XXII. Покой нам только снится

Здесь я хочу рассказать о том, как приходилось работать и выкручиваться в условиях социалистической плановой экономики. В 1958 году я закончил без отрыва от производства электромеханический техникум, получил специальность техника-электромеханика и поступил на работу в Управление капитального строительства (УКС) при заводе Калинина куратором-электриком. В 1962 меня послали в командировку в Москву с заявками на электротехнические материалы и оборудование. Это дело снабженца, а не куратора, но начальник отдела оборудования Хромов под всяким предлогом привлекал меня. В Москве я защитил заявки и получил наряд на изготовление тридцати двух высоковольтных камер для строящейся главной заводской подстанции ГПП-2. Изготовителем камер был ЗТЗ (Запорожский трансформаторный завод). На ЗТЗ приняли заказ и дали гарантию, что он будет выполнен в августе. В Свердловске я сдал все документы по командировке заместителю директора Сигизмунду Георгиевичу Климашевскому.

Подошел август, Климашевский вызывает меня и говорит: «Собирайтесь в Запорожье за камерами, гарантия для них ничего не стоит. Если будут осложнения, то вот вам секретное письмо от секретаря обкома. Это письмо всегда держите при себе». Приехав в Запорожье, я позвонил в цех, и мастер сказал мне, что такого заказа у них нет. Тогда я обратился к главному инженеру, он ответил, что заказ будет выполнен и чтобы я ехал домой. На завод меня не пускали, поэтому я звонил из заводоуправления в цех, где мне отвечали, что заказа нет. Тогда я решил обратиться к первому секретарю Запорожского обкома партии товарищу Титаренко. В первый день милиционер у входа сказал мне, что Титаренко уехал по области. Я поведал милиционеру, что приехал издалека, с Урала, и что у меня секретное письмо к Титаренко. На второй день секретаря обкома снова не было, и милиционер предложил мне пройти к его заместителю. Заместитель пригласил еще одного начальника отдела со словами: товарищ приехал с Урала, с военного завода, мы обязаны помочь, берите машину и езжайте на завод. Однако это не помогло, ситуация только ухудшилась, потому что меня лишили информации из цеха. Дальше главного инженера меня никуда не пускали, я не знал, что делать. И вдруг я встретил своего однокашника Валентина Батурина, который работал на заводе «Уралэлектротяжмаш» председателем завкома, а на ЗТЗ он приехал по обмену опытом. Он переговорил со своим коллегой, и меня зачислили в их группу по обмену опытом. Обмен проходил в основном в выходные дни на острове Хортица с застольем и катаньем на катере по Днепру, но теперь у меня был пропуск, и я мог посещать цех, когда там не было начальства. Я стал давить на главного инженера по телефону: если вы не дадите заказ в цех, то я буду жаловаться в обком.

В конце концов, камеры были изготовлены, но дальше возникли задержки с отгрузкой – завод отгружал оборудование в первую очередь за границу. Я познакомился с начальником отдела сбыта, все ему рассказал, на последние деньги пригласил в ресторан. Он мне обещал все отгрузить без задержек. Железнодорожную квитанцию я ждать не стал, чем нарушил указания Климашевского. Я спешил домой: надо было собирать детей в школу, а мне еще нужно было заехать в Куйбышев (Самара), где изготавливался низковольтный щит для ГПП-2. Там проблем не возникло, и, уточнив некоторые детали, щит отгрузили при мне. В Свердловске Климашевский сразу потребовал показать ему железнодорожную квитанцию. Квитанции не было, и он заставил меня звонить в Запорожье прямо из его кабинета. Через два дня я дозвонился до начальника отдела сбыта, и он подтвердил, что все сделал, как договаривались. Не доходя до цеха, я еще издали увидел разгруженные камеры-красавицы. Так закончилось одно из десятка сложных заданий, с которыми мне приходилось иметь дело.

На следующий год мне впервые пришлось работать как куратору с электриками 2-го управления Главэлектромонтажа. В течение нескольких лет до меня у них принимал работу и подписывал процентовки на оплату пожилой начальник участка Жирнов. Он не был специалистом в электрике, бухгалтерия усомнилась в правильности оплаты, и главбух завода Смолярчук предложил мне провести ревизию. Для меня это было нетрудно, только требовалось время для сличения объемов выполненных работ и предъявленных к оплате процентовок. У электриков оказался перебор, с чем они согласились. Прорабом у них был Панов, человек болезненного склада. Работы по количеству и качеству он сдавал мне в конце месяца. Зная, сколько они фактически сделали, я часто вычеркивал приписки в процентовках. При этом возникали споры, иногда дело доходило до начальника участка или даже Управления. Мои данные они опровергнуть не могли, и, в конце концов, соглашались.

Интересная история вышла с прокладкой кабельных блоков от ГПП-2 до 57-го корпуса. Когда строители проводили эти работы, я смотрел и записывал замечания. Их набралось десять. Об этом я сказал куратору по строительным работам Будылиной, предупредив, чтобы она не подписывала процентовку. В конце года строители предъявили процентовку, которую Будылина не подписала, сославшись на то, что у электриков есть замечания. На оперативном совещании в тресте строители пожаловались директору завода, что куратор Борзов не подписывает процентовки. Посыльная разыскала меня на объекте и сказала, что меня срочно вызывает директор. Это было необычно, потому что если на оперативке возникали вопросы, то меня вызывал замдиректора Климашевский. В кабинете за длинным столом сидели главный инженер треста и начальник СУ-8, на столе лежал длинный чертеж на кабельные блоки, который я сразу узнал. Я понял, почему меня вызывает директор, поэтому зашел с другой стороны стола и сел. Директор обращается ко мне:

– Вы почему не подписываете процентовку?!

– Михаил Васильевич, я бы подписал, но у меня есть замечания, – говорю я и достаю уже истертую бумагу. Тогда строители начинают оправдываться:

– Михаил Васильевич, мы бы устранили замечания, но завод на трассу много угля навалил.

Директор нажимает кнопку, и в кабинет входит секретарь Чеплыгина, а через некоторое время заходит начальник погрузочно-разгрузочных работ. Директор его спрашивает:

– Вы сколько навалили угля на трассу?

– Семьсот тонн.

– Через неделю чтобы угля там не было! Все свободны.

В приемную мы вышли молча, каждый думал о своем: строителям предстояла огромная работа – убрать все, что они успели сделать и начать снова прокладывать качественно 190 метров бетонных кабельных блоков и три колодца; я думал об изворотливости строителей, убежденный, что они начнут уговаривать директора, чтобы он разрешил им не переделывать огромную работу, а проложить кабели открыто на металлических стойках, тогда и уголь заводу не надо будет убирать. Слава Богу, что они на это не решились! Завод убрал уголь вовремя. Строители через неделю пригнали технику, выбросили все ранее уложенные плиты, засыпали в траншею песок и начали укладывать снова пустотные плиты, металлические пластины на стыках заделывали бетоном, от колодца до колодца в пустоты затягивали проволоку для протяжки кабелей. Так послойно строители сдавали мне работу, всего было четыре слоя – эти блоки проектировались с запасом на перспективу. Через десять лет потребовалось прокладывать дополнительный кабель. Наши электрики привезли барабаны с кабелем, я спрашиваю: как дела? Никаких проблем, – ответили они. Вот так куратор выполнял свои обязанности.

В том же году началось строительство нового заводского дворца культуры. По типовому проекту он был рассчитан на 800 мест и практически никакой механизации не предусматривалось. Директор завода Михаил Васильевич Лавров решил увеличить его длину с расчетом на кинобудку и большую сцену, а количество мест увеличить до 1000. По ширине справа размещалась двухэтажная часть здания, на втором этаже зал на 200 мест и кинобудка. На первом этаже было предусмотрено множество помещений для занятий спортом и художественной самодеятельностью и буфет со столовой. Предстояло переделать проект с учетом предложения директора. Мы ездили в другие города, и даже в Москву для изучения опыта переделки типовых проектов дворцов культуры, но везде нам демонстрировали типовые проекты с незначительными изменениями. Результат доложили директору, и он решил: всю документацию изготавливать отделами завода, детали изготавливать и монтировать на месте цехами завода. Раз в неделю директор проводил оперативку у себя в кабинете, а при необходимости на объекте. За ошибки устраивал разнос и заставлял переделывать. Меня директор привлекал к строительству и повышал оклад, потому что я был связан с подрядчиками-электриками и контролировал выполнение работы. Перечислю по памяти то, что завод выполнял своими силами:

перила из нержавейки и дуба.

Многие потом приезжали к нам смотреть и завидовали, признаваясь, что им так не сделать. Но не мог же завод Калинина построить рядовой дворец культуры для своих тружеников! Я был рад, что директор привлекал меня к этому интересному проекту, да еще оклад повышал. Но почему так случилось? Я свои услуги ему не предлагал. Видимо, он сам так решил, основываясь на опыте работы со мной в предыдущем эпизоде. Дворец культуры был открыт в 1972 году. После смерти Михаила Васильевича дворец культуры был назван ДК имени Лаврова за большой личный вклад директора в строительство. Первые годы работы со мной были для строителей-электриков трудными: они не привыкли к порядку, не привыкли получать деньги за реально сделанную работу. В скором времени прораб Панов умер, и на его место назначили Федора Филипповича Кондрашова, человека доброго, но вспыльчивого. Сначала он тоже приписывал, не обращая внимания на качество работы. За мою требовательность он меня осуждал и говорил: ты Панова в могилу загнал и меня хочешь загнать! Но время шло, и ситуация менялась. Прораб ведь не сам по себе – за ним люди, которым надо зарабатывать и кормить свои семьи. Для этого им нужно создавать условия. Люди Кондрашова работали на трех заводах: нашем, заводе пластмасс и на Турбомоторном заводе. На двух других заводах требования заказчиков были ниже, поэтому недовыполнение плана по процентовкам на нашем заводе Кондрашов восполнял за счет них. Но Главэлектромонтаж совершенствовался. В управлениях появились заготовительные участки, плановики и замерщики. Прораб Кондрашов на заводе появлялся редко, все вопросы решались между мной и их бригадиром Родиным. На участок спускался план по рацпредложениям, а мне было виднее, где есть возможность в проекте для внесения рационализаторского предложения. Мелкие рацпредложения я отдавал Кондрашову. А по процентовкам дело у нас с ним дошло до того, что Кондрашов держал выполненные на ЗИКе работы в резерве, то есть, не всегда сразу выставлял к оплате. Если у него не хватало денег, то он звонил мне и спрашивал:

– Николай Васильевич, сколько я могу взять?

– А сколько тебе, Федя, надо?

– Тысяч десять.

– Ладно, я подпишу процентовку и положу на столе под стекло, если меня не будет на месте, ты сам возьми.

Бывали еще чище случаи. Генподрядчики строителей при годовом отчете начинали требовать отчеты от своих субподрядчиков. В таких случаях Кондрашов звонил мне и предупреждал: Николай Васильевич, скажи, что ты нам процентовку не подписал за такие-то невыполненные работы.

Вот так мы перешли к отношениям взаимного уважения и доверия, и два десятка лет я отработал душа в душу и с прорабом и с бригадиром. Мне особенно хочется отметить их бригадира Родина. Это был грамотный, честный, трудолюбивый человек. Однажды был случай в строящейся столовой, электрики проложили пакет своих труб на месте вентиляционного короба. Я пришел с чертежом и показал Родину, что замерщик ошибся. Без вопросов Родин велел своим рабочим все переделать по проекту. Мне было приятно работать с таким человеком. Его посылали в Москву на слет бригадиров, где наградили почетной грамотой и часами. Когда Виктора Родина провожали на пенсию, он сказал: я научился работать у Борзова на заводе Калинина.

Что касается рацпредложений, то их было много. Вот такой случай: проектанты по ошибке запроектировали кабельную трассу от улицы Маяковского к заводскому техучилищу. Они не должны были выпускать проект, по которому частный сектор запитывается с секретного завода. По смете эти работы стоили 36 тысяч рублей. Если бы я не добился отмены, строители выполнили бы эти работы и потребовали оплаты, поставив завод перед фактом. Свои деньги 639 рублей (1,8%) за это рацпредложение я долго не мог получить. По правилам какой-то процент от суммы экономии причитался организации за внедрение. В нашей организации это было в компетенции главного энергетика Васильева, а акт внедрения утверждался главным инженером завода Горбуновым. Васильев рассказывал мне, что Горбунов ругал его за то, что предложение подал куратор, а не отдел главного энергетика, куда они смотрели! Дело сдвинулось с мертвой точки, когда я пошел на прием к директору завода по поводу квартиры. Я сидел в приемной и ждал своей очереди, а в это время из кабинета вышел Горбунов. Видимо, подумав, что я пришел жаловаться на него, он подошел и говорит: зайди к Васильеву, я подписал рацпредложение. Так куратор сэкономил для завода 36 тысяч рублей.

В 1975-1976 годах наш завод как заказчик попал в неприятную историю, и я принимал участие в исправлении ошибок. Виновником был начальник 10-го отдела нашего завода Гинзбург. Это произошло в 57-м корпусе 20-го цеха. Ко мне подошел прораб Кондрашов и говорит: Николай Васильевич, строители сделали кабельный канал, но в месте перехода через стену работа сделана с отклонениями от наших электромонтажных чертежей. На месте выяснилось, что 10-й отдел, как заказчик, сделал свои чертежи в обход проектантов и выдал их строителям. Дело в том, что все проектные чертежи должен был для нас выполнять омский филиал московского авиационного института (МАИ). Я сказал Кондрашову: «Федя, я тебе не разрешаю выполнять работы по чужим чертежам. Если сделаешь это, то я тебе платить не буду». В это время в отделе капитального строительства (ОКС) нашего завода, у начальника отдела Дубакина находился главный инженер проекта Омельченко из Омска. Дубакину позвонили из цеха № 20 и сказали, что электрики отказываются выполнять монтаж. Дубакин вызвал меня, Омельченко был еще у него, и они вдвоем начали обрабатывать меня. Когда они выговорились, я сказал Омельченко: пойдемте на место и посмотрим. После осмотра Омельченко срочно вылетел в Омск для консультаций с директором, через два дня меня и Гинзбурга вызвали в Омск. В институте директор собрал всех проектантов. На большом столе разложили чертежи и техническое задание заказчика, то есть, нашего завода. Я присутствовал в качестве посредника. Директор говорит Гинзбургу: какое вы имели право изменить чертежи? Вот ваше техзадание. По нему мы выполнили чертежи, мы за это отвечаем. Если у вас возникли какие-то изменения, то вы должны были сообщить об этом институту в письменном виде. В общем, Гинзбурга разделали «под орех». А я для себя сделал вывод, что не стоит работать с таким замдиректора, как Могильников. Он все повесил на Дубакина, который после таких стрессов приходил домой и выпивал с горя бутылку водки. Он сам рассказывал мне об этом.