1944

VIII. Украина и Польша

20 ноября, не долечившись, на костылях я убежал из госпиталя – боялся потерять своих друзей по Сталинграду. Пока я лечился, наши войска взяли Житомир, нашли там цистерны со спиртом, и многие солдаты перепились. Немцы воспользовались этим, вышибли нас из Житомира и отбросили назад к Киеву. Свой дивизион я разыскал в Малине, где мы готовились второй раз освобождать Житомир. Меня поставили на довольствие, через неделю я выбросил костыли.

Разведка в чулане

11 декабря 1943 года был освобожден крупный железнодорожный узел Шепетовка. Меня назначили старшим по разгрузке вагонов с боеприпасами от «катюш». Работа была тяжелая – каждый ящик весил больше 100 килограммов. Нас - пять человек, в том числе повара, поселили в частном доме недалеко от станции, где жила одна хозяйка. От тяжелой работы и скудного питания солдаты обессилели; они стали просить меня, чтобы я не ходил на работу, а поискал в деревне, где можно купить что-нибудь съестное. К хозяйке я обращаться не стал. Дело в том, что она давала нам на ужин свои тарелки, и каждый вечер, принимая у нас тарелки после ужина, она их облизывала, хотя на них и так ничего не оставалось. Я заключил, что она очень бедная. Но когда я обратился к соседям, мне сказали, что там, где мы живем, есть все.

Этой новостью я был ошарашен. Придя домой, я стал расспрашивать повара. Он сказал: когда вы уходите на работу, она открывает сарай и кормит кур, больше я ничего не видел. Но меня интересовало, где находится то «все», о котором говорили соседи. Пока солдаты работали, я изучал дом. Выяснилось следующее: в сенях налево был чулан с дверью, на которой висел большой замок, дальше небольшая кухня, где у левой стенки стоял шкаф для посуды; с правой стороны была наша большая комната с большим столом посредине и небольшая комната хозяйки за печью. К приходу солдат с работы я разработал план по осмотру чулана. В нашем распоряжении оставалась одна ночь: утром за нами должна была приехать машина.

Вечером я дал своим задание: с ужином не спешить. Сам сел у шкафа, куда хозяйка кладет снизку ключей, а два солдата сели рядом, чтобы подшить подворотнички хозяйкиными нитками. В снизке оказалось два ключа, которые могли подойти к замку в чулане. Я взял первый попавшийся, вышел в сени и открыл чулан. От того, что представилось моим глазам, я едва не упал в обморок: с потолка свисали окорока, разделенные на четвертинки, толстая колбаса, обмотанная шпагатом, в ларе была насыпана мука и разные крупы. Дальше я смотреть не стал. Закрыв чулан, я дал команду на окончание ужина. Мы решили поделиться с хозяйкой поровну. Свою половину мы сложили в вещмешки. Я запретил кушать добычу, чтобы хозяйка не учуяла запах, но разве голодных удержишь! Ели всю ночь.

Наступило утро, а машины нет. Уже 11 часов, а машины все нет! В сарае начали кудахтать куры. Хозяйка пошла открывать сарай, а ключ не подходит! Она побежала открывать чулан и увидела нашу работу! Оказывается, я взял ключ, который подходил и к чулану и к сараю, а у хозяйки остался ключ, который подходил только к чулану. Если бы все было наоборот, то хозяйка покормила бы кур как обычно, а мы бы уехали. Получилось иначе, и она подняла крик. Тогда я дал команду освободить вещмешки (из нашей комнаты было окно в огород). Наконец пришла машина. Выслушав хозяйку, комендант приказал нас выстроить и обыскать. Ничего не нашли, кроме маленького кусочка сала у одного рязанского солдата. Это и стало доказательством того, что мы – мародеры!

Через некоторое время в полк приехала комиссия с решением отправить меня в штрафную роту. Участники полкового собрания закричали: никакой штрафной роты, мы сами его накажем: 10 суток штрафного ареста, исключить из комсомола и оправдать двумя орденами на фронте. Гауптвахту я отбывал в землянке без верха (яма), а мороз на улице был 30°, кормить должны были через день. Ребята натаскали мне сена и кормили каждый день до отвала. 21 декабря мне была амнистия на одни сутки (день рождения Сталина).

Этот эпизод я вспоминаю с горечью и обидой на своего начальника командира дивизиона капитана Мякотина. Я вообще не должен был там оказаться, Мякотин поставил разведчика командовать огневиками! Зная, что на меня можно положиться, он все время совал меня во всякие трудные ситуации, а награждать забывал. Ребята видели, как я переживаю, и кто-то сказал: зато у тебя есть орден Ленина! Я подумал, а может правда, эпизодов-то у меня хватало. Но это была такая шутка: орден Ленина – это голова на плечах, то есть, радуйся, что живой! Зато мои награды доставались ординарцу Мякотина. Мои друзья этого Левочкину не простили и наказали без меня: по пути домой в 1947 году, они сбросили его с верхней полки вагона на печку. Мякотин был страшный бабник. Мало того, что он везде возил с собой ППЖ (походно-полевую жену, как мы называли), но в населенных пунктах, через которые мы проходили, он давал задание найти ему смазливую девушку и определить к ней на постой. Если родители требовали, чтобы все было по-честному, он играл свадьбу, а на следующий день мы ехали дальше. После войны он дослужился до полковника, но был изгнан из армии из-за баб. Раз уж об этом зашла речь, на фронте мужчинам-отцам семейств было трудно обходиться без женщин годами, и между нами было много разговоров на эти темы. Но я был еще совсем молод, и запах жареной картошки волновал меня гораздо больше, чем разговоры о женщинах.

За отвагу

Весной 1944 года у меня был интересный боевой эпизод на юге Украины под Каменец-Подольском. Здесь была большая железнодорожная станция. Вечером мы подъехали к насыпи узкоколейной железной дороги. После обсуждения решили насыпь на ночь не пересекать и на Каменец-Подольский не идти. Всю ночь мы слышали гул выгружаемых танков. Рано утром танки двинулись в нашу сторону, стреляя на ходу. Они были как на ладони, а нас они не видели из-за насыпи. Мы приготовились дать залп прямой наводкой, когда танки выйдут на открытое поле. Огневики быстро подкопали землю под передними колесами, чтобы опустить направляющие параллельно земле. Дальше предстояло ввернуть взрыватели в каждую из 16 мин, восемь на нижних направляющих и восемь на верхних. На нижнем ряду можно было ввернуть взрыватели с земли, а чтобы ввернуть в верхнем ряду, надо было залезть на направляющие, появившись под носом у немцев буквально из-под земли. Кругом свистели снаряды, и никто не хотел рисковать. Вворачивать взрыватели – работа не разведчика, но я решил, что ни к чему терять столько ценных снарядов даром. Я залез на направляющие и успел ввернуть семь взрывателей, когда краем глаза увидел, что командир запрыгнул в кабину: сейчас он крутанет ручку, и будет залп! В сторону прыгать было очень высоко, и я прыгнул назад, мгновенно оказавшись в дыму и пыли от залпа. Реактивной струей меня сбило с ног, сгорела шапка и противогаз (нам было объявлено, что немцы хотят пустить газ, и мы все время таскали с собой противогазы). Я поднимаюсь с земли, а огневики смеются надо мной! Залп был очень удачный, и наступление немцев прекратилось. Пока немцы не опомнились, мы спешно отступили. В условиях весенней распутицы тяжелые установки вязли в раскисшем грунте, несмотря на то, что работали все три ведущих моста. Они еле двигались, и мы шли за ними пешком. Так прошли километра три от места залпа и оказались в пустой деревне, только у одного дома стоял старый дед. Я попросил у него шапку, и он принес буденовку. В это время вдоль колонны проходил политрук капитан Аношкин. Увидев не по форме одетого солдата, он сделал замечание, а наши ребята рассказали ему, как мною чуть не выстрелили из катюши. «Представить к награде!» – сказал он. Так я заработал свою первую медаль «За отвагу».

За деревней было большое поле, где из-за стога нас обстреляли немцы. В это же время навстречу появились наши танки. Мы показали на стог сена, первый танк выстрелил по нему из пушки и двинулся дальше. Немцы подняли белые тряпки. Огневики вывели шесть человек с поднятыми руками. Но что с ними делать, в нашей части охраны для сопровождения пленных не полагалось, да и обстановка была такая, что не до пленных, нам нужно было срочно уводить катюши из этого места. Огневики разоружили немцев, отвели в балку и расстреляли – СССР не подписывал Женевскую конвенцию по гуманному обращению с пленными. Под прикрытием танков «катюши» благополучно ушли от немцев.

Мы прошли с боями всю Украину до самой южной границы (Киев – Житомир – Шепетовка – Каменец-Подольский), а затем повернули на Западную Украину в сторону Польши. 27 июля 1944 года, форсировав Буг, мы освободили столицу западной Украины город Львов. В честь такого события мы сфотографировались на центральной площади у памятника, как мы думали, Богдану Хмельницкому (наш полк был награжден орденом Богдана Хмельницкого), о чем и написали на обороте фотографии. В 1975 году мы с женой плыли на теплоходе «Карл Маркс» от Москвы до Сталинграда и Астрахани. В нашей группе оказался житель Львова М. В. Гейко, естественно мы разговорились о войне, и я стал показывать фотографии. Увидев у меня эту фотографию, он рассмеялся и сказал: никакого памятника там нет. Оказалось, что до войны на центральной площади стоял памятник польскому королю Яну Собесскому, а после войны поляки его демонтировали и увезли в Польшу8. Так что эта фотография стала в некотором роде исторической редкостью.

Фото начала XX века

«Ключ к Берлину»

Страшно ли было на войне? Не верьте тому, кто скажет, что нет. Конечно, было страшно! Но в бою некогда думать о страхе, есть чувство долга, ответственности за порученное дело, за доверенных тебе людей. Если ты позволишь страху овладеть собой, то не выполнишь задание. Поэтому, ты не позволяешь себе бояться, бессознательно блокируешь свой страх. Но вот когда задание выполнено или бой закончен, вот тогда страх берет свое! Иной раз думаешь, да как же я мог, ведь это верная смерть, и даже мурашки бегут по коже!

Летом 1944 года мы вышли к границе, переправились через Вислу в Польше и стали закрепляться на Сандомирском плацдарме.

Весь август мы провели в боях на Сандомирском плацдарме. Лето было жаркое. Гимнастерки на нас истлели до такой степени, что расползались при надевании! Боевая техника тоже была изношена, и нас отправили в тыл на переформировку перед последним ударом. В тылу многие болели, у меня вся шея была покрыта чирьями. На фронте мы находились в самых жутких условиях, в грязи, под дожем, в холоде и голоде; у многих были вши. Мы обычно снимали нательные рубахи и держали их над костром, а потом зубами щелкали вшей, которые забивались в швы. Однако люди болели очень редко, зато стоило попасть в тыл, как сразу вылезали все болячки! Видимо, в самых суровых условиях происходила мобилизация всех сил организма.