1945

IX. «Добить врага в его логове»

1 января 1945 года мы встречали Новый год в лесу около польского села Гженда. В обед нам выдали 100 грамм водки, а на закуску один котелок горохового супа на двоих, где плавало несколько горошин. От такой закуски мы стали пьяными. 8 января нас вывели ближе к передовой для наступления. 12 января было очень много снега. Мы вырыли в снегу ямы, в которых и заночевали. Я не заметил, как у меня ночью завернуло шубу. Утром меня так скрючило, что я не мог пошевелиться! Меня отвезли в полевой госпиталь, где за неделю привели в боевое состояние. Однако мое кратковременное отсутствие положило начало трагическим событиям.

Расстрел дезертира

Я догнал дивизион рано утром в городе Ченстохов на границе Польши с Германией, это в Силезии. Наш «студебекер» стоял во дворе большого дома. В кузове у заднего борта сидел какой-то человек со связанными руками, весь избитый. Шинель на нем была уже неопределенного цвета, и я подумал, что это пленный немец. Ребята были очень возбуждены, и я ничего не мог у них узнать. Позже они мне рассказали: сегодня ночью рядовой Чуклин пытался расстрелять из твоего автомата начальника разведки лейтенанта Белорученко и разведчика Беляева. Алексей Николаевич Беляев по кличке Вологодский был мой друг. Я теперь присутствовал при финале истории, которая началась еще до войны.

А случилось вот что. Во время описываемых событий Чуклину было 40 лет. До войны он был неоднократно судим за уголовные преступления. Заметая следы, он часто менял фамилию, отсюда его двойная фамилия Чуклин-Соловьев. Как-то он отбывал очередное наказание в лагере в Вологодской области, а Лешка Беляев в это же время служил там охранником. В лагере Чуклин приобрел специальность повара. Лешка его знал и даже обедал у него. В войну Чуклина отправили на фронт в штрафную роту. Такой обычай был – заключенным предлагалось искупить свою вину кровью на фронте, но не все соглашались рисковать жизнью за советскую власть. Получив ранение, он попал в пересыльный полк, откуда его направили в качестве личного повара к нашему командиру дивизиона Мякотину. Но свою натуру не переделаешь, даже на войне! Когда мы стояли в лесу у села Гженда, Чуклин изнасиловал одну полячку, за это его разжаловали из поваров и посадили на гауптвахту. После гауптвахты его направили на более опасный участок, то есть к нам в отделение разведки. В бытность поваром у него была лишь заржавленная винтовка, а здесь ему выдали мой автомат.

Белорученко с Беляевым выбрали для ночлега небольшой домик как раз напротив того дома, где стояла наша машина. Глубокой ночью тайно от ребят Чуклин пошел к тому домику, постучал в дверь и назвал себя. Узнав своего, они открыли дверь. Из темноты Чуклин наставил на них автомат и скомандовал: руки вверх, полезешь за пистолетом – стреляю! Дальше он приказал им выйти с поднятыми руками на улицу. Оказавшись на улице, Лешка Беляев обратился к нему: Чуклин, ты же знаешь, как я курю, дай перед смертью закурить. Он действительно курил за четверых: мы с Денисенко и Будновым отдавали ему свою норму, все это знали, и Чуклин ответил: ладно, сука, кури! Но что значит, закурить? Для этого надо опустить руки и свернуть из газеты самокрутку. В это время они оказались в конце короткого забора, за которым был огород. Закуривая, Беляев дернул за руку начальника разведки, и оба растворились в темноте. Они прибежали к ребятам во двор, те мгновенно кинулись врассыпную и вскоре нашли Чуклина. Пока волокли до машины, его так избили, что я не мог его узнать.

Лейтенант дал радиограмму в полк: или меня убирайте, или его. Перед обедом приехал заместитель командира полка по политчасти подполковник Рыжков, нас всех выстроили во дворе, и Рыжков зачитал приказ командира полка: расстрелять! Прошу привести приказ в исполнение, сказал он. Ребята открыли задние ворота, которые вели на огород, другие сбросили приговоренного с машины на землю. Он понял, что настал конец, и заметался, стал просить прощения, обращаясь к нам то товарищи, а то, по лагерному, граждане. Привести приказ в исполнение должен был Леша Беляев. Мой друг доверял только своему карабину. Он считал, что в самый критический момент автомат может подвести, а карабин надежнее. И вот он поднимает свой карабин и стреляет – осечка, он снова стреляет – опять осечка! Подобно зверю, который почуял свободу, Чуклин побежал в огород, петляя на ходу, как заяц. У нас было два разведчика из Москвы, Леша Рощин и Володя Лучинов, оба высокие и здоровые. Они догнали его, сбили с ног и расстреляли, перекрестив из автоматов, я видел, как пули булькали в теле жертвы и бывшего нашего товарища – страшная картина! Думаю, что Чуклин хотел рассчитаться с бывшим охранником, но непонятно, как он предполагал незаметно бежать после этого. Пока я был в госпитале, ему представился шанс отомстить, и он действовал импульсивно, идя на поводу у своих эмоций, как и всю свою жизнь. Финал был закономерным.

В городе Бунцлау стоит памятник М. И. Кутузову, на котором написано: «До сих донес свое сердце Михаил Илларионович Кутузов». Именно в этом городе в Силезии Кутузов скончался в 1813 году. После взятия Бунцлау мы втроем сфотографировались на память: в центре с гитарой начальник разведки гвардии старший лейтенант Мармышев. Бои в Силезии были очень упорные. 21 января командующий фронтом И. С. Конев издал приказ о сохранении Силезского промышленного района и недопущении разрушения заводов, фабрик и шахт. С этой сложной задачей армия генерала Рыбалко справилась. Впоследствии маршал Конев вспоминал: «Главный удар намечалось нанести с двух крупных плацдармов на Одере – севернее и южнее Бреслау. В результате должно было последовать окружение этого сильно укрепленного города, а затем, взяв или оставив его в тылу, мы предполагали развивать наступление основной группировкой прямо на Берлин». Бреслау пришлось оставить в тылу, его гарнизон оказал ожесточенное сопротивление и сложил оружие только 6 мая 1945 года. Именно здесь во время одной артподготовки мне довелось увидеть командующего фронтом. Конев приехал на «виллисе» в сопровождении двух бронетранспортеров. Когда он вышел из машины, к нему поспешили до десятка командиров, а мы – помятые солдаты – вылезли из окопов, потому что во время артподготовки относительно безопасно. Поговорив, они пошли на НП, располагавшийся в церкви. Командующий отбыл, когда артподготовка еще продолжалась.

В Германии мы нашли прекрасные дороги, и после Бреслау наши войска покатились, как по маслу. Командиры говорили: танковая армия – это стальная стрела, которая должна вонзиться в самое сердце Германии; наша задача мчаться без остановки, а идущие следом войска все подчистят. Находясь в составе 3-й Гвардейской танковой армии, наш полк должен был подчиняться ритму и условиям танковой армии. Порой это было очень непросто. В таких условиях особая ответственность возлагалась на разведчиков – они должны были всегда действовать вместе с передовыми частями, танками и пехотой. С передовых позиций они управляли дивизионами «катюш», а если требовала обстановка, то и сопровождали их лично на огневые или выжидательные позиции. В этом случае место разведчика было на крыле или на подножке первой установки. Сопровождать дивизион «катюш» или отдельные установки во время наступления было самым ответственным делом разведки, нужно было хорошо знать обстановку на передовой и дорогу туда. Не каждому разведчику доверялась такая работа. К «катюшам» у гитлеровцев был особый интерес. Они придумывали всевозможные способы, чтобы захватить это оружие. Место залпа они немедленно бомбили или накрывали огнем артиллерии. Мы же стремились не попадаться и после залпа, по выражению огневиков, «уносили лапы» даже не опустив направляющих, наблюдая, как противник утюжит пустое место. На маршах мы передвигались ночью, а днем – только если была нелетная погода. Помню наш бросок по автостраде Бреслау – Берлин. Автострада пролегала через лес, широкая и нигде ни с чем не пересекающаяся. Я попросил разрешения водителя и пересел за руль. Посмотришь налево – весь лес забит вооруженными немцами, направо – то же самое, аж дух захватывает! Немцы были в шоке. Опомнившись, они смыкались после нас, перекрывая автостраду. Тогда идущим за нами тыловикам (кухня, медсанчасть) крепко доставалось. Дальше они старались от нас не отставать. Бывало, только остановишься, а повар уже зовет кушать!

Дураков учат

В конце февраля 1945 года мне было приказано сопровождать машину «студебекер» с боеприпасами для «катюш». Я находился на крыле машины, чтобы показывать дорогу, ориентируясь по указателям. Рано утром пошел сильный дождь, и я попросился в кабину. Но там уже сидел старшина Василий Горбачев. Он послал меня в кузов, где оставалось место, чтобы только стоять у заднего борта, а вся передняя часть кузова была забита боеприпасами. Сержант не может спорить со старшиной. Так мы ехали, пока не стемнело. Проехав еще километра три с включенными фарами, машина свернула в переулок налево. Я видел, что указатели показывали прямо, но из своего положения подсказывать не мог. Через двести метров мы оказались в открытом поле и проехали метров восемьсот или чуть больше, как вдруг по нам шарахнули из пушки! Снаряд прошел под днищем машины. От удара меня выбросило на дорогу. Шапки не было, правую ногу ушибло о борт, автомат развалился на две части. В это время по нам стали стрелять из пулемета трассирующими разрывными пулями. Меня ранило в ладонь правой руки. Справа от меня был кювет, раскисший от дождя. Я сполз в него, укрываясь от пуль, и стал по кювету отползать назад, прополз так метров триста, и когда выстрелы стали слышны явно сзади, вышел на дорогу и пошел к тому месту, где мы свернули в переулок. На всякий случай я вытащил из полушубка гранату. Немного не доходя до главной дороги, я увидел приближающуюся тень, окликнул – это был Горбачев. Он спросил, что будем делать? Я был зол на него, к тому же мне захотелось в туалет по большой нужде, и я сказал: не знаю, что ты будешь делать. В то же время я понимал, что сейчас не до обид. Горбачев предложил переждать здесь до рассвета. На это я возразил, что если в переулке есть немцы, то они нас днем расстреляют с расстояния километра. Надо уносить ноги сейчас.

Подходя к ограде первого дома, мы вдруг услышали резкий звук. Нервы были на пределе, и мы аж присели от страха! Но это петух захлопал крыльями, а потом закукарекал. Значит, утро. Мы осмотрелись: вроде немцев не видно. Пошли дальше. Вдруг видим: впереди стоит наш часовой, охраняет транспортные машины. При виде нас он испугался и закричал: стой, стрелять буду! Мы ответили: свои. Часовой объяснил, как найти командира. Я доложил, что впереди немцы и никакой передовой нет, попросил легковушку, чтобы доехать до расположения нашего дивизиона. Командир разведки Мякотин сначала удивился, увидев меня, а после моего доклада рассвирепел. Он вызвал одну «катюшу» и два танка, а я должен был показывать дорогу. Мою руку перевязали – ранение оказалось легкое, нога болела. Сначала дали залп из «катюши» по той местности, где находились немцы, потом туда пошли два танка. Из-за сильного огня немцев танки не смогли подойти к нашей машине. Мы только увидели, что снарядов в машине уже нет. Один танк выстрелил по пустой машине, и мы уехали обратно ни с чем. Я думал, что Мякотин застрелит Горбачева, но все обошлось.

Лаубан

Город Лаубан в Нижней Силезии находится в 70 километрах от Берлина. Здесь противник оборонял каждый дом, широко применяя против наступающих танков фаустпатроны. Кроме маневрировавших по улицам в центре города немецких самоходок и танков, советские танки встретили заграждения из надолбов в виде вертикально поставленных и забетонированных рельсов. Для усиления под Лаубан были переброшены дивизии «Сопровождение фюрера» и «Гренадеры фюрера» из Померании. От обороны немцы перешли к контрнаступлению. Такое повышенное внимание к району Лаубана было связано, кроме всего прочего, и с экономическими вопросами – в этом районе проходила железная дорога, связывавшая центральную Германию с Силезией. Она имела большое значение для снабжения войск. В случае потери Лаубана войска группы армий «Центр» должны были бы довольствоваться мелкими железнодорожными ветками, подходившими из Чехии. Поэтому командованием немецкой 17-й армии было спланировано контрнаступление внушительных по меркам 1945 г. масштабов.

Немецкое контрнаступление началось в ночь на 2 марта, а 3 марта при въезде в Лаубан нашу грузовую машину разведчиков расстрелял в упор с тридцати метров немецкий бронетранспортер. Впереди в роще у немцев было спрятано четыре БТРа, а мы их не видели. Мы сидели в кузове и обедали на ходу. Третья часть кузова со стороны кабины была заполнена нашими вещами и трофеями, так что мы не могли ничего видеть впереди. Вдруг я услышал выстрелы и как пули гасились обо что-то. Выглянув, я увидел, как БТР стрелял по шоферской стороне нашей машины. Одним прыжком я оказался на дороге за машиной без шапки, автомат остался в кузове. Я побежал от машины назад, чтобы укрыться за домом. Следом за мной прибежали Вологодский и начальник разведки, у которого было осколочное ранение в левый бок.

Мы завернули за первый дом у дороги. Я сбросил полушубок и приготовил гранату на случай, если немцы будут преследовать нас. Вскоре появился наш танк с десантом на броне. Я подбежал к танку, он остановился, и ко мне спрыгнул старший лейтенант. Я доложил ситуацию и показал, откуда появились немецкие БТРы. Лейтенант дал команду «к бою», и танк двинулся в сторону рощи, стреляя на ходу. Потом мы узнали, что этот танк уничтожил три БТРа, а четвертый успел уйти.

Я остался ждать подхода нашего дивизиона, однако раньше появилась 23-я мотострелковая бригада под командованием Героя Советского Союза полковника Головачева. Мы много слышали о его геройских подвигах, но встречаться лицом к лицу раньше не приходилось. Они шли пешком – Головачев впереди, а за ним его разведчики. Когда они приблизились к дому, я вышел навстречу. Увидев меня, Головачев поднял свой браунинг и скомандовал: стой, кто такой? Я не испугался, но был раздосадован, думая про себя: что же он не видит, что я не немец? Головачев, видимо, понял мое настроение. Он подошел ко мне, взял за лацкан гражданского пиджака, что был на мне, и говорит: «А это что такое? Снимай и брось его за ограду!» Только тогда я понял свою промашку: под полушубком, чтобы не было видно, я носил трофейный немецкий пиджак; в пылу боя полушубок я сбросил и остался без шапки в пиджаке и сапогах. Пиджак я выбросил, и Головачев сказал: «Теперь я вижу, что передо мной стоит русский солдат! Рассказывай, в чем дело!»

Головачеву я рассказал все с самого начала, а здесь, чтобы не повторяться, продолжу с того места, как наш танк пошел в атаку, а я остался ждать своих. Я попытался подойти к машине, но не смог, так как по мне стали стрелять из четырехэтажного красного дома, который стоял в глубине метрах в пятидесяти от дороги. Тогда я упал на землю и дальше передвигался ползком, благо, что местность этому способствовала. У машины я в первую очередь обнаружил нашего водителя Костина: его ноги были в кабине, а голова свисала наружу, телогрейка уже горела. Немцы расстреляли его через дверцу, когда он пытался выпрыгнуть из кабины. Я взял у него на память фотографию, она обгорела с одного края. Затем я нашел командира отделения разведки Лешу Рощина. Судя по всему, он был ранен, спустился на землю и укрылся под задним колесом, но немцы добили его из пистолета.

Выслушав меня, комбриг Головачев сказал: «Раненым окажите помощь, убитых похороните, ждите своих». Разведчики обратились к своему командиру по поводу занятого немцами дома: товарищ полковник, разрешите! Я не слышал, что он сказал, но они кинулись к дому, закрыли все двери, облили дом бензином и подожгли. Потом бригада двинулась дальше вглубь Лаубана.

После их ухода мы в первую очередь занялись своими погибшими товарищами. Лешу Рощина и водителя Костина похоронили недалеко от дороги за оградой. Ко времени прибытия нашего дивизиона уже стало темнеть, а дом пылал как факел. Немцы стали выпрыгивать из окон, и наши огневики достреливали их внизу. Закончив это дело, мы тоже двинулись вглубь города, где потом попал в окружение наш 7-й танковый корпус. От этого эпизода у меня сохранилась фотография: угол кухни, одиннадцать солдат, я в центре в полушубке и в шапке, с автоматом.

Вот что пишет об окружении 7-го танкового корпуса командующий фронтом Конев: «…В тот день, когда немецко-фашистские части начали выходить на тылы 3-й танковой армии, Сталин позвонил мне и выразил тревогу: «Что у вас там происходит в 3-й танковой армии? Где она у вас там находится»? Я ответил, что армия Рыбалко ведет очень напряженные бои в районе Лаубана, но считаю, что ничего особенного с ней не произошло. Армия воюет в сложной обстановке, но это для танковых войск дело привычное. Звонок Сталина застал меня на командном пункте 52-й армии недалеко от Лаубана. Я заверил Верховного Главнокомандующего, что если обстановка усложнится, то мы примем все необходимые меры на месте. Кризис миновал только к 22-му числу, когда пытавшаяся окружить наших танкистов вражеская группировка была разбита и отброшена на юг». Дальше был целый месяц непрерывных изнуряющих боев, потом наша армия перешла к обороне на рубеже в шести километрах от Лаубана.

Печальную память оставили по себе эти бои. Под Лаубаном полегли многие замечательные солдаты и офицеры и среди них Александр Алексеевич Головачев. Гитлеровцы атаковали позиции его бригады, просочились вглубь нашей обороны и ворвались в дом, где располагался штаб. Но Головачев и тут не растерялся: на глазах неприятеля он спустился по веревке с третьего этажа, организовал группу бойцов, и гитлеровцы получили отпор. А спустя три дня на рассвете 6 марта 1945 года Головачев лично возглавил отражение контратаки гитлеровских танков, прорвавшихся в районе немецкой деревни Логау. В разгаре боя случилось непоправимое: осколок вражеского снаряда оборвал жизнь бесстрашного комбрига. Это случилось через три дня после того, как я с ним разговаривал. Его имя стало у нас в армии символом высочайшего героизма: его подвиги, отвага, мужество и сила воли вызывали восхищение у всех бойцов и командиров. Для него не существовало невыполнимых задач. В какие бы сложные ситуации Головачев не попадал, он всегда находил выход. Рыбалко любил Головачева, говорил, что своей находчивостью и воинским мастерством он напоминает В.И. Чапаева. Указом Президиума Верховного Совета СССР Герой Советского Союза Александр Алексеевич Головачев награжден второй медалью «Золотая звезда» (посмертно).

Вот строки одного из последних писем Александра Алексеевича близким: «Я могу честно смотреть в глаза народу и сказать, что начал воевать в шесть часов утра 1941 года. Я видел горечь первых поражений, а теперь испытываю радость наших побед…. Я не допустил ни одного бесчестного поступка на войне. Был всегда там, где жарко. Семь раз уже ранен…. Если у меня не будет рук – буду идти вперед и грызть врага зубами. Не будет ног – стану ползти и душить его. Не будет глаз – заставлю вести себя. Но с фронта не уйду.»