XIII. Дороги, которые мы выбираем

17 апреля 1947 года я прибыл на Кубань – станция Кавказская (город Кропоткин). Вообще-то после демобилизации я выбрал местом проживания Тамбов, но вместо этого оказался на Кубани. Как это получилось? Незадолго до демобилизации на станцию Чебаркуль приехал мой младший брат Петр. Он вызвал меня из части, чтобы сообщить, что уехал из Тамбова навсегда и теперь едет к брату Владимиру на постоянное место жительства. Такое известие меня возмутило, и я его избил. Я понял, почему Петро покинул Тамбов: ведь там нужно было работать, заниматься своим хозяйством, а он работать не любил. Всю свою жизнь он привык жить на всем готовом, об этом говорилось в первой части воспоминаний. Пока я воевал, Петро работал на тамбовском вагоноремонтном заводе. Он воровал с завода материалы, продавал их, а вырученные деньги они с Ольгой пропивали. В конце войны его возраст (18 лет) уже брали в армию. Если бы он хотел принести пользу обществу, то он мог бы пойти в армию. Но ему это было не нужно. Естественно, он понимал, что с моим возвращением в Тамбов мое милосердие прекратится, что я не буду мириться с корыстным себялюбивым пьяницей. Я также думаю, что в решении Петра переехать жить в Свердловск не обошлось без влияния «пятой колонны» (то есть, Ольги и ее отца), потому что они не хотели, чтобы я вернулся в Тамбов. Я им мешал. Они надеялись, что если Петра в Тамбове не будет, то и я туда не вернусь. Дальше я задаю себе вопрос: почему я не поехал жить в Тамбов, где мои корни, где был заложен фундамент моей жизни? Тогда в спешке и под влиянием настроения я не продумал все детали. Теперь я думаю, что после избиения Петра мне нужно было сразу ехать в Тамбов. Конечно, жить рядом с дядей Михаилом и его семьей, где заводилой на всякие пакости была Ольга Михайловна, это равносильно тому, что жить среди волков. Крестную они ненавидели и издевались над ней. Но я мог вернуться на завод «Комсомолец» и жить в городе, а не в Покровском. Меня бы с удовольствием взяли на завод. Я уходил на войну комсомольцем, а с войны вернулся членом партии с богатым боевым опытом – это было большое преимущество. Со временем появились бы друзья, товарищи. Трудностей я не боялся, потому что меня с детства отец, крестная и другие хорошие люди научили честно и много трудиться.

1947 год – переломный момент в моей жизни. Я был как витязь на распутье: передо мной было много дорог, и выбор сулил большие блага либо большие испытания. Как будто судьба испытывала меня, подбрасывая соблазнительные варианты. Я мог бы остаться в армии в Германии, где меня ждал почет и уважение, отдельный дом, хорошая зарплата, и все, чего душа пожелает, но меня влекло домой. На Родине после демобилизации я мог выбирать для поселения любой город Советского Союза, даже Москву и Ленинград. Я выбрал Тамбов, но после встречи с Петром в Чебаркуле я решил круто изменить жизнь и уехать с другом… в Грузию! Мы с другом договорились встретиться на станции Кавказская, но я его там не нашел. Зато я увидел, как банды кавказцев грабят приезжающих на юг за продуктами людей, и тогда я отказался от этой авантюры. В тот же день меня как члена партии направили в деревню бригадиром подсобного хозяйства. В деревне был настоящий голод, колхозники собирали какую-то траву и варили из нее кашу. Она была с черными точками от семян, поэтому называлась «очи черные». От такой еды люди опухали. Там я пробыл полмесяца и вернулся обратно в Кропоткин. Тогда меня перевели на должность продавца овощного ларька – торговать в киоске томатным соком. По тем временам это была хорошая работа. У меня были настоящие весы, и за небольшую плату я позволял другим торговцам ими пользоваться.

Проболтавшись на Кубани пять месяцев, я понял, что это все не для меня, и решил уехать, но куда? В Тамбове меня никто не ждал, зато у меня было два брата в Свердловске. Это и определило мой выбор. И все же, вероятно, я еще не был уверен, поэтому перед отъездом я решил «заглянуть в будущее». В Кропоткине было много цыганок, которые брались предсказать судьбу, но был еще один необычный гадатель по руке – кандидат философских наук из Ленинграда, к нему была большая очередь желающих. Он мне сказал: вы уедете в северные края, там вас ожидает большое несчастье, век будете доживать с двумя сыновьями. Каким-то образом он узнал или догадался о принятом мной накануне решении. Больше того, решение – уехать в северные края – уже было неразрывно связано с последствиями этого шага: несчастье, то есть лагерь, рождение двух сыновей, которые и будут единственной опорой в старости! Когда мы стоим перед выбором, то не мешает вспомнить этот случай: наш выбор – случайный он или нет – влечет за собой с железной неотвратимостью определенные последствия, которые в тот момент даже трудно вообразить. С одной стороны, мы должны нести ответственность за свой выбор, свои поступки (дороги, которые мы выбираем), но с другой стороны: как ни старайся уйти от судьбы, она все равно тебя настигнет. Это делает человека фаталистом: каждый делает в жизни то, что ему на роду написано, и несет за это ответственность. 3 июня 1947 года я отправился навстречу своей судьбе.

Еще до войны Свердловск был крупным промышленным центром, столицей Урала, крупным железнодорожным узлом на пути из европейской части страны в Сибирь и на Дальний Восток. В войну его значение выросло, туда были эвакуированы академия наук, театры, киностудия, госпитали и ряд оборонных предприятий. Из Челябинска брат Владимир перебрался в Свердловск и 14 декабря 1942 года устроился на оборонный завод имени Калинина печником 6-го разряда. Потом к нему присоединился брат Петр. Я не хотел отрываться от братьев и тоже подался в Свердловск. Я надеялся, что в таком большом городе будет легче прожить, а если что, братья помогут. Владимир предлагал устроить меня на завод, но я отказался. Фронтовик, член партии, слесарь высокого разряда, на войне получил права водителя, приобрел специальность продавца и завскладом – я надеялся легко найти работу сам. Из Кропоткина я привез чемодан яблок. Продав их на рынке по хорошей цене, я снял частную квартиру.

В Свердловске находилось одно из крупнейших суворовских училищ, сюда приезжал маршал Жуков с проверкой (он командовал Уральским военным округом). Как-то, гуляя по городу в поисках работы, я проходил мимо. Гляжу, перед училищем за столом сидит офицер. Как оказалось, он набирает на работу сотрудников. Завидев меня, он говорит: вижу, еще теплый солдат, нам как раз такие нужны. Посмотрев мои бумаги, он предложил мне должность кладовщика. Я приступил к работе 10 августа 1947 года и вскоре был переведен на должность заведующего продовольственным складом (ПФС).

XIV. Полина

Старший брат пытался женить меня, но все его кандидатуры я отвергал по разным причинам. После войны был дефицит женихов, и он предлагал зажиточных невест, которые мне просто не нравились. Я ему говорил: я сам найду себе жену. В конце концов, он сказал: ладно, я знаю, что тебе нужно. У меня работает подручной Полина из Краснодарского края, очень скромная девушка. У этой не было за душой ничего, но она мне понравилась. Мы стали встречаться. Она попала в Свердловск по набору. Для строительства оборонного завода № 8 (впоследствии завод имени Калинина) на Кубань была отправлена делегация руководителей завода, чтобы мобилизовать людей. В начале 1944 года в Свердловск прибыл эшелон с людьми, в основном это были женщины и среди них двадцатилетняя Полина. Людей поселили в барачных общежитиях. Ее приняли разнорабочей и направили на строительство насосной для завода, определили подручной к брату Владимиру, который там работал каменщиком.

У нас оказалось много общего. Поля родилась в станице Новоясенской Староминского района Краснодарского края в семье кубанского казака и крестьянина-середняка Никиты Андреевича Супруна. У них в хозяйстве было две лошади, две коровы, куры, утки, из механизации – веялка. Дом был саманный, крытый соломой. Вокруг дома росли два больших дерева с черной и белой шелковицей, а также дикие абрикосы, которые там называют «жердиолами» или «жерделями». Их сушили в больших количествах на крыше сарая, а зимой варили из них компот. Просторный двор был обнесен плетнем из камыша, во дворе сарай, конюшня и коровник. Из двора можно было попасть на огород, который спускался к реке. Здесь сажали кукурузу, подсолнухи и овощи. Лето в тех местах сухое и жаркое, в нет – степь.

Полина была третьим и последним ребенком в семье. Старшей была сестра Анна Никитична (или Никитовна по-местному). Южнорусский говор сделал из Анны Ганну или Галю. Брат Федор родился в 1921 году, когда был первый голод. Мать рассказывала, что к ним домой приходили какие-то мужики, искали хлеб. Во время коллективизации ее родители тоже отказались вступать в колхоз, но во второй голод они, видимо, были в колхозе, уже без отца. Он помер в 1933 году при следующих обстоятельствах: отец только что перенес операцию грыжи, а его заставили идти работать, угрожали. Он пошел, но по дороге почувствовал боль, сел, чтобы сходить по нужде, и умер.

В том же году у них случился голод настолько страшный, что родители боялись выпускать детей со двора – их просто могли украсть и съесть! Для выполнения завышенного плана хлебозаготовок у людей был конфискован даже семенной фонд, запрещена торговля. Окруженные войсками станицы и хутора превращались в резервации, откуда был единственный выход – на кладбище. Группы активистов, которым выделялись специальные продовольственные пайки, ходили по станице, отбирая у обессилевших от голода людей последнее, что могло поддержать жизнь, – кабачки, бураки, семечки подсолнуха, фасоль, горох, макуху. И в то же самое время, как свидетельствует советский историк Н.Я. Эйдельман, "когда по всей Кубани опухших от голода людей сгоняли в многотысячные эшелоны для отправки в северные лагеря, во многих пунктах той же Кубани на государственных элеваторах в буквальном смысле слова гнили сотни тысяч пудов хлеба…". О случаях людоедства рассказано в первой части «Тамбовский волк». Поля, видимо, находилась в это время в интернате. Там они спали в кроватях по двое. Как-то утром она проснулась, а ее сосед, мальчик, уже холодный – умер от голода. Потом мы узнали, что этот голод был создан коммунистами искусственно.

Брат Полины Федор тоже воевал, как и я. Он погиб в Берлине в последние дни войны. Родственные души нашли друг друга. 12 февраля 1948 года мы поженились, а 9 ноября у нас родился сын Саша.

XV. Дела семейные

Владимир в Свердловске женился на Марии Андреевне Пичугиной, у которой уже был сын Толя, и они жили в своем доме на Пионерском поселке. Мария Андреевна вела хозяйство: у них была корова и огород. Петро брал заказы на перетягивание старых пружинных матрацев. Тем и жил. К систематической работе он не был приучен, зато любил выпить и погулять с женщинами. Петро был самолюбивый и упрямый. Выпив, он начинал спорить, доказывая свою правоту. Полина работала в химчистке и делала все по дому: стирала, готовила. Придя в нашу семью, она с первого шага столкнулась с эгоизмом моего братца. Он всячески старался унизить ее достоинство, признавая не больше чем за прислугу, повадился ходить к нам, чтобы моя жена его кормила и стирала ему белье. Поля из скромности молчала, а я был занят на работе и многого не знал. Петро привлек на свою сторону Владимира, соблазняя его пьянкой. Более того, они и меня стали склонять на свою сторону. Несмотря на это, я заступился за жену, а брата поставил на место. После этого братья объединились и пришли меня бить. Полина от страха залезла под кровать. Хотя их было двое, но в то время меня побить было не так-то просто! Их от возмездия спасло два обстоятельства: Поля была беременна, и я боялся, что она сильно испугается, а во-вторых, мы снимали комнату, и я не мог устраивать скандал и беспокоить хозяев квартиры.

Если уж речь зашла о драках, то необходимо кое-что пояснить. В послевоенное время драки были обычным делом. В стране накопилось очень много агрессии от прошедших войн, репрессий и лагерей, от постоянного унижения человеческого достоинства и давления на психику со стороны государства. Тяжелые условия жизни и низкий нравственный уровень постоянно порождали воров и уголовников. Чуть ли не на каждой улице орудовала своя банда. Иногда по выходным мы с Петром ходили на футбол, который тогда был самым популярным развлечением, больше чем развлечением. После матча многие болельщики шли в буфет выпить пива, ну а потом неизбежно завязывались драки. Случалось и мне попадать в такие истории. Для меня это было в порядке вещей, я с детства привык отстаивать свои права, а то и жизнь, да еще и других защищал. Однажды мы с женой возвращались от брата Владимира. Только мы вышли с его двора, как на нас набросилось три выпивших мужика. Двое схватили меня за руки, а третий намеревался указательным и средним пальцем ткнуть мне в глаза. Но я изловчился и ртом поймал его палец. Тогда он попытался выдернуть свой палец, а я резко сжал зубы как раз в том месте, где соединяются две фаланги. Он дико заорал, потому что я практически перекусил ему палец! Другой случай был более замысловатый. Однажды днем я стоял на остановке трамвая. По случаю праздника на мне были добротные хромовые сапоги. На остановке были еще люди, но я обратил внимание на двух мужчин интеллигентного вида с портфелем. Какой-то субъект теснил их в сторону явно намереваясь ограбить. Интеллигенты не могли дать ему отпор, а только жались к обочине. Никто из присутствующих на происходящее не реагировал. Я попытался отвлечь грабителя, тогда он моментально переключился на меня и выхватил нож. Не спуская глаз с бандита, я краем глаза увидел, что подошел трамвай. Все стали садиться, и я сказал интеллигентам, чтобы они тоже садились. Бандит размахивал ножом перед моим лицом. Отступая к трамваю, я сунул руку в карман и нащупал коробок спичек, мгновенно вытащил спички, захватил не глядя, зажег и бросил ему в лицо. На секунду бандит отвлекся, а я запрыгнул на подножку отходящего трамвая (тогда двери автоматически не закрывались). Бандит бросился следом. Вот он уже поравнялся с задней площадкой, и я видел его глаза, горящие ненавистью. Подошвы моих сапог были из кожи, которая со временем загрубела и стала твердой, как кость. Мгновенно возник план. Как только бандит поравнялся со мной, я уперся руками в перекладины, подпрыгнул и ударил что было силы бандита обеими ногами в лицо, он так и отлетел и рухнул навзничь, как подкошенный! Все пассажиры трамвая это видели. Они стали наперебой хвалить меня и благодарить за то, что я наказал хулигана. Были и другие подобные случаи.