X. Победа

Проехали городок Торгау на Эльбе, где наши встретились с союзниками. Дальше нам предстоял трудный переход из Саксонии через Рудные горы. Солдаты и техника двигались сплошной лентой по горной дороге – с одной стороны отвесная стена, а с другой обрыв. Бывало, что тяжелая техника срывалась в пропасть. Одна наша машина была повреждена еще в Берлине. Там был серьезный инцидент между своими. По развороченным войной улицам Берлина и так было непросто проехать, а тут откуда ни возьмись «виллис» (джип) на полной скорости! Никто не хотел уступать, и этот «виллис» врезался нам в бок, повредив задний мост. У всех нервы были на пределе, и они и мы схватились за оружие, не знаю, как мы тогда не поубивали друг друга. Потом выяснилось, что они везли в госпиталь раненого Героя Советского Союза. И вот теперь эта наша машина двигалась по горной дороге как-то боком: шофер вовсю прижимал переднюю часть к стене, а задний мост висел над пропастью. Наконец мы спустились с гор на равнину и вступили в чешский город Пльзень, который славится своим производством пива. Чехи встречали нас как освободителей: они бросали букеты цветов, кричали «Наздар!» Как только танки и «катюши» останавливались, чехи залезали на машины и целовали солдат. Но у нас был приказ идти на Прагу.

8 мая мы остановились в лесу под Прагой, потому что весь лес был забит техникой, впереди танки, а за ними «катюши». Как всегда, командир дивизиона послал меня узнать причину остановки. Пройдя вперед примерно с километр, я вышел на поляну, где стояла машина с мощным громкоговорителем. Не успел я подойти ближе, как из динамика послышалось шипение, а затем голос Юрия Левитана объявил: «Внимание, внимание, внимание, говорит Москва! Война с гитлеровской Германией закончилась!» Туда я шел в потемках, а обратно – при свете салютующих войск. Ликованию не было предела! Кто-то из наших сорвал с меня автомат и выпустил в воздух очередью весь диск патронов. Так мы с танкистами до утра отмечали в лесу первый день Победы. Цена этой победы была подсчитана гораздо позже. По разным оценкам, мы заплатили за это жизнями 26-27 миллионов наших граждан, из них потери советских войск составили 14 миллионов человек, а потери германских вооруженных сил и их сателлитов на востоке составили 8,6 миллионов. На европейском театре действий вторая мировая война унесла 60 миллионов жизней. Только за одно здание – Рейхстаг – принесли в жертву 5 тысяч жизней, население средневекового европейского города (2,5 тысячи советских воинов и 2,5 тысячи немцев)!

На другой день в Праге нам отвели улицу, где мы и расположились. Чехи очень тепло нас встретили: они оставили нам свои дома, а сами ушли в сады, где было все бело от цветущих яблонь! Нас обеспечили водой и фруктами. Мы были благодарны и старались вести себя прилично. Конечно, бывали случаи мародерства и изнасилований, но ребята обычно сами расправлялись с нарушителями – такое было настроение!

1945-1946

XI. Австрия

Недолго мы купались в водах чистой и тихой Влтавы, через месяц нам дали понять, что пора и честь знать, и нашу армию перебросили в Австрию. 91-й полк был расквартирован в селе Братенвайде. Здесь я снова встретил старшину Гончарука. Это его я удивил четыре года назад тем, что очень хорошо мыл полы. Он рекомендовал командованию назначить меня заведующим военным продуктовым магазином №23 – такой каприз судьбы! За пять лет все могло случиться. Четыре года войны могли изменить Гончарука. Кроме того, в полку больше тысячи человек, и ему мог понравиться другой кандидат на эту должность. Слава богу, этого не произошло. Судьба преподнесла мне очередной подарок, ведь мой статус повысился – я теперь подчинялся непосредственно командиру полка в/ч № 57218. В июне 1945 года Гончарук демобилизовался и уехал домой. Мы с ним сфотографировались на память у магазина.

В 3й ГТА таких магазинов было много, но заведующие в них долго не задерживались, месяц-два и выгоняли за недостачу или за пьянку. У нас в полку был такой порядок: когда я привозил товар с базы, то сначала шел к командиру полка, и он по ведомости распределял водку для офицеров (сколько бутылок можно взять за один раз), а если что-то хотел купить сам, то в ведомости ставил галочку. Он покупал коньяк или вино. В пяти километрах от нашего полка в городе Голобрун располагалась база военторга, и раз в два-три месяца с базы приезжал пожилой ревизор в штатской одежде. Он очень тщательно проводил ревизию. Проработав полгода, я не имел замечаний ни от покупателей, ни от ревизора.

Мой товарищ по разведке Семен Константинович Денисенко до войны работал краснодеревщиком в Одессе. После войны он организовал в полку столярную мастерскую. Однажды он говорит мне: у тебя не магазин, а конура. Проси у командира полка помещение, мы с тобой отгрохаем настоящий магазин! Командир полка помещение выделил. Мы действительно сделали стильный магазин с прилавками и витринами, чтобы покупатели могли находиться не на улице, а в помещении. Командиру полка магазин понравился. Он поехал на базу военторга, привез подполковника-начальника базы и говорит ему: смотри, какие хоромы, а товаров нет! Начальник базы, показав на меня, говорит: пусть он берет два «студебекера» и солдат-грузчиков, я отпущу сколько надо. Этого товара было столько, что мы потом его неделю раскладывали! Офицерам надоело ждать, когда я открою магазин, у них за войну скопилось много денег, многие привезли с собой жен. С этих пор мой магазин сравнялся с генеральским. Он был такой один на всю армию!

В апреле 1946 года я стал проситься у командира полка в отпуск. Он сказал: – Я не могу дать отпуск. – Почему? – Некем заменить. – Но неужели в полку не найдется замена только на месяц? Ладно, тогда я сам предлагаю разведчика Буднова. – Он не подходит, когда он проводил занятия с новобранцами, они лежали в винограднике и ели виноград. А некоторые прострелят чан с вином и сосут из него. Австрийцы жалуются. Я говорю: не знаю, как Буднов проводит занятия, но я за него ручаюсь. Если за месяц что-нибудь случится, я буду отвечать! В мае командир отпустил меня в отпуск. Я был счастлив, наконец-то побываю дома! Семен Денисенко сделал большой чемодан из фанеры, а подарки были для меня не проблема.

И вот, в майские праздничные дни 1946 года я прибыл в отпуск на родину в Тамбов. Конечно, я щедро одаривал подарками всех Борзовых и Голутвиных из моего тяжелого чемодана. Таких подарков они в жизни не видели, особенно женские вещи! Вернуться домой живым – это уже было большое счастье, и земляки ласково и трепетно подчеркивали это при каждой встрече. Дядя Михаил пытался поговорить со мной о том, что произошло с родителями, он мог бы многое рассказать, но я пропускал его слова мимо ушей. Не хотелось лишний раз обнажать рану. На войне я вступил в партию, и тогда стремился забыть свое прошлое. Я считал, что выбрался из трясины, которая засосала моих родителей, а если теперь буду все ворошить, то и меня постигнет та же участь. Вообще, в то время была такая обстановка, которая не позволяла оглянуться назад: все было как то подспудно, внутри, задавлено, свободно мыслить было невозможно. И потом, людям было не до вопросов, что толку задавать вопросы, на которые нельзя получить ответы?

Бес меня попутал взять с собой пистолет, я хотел показать брату Петру настоящее оружие. Однажды этот пистолет выстрелил! Дело было на гулянке на улице. Я был в шинели и держал руки в карманах. Разговаривая, я по рассеянности ощупывал свой пистолет, и вдруг раздался выстрел. Все испугались, а мне пуля задела мякоть руки и вышла за плечом через рукав – пистолет стоял в кармане вверх дулом. Оказалось, что брат вытащил у меня пистолет поиграть, а потом незаметно засунул обратно, а на предохранитель не поставил. За провоз оружия могли свободно посадить! Пришлось разобрать пистолет и выбросить в воду.

Отгуляв отпуск, я вернулся в Братенвайде. Сразу направился в магазин – у Буднова все в порядке. Потом пошел к командиру полка с докладом о прибытии из отпуска. Комполка говорит: а мы вас ждем! Нужно демобилизовать Антипова – принимайте продовольственный склад полка. А как же магазин? Ничего, ничего – Буднов хорошо работает. Для приемки склада назначили специальную комиссию и прислали солдат-грузчиков. Первую неделю до комиссии я работал как стажер – выдавал продукты на кухню и командированным. Однажды произошел такой случай: командированные принесли сдавать банки с зеленым горошком, выданные им как тушенка. Эти банки я заменил, а ящик отнес на склад тары, где хранился и зеленый горошек. Я стал сличать банки и обнаружил, что внешне они одинаковые, но если посмотреть на торец, то у банки с мясной тушенкой цифры выдавлены, а у банки с горошком нет. Этот случай я взял себе на заметку. Когда дошло дело до приемки, я заявил майору: ящики с консервами надо открывать. А таких консервов было больше тонны! Начали открывать, я смотрю – и принимаю. Так ящиков десять просмотрел. Майор начал ругаться. Я терплю и прошу открывать дальше. Открыли еще несколько ящиков, один я не принял. Майор спрашивает: почему? А я отвечаю: это зеленый горошек, а не мясная тушенка. Майор говорит: чем вы докажете? Открыли банку – и действительно зеленый горошек! Тогда майор уже сам заставил солдат открывать все ящики. В результате обнаружили вместо тушенки в трех ящиках зеленый горошек и в одном кирпичи! Был составлен акт недостачи и издан приказ по полку. Антипов сам себя опозорил и остался без подарка.

В Братенвайде кроме своей основной работы я занимался спортом. В беге на 100 м я показывал 13 секунд, в тяжелой атлетике: толчок 110 кг, рывок 90 кг, жим 60 кг. Я также участвовал во всеармейских соревнованиях 3-й Гвардейской танковой армии в Бадене (пригород Вены) по гимнастике – получил 9,6 балла! Ездили на экскурсию в Вену. На этом мое пребывание в Австрии закончилось. В сентябре 1946 года по приказу Верховного Главнокомандования наша 3-я ГТА была передислоцирована в Германию, почти в те же места, где мы воевали. Мы шли своим ходом на танках и «катюшах». В походе я получил по полевой почте письмо с Родины. На марше ночью при свете уличного фонаря я пытался определить моего корреспондента по незнакомому почерку на конверте, но узнал его только по фамилии на обратном адресе из Свердловска – это был мой старший брат Владимир! С 1939 года, когда мы были у него в Челябинске, он основательно лег на дно, разыскивать братьев и не пытался. Через семь лет он «всплыл» после того, как я побывал в отпуске в Тамбове, вспомнил о нас, когда прошла война и братья прочно встали на ноги. Вам, читающим эти строки, трудно представить, в каком я тогда был состоянии! Боевые товарищи окружили меня и спрашивали, что случилось. Товарищи не верили, что я получил письмо от брата, только фамилия их убедила. Мне пришлось долго отвечать на вопросы, ведь мы друг про друга знали все, больше, чем родные. Для меня это был смертельный удар. Несмотря на это, я тогда ему все простил.

1947

XII. Вернулся я на Родину…

Нашему полку был отведен город Требен в Тюрингии. В Требене жизнь у нас с Будновым была очень хорошая. Самое главное – мы заслужили хорошее отношение к себе командования полка. Мы жили отдельно в частном доме. Друзья навещали нас, и для них всегда был припасен лучший французский коньяк, но никакого пьянства я не допускал (получил хорошую прививку от алкоголя еще в детстве). Здесь в очередной раз проявилось мое обостренное чувство справедливости. Был у нас повар – такой тщедушный парень, а один старшина его сильно притеснял. Он был высокого роста и вообще здоровый бугай, и никто ему не перечил. Однажды я был на кухне, когда этот старшина в очередной раз начал избивать повара. Тогда я схватил половник и этим половником бил его до тех пор, пока он не запросил пощады. На следующее утро на построении он был весь забинтован. Командир стал допытываться, что да как, и старшина признался: меня избил Борзов. Командир вызвал меня и спросил, как это было. Когда я рассказал, он только покачал головой: как же ты смог наказать такого бугая? Что бы там ни было, но с тех пор этот забияка стал как шелковый.

После войны Австрию, Германию и Берлин разбили на четыре зоны каждую (зоны СССР, Англии, США и Франции). При пересечении этих зон у нас стали возникать стычки, особенно с англичанами. В декабре 1946 мой год попадал под сокращение войск, но командование полка стало уговаривать меня остаться на сверхсрочную службу. Мне давали двухмесячный отпуск домой, чтобы я женился и привез жену, обещали построить дом. В отпуске я сам видел, какая тяжелая жизнь в СССР. За женой мне ехать никуда не надо было: она у меня была – работала официанткой в офицерской столовой. Тем не менее, я отказался. Международная обстановка была напряженная, отношения между бывшими союзниками портились день ото дня, и казалось, что вот-вот придется воевать снова. Провоевавши активно три года и оставшись целым, я не горел желанием рисковать снова. Я хотел домой, в Россию! Оглядываясь назад, я теперь ясно вижу, что совершил тогда первую серьезную ошибку в жизни. 15 декабря 1946 года нас 200 человек проводили домой с почетом и подарками. За оградой стояли немки, некоторые в положении – они пришли проводить своих мужей.

От пограничной станции Брест наш эшелон следовал по северному пути на Урал. На всем пути отдельные группы «победителей» громили вокзальные рестораны и буфеты, потом представители разных родов войск дрались между собой. За это про наш эшелон стали говорить: это едет банда Рокоссовского. В Кирове (Вятка) я пересел в пассажирский поезд, чтобы обогнать свой эшелон и навестить старшего брата в Свердловске. Конечным пунктом нашего эшелона был Челябинск. В канун нового 1947 года мы, наконец, прибыли в конечный пункт. На вокзале я увидел сидящую прямо на земле толстую бабу, которая просила милостыню. Помню это толстое красное лицо и телогрейку, засаленную до такой степени, что она казалась черной! Невольно напрашивалось сравнение с немецкими женщинами, ведь идет она опухшая от голода, но одежда на ней выстирана и аккуратно заштопана и держит себя с достоинством. Я горестно вздохнул: вот она, матушка Россия!

Еще вспоминается такой эпизод в Австрии. Как-то понадобилось починить крышу магазина, я нанял австрийца и приставил к нему часового. Австриец подошел к делу очень основательно и добросовестно, все тщательно осмотрел и измерил. Вдруг я слышу, как наш часовой ругает его последними словами. Я спрашиваю: что случилось? «А что он развез целое дело! Давно уже можно было все починить!» Из таких эпизодов и впечатлений складывалось мое представление о Европе. Мы, конечно, сравнивали это с тем, что на родине, и сравнение было не в нашу пользу.

Двести человек из нашего полка разместили в танковом училище. Нужно прямо сказать, Родина неласково встретила своих сыновей и защитников! Местные старшины начали отбирать вторую форму (парадную), чем вызвали крупное недовольство, даже физическое сопротивление. Победители дали им отпор, и командование училища приказало нас не трогать. Второй инцидент произошел в столовой, где на завтрак была мороженая капуста с песком, а на полу лед. Все двести человек как по команде покинули столовую и в этот день там не появлялись. Про все эти порядки начали писать письма Коневу, Рыбалко. На второй день появилась жидкая каша и банка консервов на двоих. Местные солдаты, доходяги в залатанной форме, с удивлением смотрели на нас – откуда появилась такая армия, откормленная и чисто одетая?

В Европе мы полтора года жили на всем готовом, чувствовали себя победителями. Мы не могли знать, что происходит на Родине. В послевоенном 1945 и в начале 1946 года у людей в СССР была надежда на отмену колхозов. В измученном крестьянском сознании все смешалось. Говорили, что колхозная система была введена по подсказке немцев для того, чтобы развалить хозяйство и ослабить СССР с целью его завоевания. С другой стороны, по сводкам МГБ, крестьянство не верило, что Сталин по собственной воле откажется от колхозов. Ходили слухи, что бывшие союзники Англия и Америка заставят Сталина распустить колхозы. Американцы будут проверять с самолета, верно ли, что колхозы распущены. К середине 1946 года эти надежды исчезли. Из письма крестьян Ставропольского края: «На работу гонят, а не кормят и денег не платят. А для приманки дают в день по чайной ложке баланды, 50 граммов хлеба, чтобы дышали и не подохли». В колхозе в Бурят-Монголии говорили: «Надо выходить из колхоза. Мы на краю гибели. Давайте бросайте работу, пойдемте куда-нибудь»!

В 1946 году начался голод, который перешел в 1947 и дальше в 1948, голод такой страшный, что именно он стал главным событием тех лет: он унес более двух миллионов жизней людей, которые выжили в самую ужасную войну в истории. В чем причина? Действительно, урожай в 1946 году был меньше, чем в 1945, но истинная причина была в том, что в 1946 году Сталин снова начинает продразверстку, как в 1928: после того, как колхозы сдали государству положенный хлеб, власти установили надбавку к плану «в целях пополнения госрезерва». Это означало, что у колхозов изымался весь хлеб подчистую, включая хлеб, предназначенный для раздачи крестьянам в качестве натуральной платы за их труд. Как и в 1930 году, деревня тут же впала в голод и оцепенение. При этом хлеб в стране был, как и во время первого советского голода 1929-1933 годов, в 1947-м шел полным ходом экспорт зерна! Государственный хлебный резерв был пополнен и не размораживался несмотря ни на что. В то время как миллионы крестьян пухли и умирали от голода, изъятый у них государством хлеб гнил на элеваторах, складах, на железнодорожных станциях и при перевозке. Загубленного хлеба вполне бы хватило, чтобы спасти всех этих несчастных!

Через несколько дней нашу группу раздробили по семь-десять человек и отправили в разные районы Урала. Я как старший группы и со мной 6 водителей «катюш» попали в Чебаркуль в КАП (корпусной артиллерийский полк) № 5712. Там тоже была доходиловка: плохое питание и занятия на морозе у множества машин, стоящих на колодках. Через месяц мои водители стали доходягами. Нас выручил фронтовой опыт. В хозчасти полка были молодые неопытные водители. Они часто разбивали машины. Капитан помпотех, потерявший глаз на войне, обратился ко мне с вопросом: у вас водители опытные? – Конечно опытные, если в войну водили «катюши»! – Мне нужно два водителя, оформляйте. После того, как наши водители начали работать в хозчасти, положение с питанием улучшилось: водители стали привозить крупу, картошку, на КПП была печка. К демобилизации все поправились. Нас демобилизовали 1 марта 1947 года.