Часть 2. Советское счастье (Николай Васильевич)

Борцы за народное счастье не любят счастливых людей

(из афоризмов Виктора Макарова)

I. Первые впечатления

Грудным младенцем я невольно стал причиной гибели моего брата Сергея: он нес меня на руках, и случайно опрокинул на себя самовар с кипятком. Сергей обварил себе все тело ниже пояса и скончался еще до приезда врача. В семь лет я пережил коллективизацию. Эта чума убила мать и лишила меня отца. Я остался один с младшим братишкой. Время было голодное, и у нас было очень мало шансов выжить. Я был вынужден пойти побираться на вокзале в Тамбове, потом провел два года в детдоме, беспризорничал, воровал. Об этом рассказано подробнее в первой части «Тамбовский волк». Нас спасла моя тетка и крестная Мария Прокофьевна и чужие люди. Хотя официально мы были кулацкими детьми и членами семьи изменника Родины, но простые люди в деревне нас таковыми не считали, а наоборот, относились к нам сочувственно и всячески помогали.

Через семь лет отца расстреляли, и я остался круглым сиротой. В последние два года жизни отец успел передать мне самое главное свое наследство – нравственную основу: надо хорошо и честно трудиться, жить по совести. После гибели отца в июле 1937 года мы с братом остались на своей половине дома одни. Дядя Михаил жил в этом же доме за стенкой, но он ни разу ничем не помог нам. Впрочем, он и своей семье не помогал – такой был человек! Михаил был полной противоположностью моему отцу и тетке. Его стихией были лень, обман, сплетни, зависть, эгоизм и ненависть к людям, любящим труд.

Крестная понимала, что даже в хорошие времена четырнадцатилетнему пацану тяжело жить самостоятельной жизнью, да еще растить младшего брата, а уж по тем временам это и вовсе было невозможно. Поэтому она все время искала, как нам помочь. Брат Владимир после освобождения из лагеря домой не вернулся, он поехал сначала в Рыбинск, а потом в Челябинск. Это со слов крестной, видимо, она с ним переписывалась. В 1939 году она возила нас к брату в Челябинск. Я это хорошо помню. Мы провели в его комнате несколько дней. Первый раз я попробовал пиво, которое мне не понравилось. Меня заинтересовало то, что он готовил на электроплитке. После войны я слышал, что брат отбывал срок 3 года за хулиганство. После первой ходки в лагерь он должен был освободиться в 1936 году, тогда вторая ходка могла быть как до нашей поездки, так и после. Работал он, кажется, на Челябинском тракторном заводе. Он согласен был взять одного Петра, а меня не брал. Тогда крестная забрала нас обратно, и мы продолжали жить в своей половине дома под ее опекой. Я думаю, что это отец завещал крестной, чтобы она не разъединяла нас с Петром.

II. Как мы выжили

Жили мы совершенно самостоятельно, крестная только наблюдала и подсказывала. Летом мы выращивали редиску и носили продавать к проходной ТВРЗ (Тамбовского вагоноремонтного завода). Для Петра я был и за мать и за отца. Забот было невпроворот. Дома учить уроки было некогда, и я все домашние задания выполнял на переменах. Несмотря на это, я смог закончить семилетку с отличием. Школа нам, сиротам, помогала: покупали в складчину обувь и кое-какие продукты.

Осенью я пошел в пятый класс. В школе у меня была кличка Гоголь (Голутвин Николай Васильевич). Я был одним из первых учеников, несмотря на все лишения. Прошел год. На Петров день (3 июля) меня пригласили быть крестным отцом дочери Николая Голутвина Валентины. Николай приходился мне двоюродным братом, значит, его дочь была мне двоюродная племянница, а я, как ее крестный отец, считался кумом ее родителей. Оказалось, что церковь закрыта. В это время меня опять стала трепать малярия. Когда открыли церковь, меня бросило в жар, и процедуру крестного отца за меня выполнял другой. После крестин мы пришли домой, где был накрыт праздничный стол. Мне налили стакан водки, чтобы я выпил за здоровье крестницы. Закусить я пожелал соленым огурцом не первой свежести, почему-то мне очень хотелось съесть именно такой огурец. На второй день дома наступило время очередного приступа, и я стал готовиться – собирать разное барахло, чтобы накрыться. Я прождал весь день, а приступа так и не было. С того дня малярия оставила меня навсегда.

В 1938 году мы пустили на свою половину квартирантов Глотовых, которые платили нам по 25 рублей в месяц. За первый месяц они заплатили вперед, у нас еще оставались нетронутыми 25 рублей, что дал мне отец, и крестная добавила 10 рублей. Имея оборотный капитал в 60 рублей, мы, как теперь говорят, организовали свое дело – торговлю водкой, причем нас никто за это не преследовал, а наоборот, взрослые нам помогали. В 1937-39 годах пол-литра водки стоила в магазине 6 рублей, пустую бутылку принимали обратно по 50 копеек, а пробку – по 5 копеек. Мы покупали водку в магазине и продавали ее по 8 рублей. На первый оборотный капитал мы купили 10 бутылок водки. Мы торговали водкой на вынос, а когда квартиранты уехали, торговали на своей половине круглосуточно, и распивать можно было тут же. После ночной торговли нам кое-что оставалось: пустые бутылки, хлеб, куски сала.

С реализацией и прибылью дело обстояло неплохо, а вот приобрести водку было очень трудно: в те годы она была в большом дефиците. Водку выдавали покупателям через проем в стене магазина, и у этого проема было столпотворение, никакая очередь не соблюдалась – кто сильней, тот и покупал! Если придешь пораньше к открытию, то все равно тебя прижмут к стене. Мы всегда ходили покупать водку втроем: крестная, я и Петро. У меня был свой способ, как добраться до вожделенного проема – я нырял в конце толпы между ног, и выныривал уже около окошка. Мужики и продавцы были ко мне снисходительны. Крестная и Петро были на приеме, им я либо передавал по три бутылки верхом, либо выносил низом сам. Так сделаешь три ходки, и спокоен: покупатель обеспечен, иначе надоедят, ведь в первую очередь мужики шли к нам.

Мы торговали водкой два года, а перед самой войной Сталин решил насытить рынок, и водки в магазинах стало полно. Я ходил туда как в музей. Водка стояла на полках в разных объемах по нарастающей: сначала шкалик, потом четвертинка, пол-литра, литр и четверть (два с половиной литра). Из продуктов тоже был большой ассортимент. Мне запомнилась толстая докторская колбаса по цене 9 рублей 60 копеек за килограмм. Мне почему-то казалось, что она должна быть очень вкусной, но попробовать ее так и не довелось. Однако я забегаю вперед.

Однажды водки в продаже не оказалось, и мы возвращались из города пустые. Крестная ушла по своим делам, а я по пути решил задержаться с товарищами у оврага, где мы прыгали через трамплин на лыжах. Туда часто приезжали городские ребята с настоящими лыжами, они давали мне съехать на них с трамплина. Весь наш капитал 60 рублей я отдал Петру, чтобы он отнес домой. Возвращаясь вечером, я увидел, что тетя Нюра Глотова встречает меня на улице. Она рассказала о пропаже денег и всячески меня успокаивала, даже предложила отдать деньги за квартиру вперед и еще своих добавить, только чтобы я не бил Петра. Она, конечно, понимала, что пропажа такой суммы была для нас равносильна катастрофе. Эта сумма была оборотным капиталом и являлась неприкосновенной, из нее мы не имели право ничего покупать и ни на что другое тратить. На нее мы покупали 10 бутылок водки. С каждой сданной пустой бутылки мы имели прибыль 2 рубля, то есть, от каждого похода в город 20 рублей. За месяц мы делали несколько походов. Вырученной суммы нам хватало на хлеб, сахар и пшено. Остальные расходы покрывались за счет квартирантов – 25 рублей, реализации выращенных овощей и пожертвований учителей школы. Не знаю, помогла ли «обработка» тети Нюры, но я Петра бить не стал, а только расспросил, как было дело. По словам Петра, какие-то ребята сдернули у него с руки варежку с деньгами. Какие это были ребята, он не знал. Я не мог у него больше ничего добиться. Эта история вызывала у меня большие сомнения. Никто варежку сдернуть не мог, нас все вокруг знали, мы никому вреда не делали, ни у кого даже курицы не украли. Нас за это ценили и уважали. Я потом вычислил, что это было делом рук жившей за стенкой нашей двоюродной сестры Ольги Борзовой. Она ненавидела меня и всячески провоцировала брата, а он на такие дела был падкий. Деньги она, скорее всего, прикарманила, ну и Петра не обидела. Эта парочка была способна на всякие подлости! Мои мысли были на правильном пути, и если бы не тетя Нюра, то я бы деньги нашел.

С тетей Нюрой мы жили дружно. Она меня любила за то, что я им помогал: воды или дров принесу, или схожу, куда пошлет. Она в свою очередь нас подкармливала. Тетя Нюра очень хорошо готовила украинские блюда, особенно мне нравился украинский борщ – съешь тарелку такого борща, и сыт целый день! Она доверяла мне больше, чем сыну Леньке, который был на год старше меня. Они приехали к нам с Украины. Это была музыкальная семья, они очень красиво пели хором украинские песни. У них я впервые увидел патефон с пластинками. Тетя Нюра потом была избрана председателем колхоза. Справа от нас жила семья Костиных. Летом мы с тетей Лизой ходили в лес по грибы, она очень хорошо их солила. Нас с Петром она жалела и тоже подкармливала. Вот так люди помогали нам.

Еще был такой случай с водкой. Это было зимой 1939 года. Глотовы уже переехали, и мы жили одни. Я возвращался вечером домой после катания на лыжах. Подходя к дому, я услышал крики брата Петра. Вижу, из нашей половины дома выходит мужик с двумя бутылками водки! Я этого мужика узнал – это был Кузьма, он жил на нашей улице недалеко. Потом брат рассказал, что Кузьма воспользовался тем, что меня не было дома, и полез в ларь, где мы хранили водку. Петро сел на ларь, чтобы защитить наше имущество, но здоровому мужику ничего не стоило поднять крышку вместе с одиннадцатилетним пацаном. Когда я увидел, как этот вор уносит наше единственное достояние, во мне закипела злоба. Откуда только силы взялись, я догнал Кузьму и лупил его лыжной палкой до тех пор, пока он не бросил бутылки и не убежал. Все встали на нашу сторону, только удивлялись, как это я смог наказать здорового мужика, ведь мне еще не было и пятнадцати лет! Видимо, чувство правоты прибавляет сил.

В 1938 году за отличную учебу и примерное поведение меня приняли в комсомол. Дело было осенью. Вернувшись из райкома комсомола в школу, я попил холодной воды из бочки, вечером дома заболел, и с температурой 40° скорая увезла меня в больницу, там поставили диагноз: крупозное воспаление легких. В больнице меня навещала Клава Мижуева. Она приносила яблоки. Всего за три года я три раза болел тяжелой формой пневмонии – крупозным воспалением легких – и едва не умер. Вообще, в тот период я был очень болезненным, сказывались перенесенные лишения и, главное, нервное напряжение.

III. В начале пути

В то время деревенские парни, как правило, с радостью уходили в Красную армию: это была едва ли не единственная возможность вырваться из колхозного хомута. Потом ребята оставались на сверхсрочную службу, ехали на любую стройку в тайгу или тундру, и не обязательно за «длинным рублем», а лишь бы подальше от колхоза с его крепостным правом. Важно еще, что это давало право на получение паспорта, что означало независимость от председателя колхоза и чуть больше свободы. Альтернативой колхозному рабству была работа в городе.

Я мечтал после окончания школы поступить в железнодорожный техникум, вместе с Клавой Мижуевой, но трезво оценив свои возможности, я понял, что это не для меня. Там нужно было выполнять большой объем учебной работы дома, а не так, как я выполнял домашнее задание на перемене. Этого я не мог из-за висевших на мне домашних забот, в том числе и младший брат. Не мог же я повесить всю эту дополнительную нагрузку на плечи крестной! А Клава после окончания техникума прислала мне на фронт свою фотографию с надписью: «На долгую добрую память дорогому другу Защитнику Родины Коле от Клавы. Помни и не забудь. Москва, 1/V-45 г.» Так наши пути разошлись. Окончив семилетку, я в 1939 году поехал в Моршанск и поступил в ФЗУ¹ при суконной фабрике. Но узнав, что на фабрике очень тяжелые условия работы, я бросил учебу и вернулся в Покровское². В том же году я поступил в ФЗУ (фабрично-заводское училище) при тамбовском заводе «Ревтруд», которое закончил в 1940 году со специальностью: слесарь 4 разряда. Это был очень высокий разряд для начинающего, самый высокий разряд был шестой. Меня приняли на тамбовский завод «Комсомолец», который выпускал стартеры для винтовых самолетов. Стартер представлял собой грузовую машину полуторку (грузоподъемность 1,5 тонны) без кузова. Вместо кузова по всей длине установлен швеллер с чугунной тумбой на конце, а на тумбе закреплен хобот с редуктором. Бригадир слесарей был очень строгий, он сказал: посмотрим, какой ты специалист и дал мне первое задание: срубить часть металлического швеллера зубилом, причем бить молотком по зубилу со всего размаха с плеча и смотреть не на зубило, а туда, где срубаешь металл, чтобы из-под зубила шла непрерывная стружка. С непривычки я разбил себе молотком всю кисть, но потом освоился. Я старался прилежно осваивать профессию слесаря. Первое время мне, как неопытному, давали самую тяжелую работу – подгонять торцы швеллера в размер вручную зубилом и молотком. Потом я освоил вторую операцию, которая для меня оказалась последней: я должен был распиливать ножовкой по металлу стальные трубы диаметром 60 мм для змеевиков. Эта работа была как будто легче, но от постоянного трения у меня на среднем пальце правой руки образовался внутренний нарыв. Операцию делали под общим наркозом. Всего я проработал на заводе 8 месяцев, и на заработанные деньги купил себе первый в жизни костюм!

Весной мы чуть не погибли в собственном доме, когда сгнившее перекрытие кровли однажды ночью обломилось и упало на кровать, где спали мы с братом. Нас тогда спасло то, что бревно упало на спинки кровати. В июне 1941 года три миллиона немецких солдат вторглось на территорию СССР. По плану «Барбаросса» Гитлер рассчитывал завоевать СССР за два-три месяца. Это у них называлось блицкриг – быстрая война. «Вставай, страна огромная» – неслось из репродукторов уже на второй день войны. Мы с другом просились на фронт, но нас не взяли, потому что нам было по семнадцать лет, а на фронт брали с восемнадцати. Несмотря на охвативший массы патриотический энтузиазм, на нашем заводе находились люди, которые не хотели идти на войну и наносили себе увечья, лишь бы их не призвали. Они нарочно пили всякую гадость, чтобы испортить себе желудок, а еще были такие симулянты, которые разрубали себе зубилом кожу на руке между большим и указательным пальцем, а как только рана затягивалась, им было достаточно разжать ладонь, чтобы она снова открылась. Другие калечили себе ноги, а один мужик прыгнул в глубокую яму с обрезками железа. Так что энтузиазм был не всеобщий. Но те, кто пытался таким образом уклониться от призыва, сильно рисковали: если бы их обман раскрылся, им грозило обвинение в дезертирстве, а дальше известно что – лагерь.

В июле меня командировали от завода на трудфронт под Брянск, где мы копали противотанковые рвы и строили ДЗОТы, часто под бомбежкой, обстрелами и преследуемые наступающей немецкой армией. Работа была тяжелая, к тому же стояла сильная жара, но зато нас хорошо кормили. Жили мы в сосновом бору. Вот эти три компонента, замешанные на физическом труде от зари до зари, оказались для меня незаменимым лекарством. Домой я вернулся настоящим мужчиной. Если раньше меня шатало от ветра, то теперь я был таким здоровяком, что меня даже знакомые не сразу узнавали, а крестная сказала, что я как будто побывал на курорте!