской помощи не было, и все болезни с температурой называли
воспалением легких. В конце 1919 Василий поступил на работу почтальоном в Тамбовскую
почтово-телеграфную контору, где прослужил полтора года, после чего был сокращен.
|