XVI. Ловушка

В марте 1948 года меня перевели на должность заведующего продовольственным складом. На складе было много крыс. Это считалось нормой, и часть продуктов просто списывалась из-за порчи крысами. Став заведующим, я произвел отстрел крыс, и списаний стало меньше. Все полученные в результате «излишки» я отправлял в котел воспитанникам.

Я рассматривал работу в суворовском училище как временный этап в жизни, тем не менее, к работе относился добросовестно. Однако своим честным и бескорыстным отношением к делу и стремлением к справедливости я заработал не только уважение сослуживцев, но и ненависть врагов. Скандал вышел из-за мясных продуктов. В задачу заведующего складом входило снабжение продовольствием суворовцев, а также «сухопайщиков» (членов семей офицеров училища, которые получали сухой паек). У них раньше было заведено, что кости шли в котел для воспитанников, а мясо – сухопайщикам. Приняв склад, я начал наводить порядок. Сухопайщикам не стали перепадать продукты за счет воспитанников. Мне стали угрожать открыто: «Не одного уже посадили, и ты больше двух-трех месяцев не проработаешь»! Меня это здорово заело. Кстати, я сменил завскладом Владыкина, которому дали 15 лет.

Особенно выделялась жена капитана Маркелова, которая была заводилой и всячески подстрекала других жен. Однажды произошел такой случай. Я лично отпустил Маркеловой положенное количество мяса (кладовщики отказывались ее обслуживать), и она ушла. Вдруг приходит посыльный и вызывает меня к начальнику училища. В кабинете полковника Сундеева я увидел Маркелову, на столе лежало мясо. Полковник обратился ко мне: «Маркелова жалуется, что вы отпускаете плохое мясо, слишком много костей». Я пояснил: «Костей столько, сколько положено, но Маркелова хочет получать одну мякоть, а кости пусть идут в котел воспитанникам». Тогда, обращаясь к Маркеловой, полковник сказал: «С сегодняшнего дня продукты будет получать капитан Маркелов, вам я запрещаю появляться на складе».

Так потом и было. Меня это очень ободрило. Трудности такого рода продолжались первые полгода, в дальнейшем был наведен порядок. Противники остыли, отказались от своих претензий. Работать стало легче, хотя на этой должности было вообще трудно любому – на такую работу брали только членов партии. Командующим Уральским военным округом был легендарный герой войны, маршал Георгий Константинович Жуков, которого Сталин фактически сослал из Москвы, чтобы не затмил его своей славой. Прошло полтора года. Давно прошли те сроки, после которых мне обещали тюрьму, но враги, видимо, не дремали. Как раз в это время НКВД организовало новую волну чисток под прикрытием закона «О хищениях социалистической собственности» от 7 августа 1932 года (закон семь восьмых или закон о колосках). По нему и раньше давали «десятку», а в 1947 году он был расширен и осуровлен: раньше по нему хватали в основном крестьян, а теперь из торговли, с заводов. Кроме того, Президиум Верховного Совета СССР 4 июня 1947 года издал указ, согласно которому тайное и открытое хищение имущества карается заключением в лагерь на срок от пяти до десяти лет, а разбой — от десяти до двадцати лет. При этом указом предусмотрена ответственность за недоносительство о достоверно известном готовящемся или совершенном разбое.

Нужно сказать, что заведующий продовольственным складом получал очень маленькую зарплату – 520 рублей в месяц, то есть, 52 рубля по новому курсу. Проработав год на этом месте, я понял, что не в состоянии содержать семью из трех человек. Мои неоднократные попытки уволиться не давали результата. Каждый раз мне отвечали: «Тебе партия доверила эту работу, и мы находим нужным, чтобы ты тут работал. Когда найдем нужным тебя уволить, тогда уволим». Я с этим не соглашался и настаивал на своем до самого момента возбуждения против меня уголовного дела, но это уже другая история.

XVII. Процесс

30 октября 1949 года я как обычно закончил работу, опечатал склад и сдал его под охрану часовому. На другой день утром часовой не допустил меня к складу, сославшись на приказ начальника училища. В училище мне сообщили, что накануне милиция задержала кладовщика овощного склада Клименкова с продуктами, и поэтому комиссия должна проверить наличие продуктов на складе. Несмотря на большое количество и ассортимент продуктов, проверка была выполнена в течение одного дня. При сличении данных склада и бухгалтерии комиссия расхождений не обнаружила, факт хищения продуктов не был установлен, поэтому я был допущен к работе на складе.

На следующий день утром меня вызвал на допрос военный следователь Бородин. Я не признал факт дачи продуктов Клименкову. Когда я уходил, следователь бросил мне вслед: зря меняете партбилет на котелок каши! Ключи от овощного склада были у Клименкова, а он находился под стражей, поэтому в течение двух дней на кухню не выдавались овощи для суворовцев. Все обращения в милицию заведовавшего питанием майора Ключникова с просьбой вернуть ключи не дали результата. На третий день, сознавая, что срок заключения Клименкова под стражу подходит к концу, а доказательств его вины нет, следователь Бородин начал «шить дело» путем недозволенных приемов и шельмования. Первым делом он стал запугивать Клименкова, добиваясь у него признания: «Мы тебя посадим в тюрьму и заморим голодом» и так далее. Для Клименкова, прошедшего концлагерь, этого оказалось достаточно. Он согласился сотрудничать со следователем и дать показания, что продукты ему дал завскладом, то есть я. Одновременно следователь начал шельмовать майора Ключникова и меня. Майору он заявил: «Ключи от овощного склада отдадим после того, как завскладом подтвердит признание Клименкова».

Мы с майором Ключниковым были не на шутку озабочены этим ЧП – нарушение питания суворовцев в то время рассматривалось как подрыв мощи Красной Армии. Возвратившись в очередной раз от следователя ни с чем, майор стал меня уговаривать, чтобы я подтвердил показания Клименкова. При этом он сослался на обещание следователя, что мне ничего не будет. Эти заверения плюс завораживающие слова следователя о «котелке каши», а главное, отсутствие недостачи продуктов на складе, подтвержденное комиссией, породили у меня уверенность, что дела никакого нет, и мне действительно ничего не будет.

С этими мыслями я пришел к следователю и подтвердил показания Клименкова, не подозревая о ловушке. Тем временем, следователь продолжал «высасывать из пальца» дело. Он предложил, чтобы я в подтверждение своих слов принес продукты, якобы взятые со склада. Продолжая идти в ловушку, я против своей воли, но чтобы не нарушать логики «доказательств», принес муку, которую мой брат получил в заводском магазине к празднику – 32й годовщине Октября (впоследствии суду была представлена соответствующая справка из магазина).

После этого Клименкова освободили из-под стражи и на какое-то время все затихло. Я продолжал работать завскладом. Однако через месяц в училище состоялось собрание первичной партийной организации, на котором меня исключили из партии незначительным большинством голосов (видимо это были голоса тех, кто два года назад обещал посадить меня). В тот же день (30 ноября) я был уволен с работы по статье 47, пункт «г» КЗОТ (за хищение), хотя закон гласит, что факт хищения должен быть установлен приговором суда. Вот когда я понял замысел следователя Бородина и отдал должное его способностям шельмовать людей и фальсифицировать дела! С этого момента я решил бороться за свое честное имя и сказать то, что я впоследствии заявил на суде.

В течение двух месяцев я несколько раз ходил на парткомиссию Уральского военного округа, которая должна была подтвердить решение первичной организации о моем исключении из партии. Каждый раз, заслушав мое «дело» и спросив, как дела в суде, члены парткомиссии не находили причин для исключения меня из партии и назначали новый срок слушаний. Итак, я оказался без работы, решение моей судьбы затягивалось на неопределенное время, поэтому мне пришлось работать грузчиком на товарном дворе. Это было единственное место, куда принимали уволенных по такой статье. Там я мог заработать хоть какой-то минимум для существования своей семьи.

27 января 1950 года, после трех месяцев неопределенности, я получил повестку в суд. После открытия судебного заседания адвокат Митновицкая спросила: «Как же можно судить Борзова, если он не исключен из партии»? (Члены партии были неподсудны, как высшая каста, элита общества, такой политический клуб со своими правилами.) На этот вопрос судья Алексеева ответила: «Исключен». Только тогда я узнал о решении парткомиссии. От меня просто отказались, бросили на произвол судьбы!

Суду были предъявлены доказательства искажения фактов следствием: квалифицируется хищение на общую сумму 248 рублей 52 копейки (24 рубля 85 копеек по новому курсу), а при снятии-проверке на следующее утро комиссия признает отсутствие недостачи, то есть факт хищения со склада не подтверждается. Но если даже допустить (теоретически), что хищение на указанную сумму имело место, то судья не могла не знать, что это небольшое количество укладывается в норму естественной убыли; и даже если бы и эта норма была превышена, то по существующему законодательству, в случае небольшого превышения с виновного просто следовало взыскать недостающую сумму в административном порядке согласно статье 83 КЗОТ (Кодекса законов о труде). Кроме того, показания свидетелей Ключникова, Оводова, Козицина и Акуловой и справка из магазина, где была куплена мука, полностью оправдывали меня перед судом. Свидетелей же, обвинявших меня в чем-либо, вообще не было. В своем выступлении адвокат характеризовала личности подсудимых и состояние их семей.

Когда суд удалился на совещание, присутствовавшие на суде люди говорили в один голос, что после перерыва будет зачитан оправдательный приговор, и меня отпустят домой. Вместо этого я услышал совершенно другое и не поверил своим ушам: на основании статьи 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года о хищении государственного и общественного имущества – десять лет лагерей!¹² Мне казалось, что это сон, хищения же не было ни на одну копейку, и это было доказано! Окружившие меня люди высказывали недоумение. Секретарь суда Кузнецова подошла ко мне и сказала: «Это невероятно! Молодой человек, вы это так не оставляйте, жалуйтесь».

Судья Алексеева игнорировала недоказанность хищения, не приняла во внимание показания свидетелей и справку из магазина, игнорировала положительные характеристики обвиняемых и заменила гражданский штраф уголовным преследованием. Указанная в приговоре сумма 105 рублей была предъявлена ошибочно, и к данному делу не имела отношения. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества и об усилении охраны личной собственности граждан» предусматривал наказание от пяти до десяти лет, и она присудила мне максимальное наказание. Согласно статье 2 этого указа, предусматривалась конфискация имущества. Комиссия, назначенная судом для реализации этой части указа, не обнаружила у меня другого имущества, кроме моей солдатской шинели, и вынуждена была констатировать: «Однако вы не нажились на этой работе»! После чего в приговоре появилась запись: «без конфискации имущества», что противоречит духу указа, квалифицирующего «хищение» и «преступление». Как и мой отец десять лет назад, я не признал своей вины. В течение трех месяцев партийные органы спокойно взирали на издевательства и незаконные действия следствия и суда, и с их ведома были отправлены в лагерь на десять лет ни в чем неповинные люди. Бесправие отдельной личности перед государственной машиной – это сюжет, достойный Франца Кафки! По существу, со мной повторилась история моего отца. Через пятьдесят лет мы узнали, что людей сажали и калечили не за преступления, а для выполнения планов. Государственному молоху нужен был рабский труд для гигантских строек социализма, и у совчиновников было в распоряжении мало способов, как заставить народ работать от зари до зари практически даром. Даже смертную казнь отменили в 1947 году, заменив на 25 лет лагерей, только потому, что до них дошло: выгоднее рабов использовать, чем просто убивать. Следователь Бородин и судья Алексеева были рекрутинговыми агентами ГУЛАГа (Главного Управления Лагерей).

XVIII. В ГУЛАГе

Оказавшись в лагере, я поначалу никак не мог поверить, что осужден – ведь я невиновен, хищения не было – на второй год только поверил, убедили такие же, как я, невиновные, что буду отбывать все десять лет. Моя жена, оставленная с грудным ребенком на руках без средств к существованию, дошла до того, что продала зимой свои валенки, чтобы прокормиться. Добрые люди помогали ей, чем могли.

Урал был центром ГУЛАГа. Здесь находились десятки исправительно-трудовых колоний (ИТК) разного назначения. Были отдельные колонии для несовершеннолетних, (которые использовались на очень тяжелых работах, как взрослые), колонии для военнопленных, промышленные колонии и т.д. Сюда же следует прибавить и спецпереселенцев (семьи кулаков) и целые выселенные народы. Вся эта индустрия принудительного дешевого труда была частью народнохозяйственного плана. В 1947 году заключенные, отбывавшие наказание за экономические преступления и за хищение социалистической собственности, были отделены от уголовников, бандитов, политических и особо опасных преступников. Для экономических были введены зачеты, которые давали право на досрочное освобождение за перевыполнение плана. В лагерях было введено социалистическое соревнование.

Я был этапирован в поселок Дегтярка недалеко от тех мест, где мучили моих родителей¹³. В лагере № 313 я работал забойщиком на добыче медной руды напарником у вора-рецидивиста. Это была примечательная личность: первоклассный забойщик, он всю жизнь провел в лагерях, свобода была для него непривычна, поэтому, как только его освобождали, он что-нибудь воровал, и снова отправлялся в привычный для него мир. Он сам выбрал меня к себе в напарники и помог приобрести специальность забойщика 7-го разряда. Мы работали вдвоем: сначала отбивали руду, а затем катали по очереди, каталей не брали. Это давало нам возможность значительно перевыполнять план, вeдь показатели делились на всех членов бригады. Таким образом, каждый из нас двоих выполнял план на 200-300%. В дни установления рекордов нас встречали на вахте с музыкой и пирогами. В столовой столы были накрыты белыми скатертями. Никто не садился за стол, пока не сядем мы. Кормили отменно. Мы жили в рекордной секции с улучшенными бытовыми условиями, у нас было постельное белье и занавески на окнах. Такой гордости за свой труд я не испытывал больше никогда. Для меня это казалось образцом коммунистического труда, когда ты приносишь пользу обществу, ощущаешь себя частью большого общего дела. Вот оно какое, советское счастье, нужно было уничтожить отца и мать, чтобы сын испытал счастье в лагере!

В конце года меня в шахте завалило породой, мне придавило ногу, и я попал в лагерный госпиталь. Жена приехала на свидание, а я на костылях, она заплакала. Месяц я проходил на костылях. Бывалые люди объяснили, что у меня появилась возможность перейти на более легкую работу, если я скажу, что боюсь спускаться под землю, якобы у человека, хоть раз побывавшего в завале, возникает боязнь, и это медицинский факт. Я так и сказал начальству. Они стали меня стыдить: что же ты, войну прошел – не боялся, а в шахте боишься, жалко им было отпускать ценного работника. Но я настаивал на своем. Тогда меня этапировали дальше на север: в Нижнетуринскую промышленную ТК (трудовую колонию) на строительство Нижнетуринской ГРЭС.

Это была первая на Урале государственная районная электростанция с повышенным давлением пара.¹⁴ Здесь применялись зачеты один к трем – досрочное освобождение за хорошую работу «год за три» при условии выполнения нормы на 151%. На стройплощадке стояли огромные металлические котлы, каждый размером с многоэтажный дом, а наверху на лесах работали сварщики, обваривая котлы патрубками. Техники безопасности не было никакой, и много заключенных погибало. Только здесь, не считая Дегтярки, я два раза чудом избежал смерти, первый раз вскоре по прибытии. Меня вместе с группой заключенных поставили рыть траншею вокруг одного из таких котлов. Мне не хватило инструмента, и я пошел за лопатой, а на мое место поставили молодого парнишку еврейской наружности. Вернувшись через пятнадцать минут, я увидел такую картину: никто не работает, люди сгрудились вокруг распростертого на земле тела, у которого была аккуратно срезана верхняя часть черепа, как еврейская кипа, и видно было нетронутый мозг. Как выяснилось, работавшие наверху сварщики упустили большой треугольник из металла (косынку), и эта косынка снесла ему череп. На его месте должен был теперь лежать я.

Сначала меня поставили подручным сварщика, а потом сварщиком. Работа была очень ответственная и требовала большого внимания и умения. Бывало, сварщик наваривал вокруг себя столько патрубков и так близко друг от друга, что не мог потом выбраться из этой паутины. Я освоил эту специальность, и необходимую для зачетов норму 151% выполнял и даже перевыполнял. Здесь судьба подарила мне жизнь второй раз. Я работал на высоте на одном из котлов сначала снаружи, а потом мне нужно было залезть внутрь. Сам я залез, а рукавицы оставил снаружи, и только хотел высунуть голову, как мимо просвистел вниз подъемник. Пройди он на две секунды позже, и отхватил бы мне голову, как гильотина!