XXIII. Реабилитация (1956-1994)

Мне не давала покоя судьба моих несчастных родителей, я хотел выяснить обстоятельства их смерти и место захоронения. Я посылал запросы в разные государственные архивы и в КГБ, но чем больше стремился выяснить правду, тем большее противодействие встречал. Упорства мне не занимать, да и старший сын тоже стал интересоваться и обращаться в инстанции. Но мы с ним все равно не узнали бы правду, если бы не крушение авторитарного режима и открытие (на короткое время) архивов. Только через много лет наших совместных усилий я осознал всю чудовищность преступления, совершенного властью по отношению к нашей семье. У меня уже был печальный опыт противостояния государственной системе в одиночку, но теперь возникли другие обстоятельства в самом государстве, и это вселяло надежду. Я бы выделил три этапа в нашей борьбе за честь и достоинство: после XX съезда КПСС, последние годы СССР и после принятия закона РСФСР о реабилитации жертв политических репрессий. В каждый из этих трех этапов отношение власти, возможности добыть факты, и даже предоставляемые нам факты были разные. Эти записи также позволяют понять, как работала советская государственная машина, а по изменению стиля ответов можно проследить, как менялось отношение чиновников к рядовому человеку.

1-й этап: 1958-1987 годы – Частичный успех

Результаты первого этапа следующие: после XX съезда и осуждения культа личности по нашему заявлению органы действительно нашли дело отца и установили факт незаконного приговора и расстрела, прокурор внес протест, и Тамбовский суд отменил приговор тройки. Раньше на все мои запросы КГБ неизменно отвечало, что мой отец «умер от склероза сердца в 1941 году, места высылки и захоронения неизвестны». Но если бы не было нашего заявления, то все бы осталось сокрыто и освящено государственной ложью, несмотря на решения съезда. Это то, что касается 1937 года. По раскулачиванию был дан ответ, что правительство снимает с себя ответственность и умывает руки. Но эта проблема была решена в 1963 году, и жалобы по раскулачиванию хотя бы стали принимать. Нам не удалось выяснить ничего конкретного о матери, об обстоятельствах коллективизации и непосредственных виновниках этого преступления, а о реабилитации родителей власть и думать не хотела.

2-й этап 1988-1991 годы – Порочный круг

Задачей второго этапа было получить прямой доступ к архивам и уголовным делам, узнать имена тех мерзавцев, которые погубили нашу семью, прояснить судьбу матери и добиться реабилитации родителей.

Но у нас уже был ответ из Тамбовского ЗАГСа, круг замкнулся! Тогда Саша пошел в приемную КГБ ССР по городу Москве и Московской области на Лубянке. Дежурный офицер в холле попросил подождать, позвонил по телефону и пригласил пройти в кабинет номер такой-то на первом этаже. Саша прошел по длинному коридору – на полу ковровая дорожка, стены отделаны дубовыми панелями, по обе стороны одинаковые двери с номерами. За указанной дверью был небольшой кабинет, в нем один стол и два стула, никого внутри не было. Вскоре пришел сотрудник в штатском средних лет – не поймешь ни возраста, ни звания, назвался по имени-отчеству, пригласил сесть. Выслушав Сашу, он задал ряд вопросов, предложил написать заявление и обещал помочь.

С 19 по 26 июня 1988 года мы с Сашей посетили мою родину. Цель поездки – узнать подробности о жизни и трагической гибели моих родителей. Мы осмотрели наш дом № 145 по улице Заречной, навестили родственников, поговорили с единственным оставшимся в живых непосредственным свидетелем раскулачивания и прошли по памятным мне местам Тамбова.

В нашей половине дома в то время жил внук крестной и мой двоюродный племянник Виктор (1940 года рождения) со своей второй женой Надеждой и неродными детьми – сын-калека и дочь. Дом был в очень запущенном состоянии, внутри грязно, мебели нет, ходят босиком. У Виктора лицо и грудь в шрамах – обгорел по пьянке. Мы осмотрели задний и передний огороды. На заднем огороде (за нашим домом) все так же сажали картошку, только в уменьшенном количестве; а передний огород (через дорогу) был поделен между матерью Виктора Любовью Федоровной и его вторым братом Володей (смотри родословную). Здесь они построили добротный дом, а все остальное пространство было засажено картошкой и овощами. Дальше за их участком когда-то была речка Паника. Она заросла и превратилась в болото, из которого брали воду для полива огородов.

По интересующему нас предмету сосед Петр Иванович Костин рассказал, как раскулачивали нашу семью: «Первым днем отобрали лошадь, корову и имущество, на второй день забрали мать, брата и его жену Динку. Володя хотел оказать сопротивление, но мать и Динка удержали его». Петр Иванович все это видел своими глазами, всех отгоняли, но ребятишки подбегали с другой стороны. Их семью тоже раскулачили. Они имели лошадь и корову, но лошадь к тому времени подохла. После коровы стали отбирать другие вещи, даже испеченный хлеб. Он этого не мог стерпеть и ударил уполномоченного палкой, тот обозвал его щенком и хотел побить, но вступилась мать и порвала на уполномоченном рубашку. Хлеб они не отдали. Еще Петр Иванович рассказал про одного старика, у которого были деньги от пожертвований, так его держали привязанным в воде, чтобы он отдал деньги.

Жена моего двоюродного брата Клавдия Григорьевна Голутвина (Бирюкова) рассказывала, как покупала в лавке у моего отца конфеты. Она не могла представить его пьяницей или буяном. Когда мать была свободна от домашних дел, то помогала отцу в лавке. Наше раскулачивание она не помнит, так как тогда еще не была в нашей семье (она вышла замуж за Николая в 1934 году). В ее семье было много братьев, и все они работали на заводах в Тамбове. Один брат хотел работать на земле и купил себе лошадь. Его тоже пришли раскулачивать, а он говорит: какой же я кулак, если меня берут в армию, кулаков ведь не берут, и прогнал Анку-депутатку. У другого брата, работавшего на заводе кузнецом, отобрали настенные часы и еще что-то из мебели. Все конфискованные вещи свозили в «Росторг» на улице Интернациональной, и продавали гражданам. Он пошел в райисполком, где ему дали справку о том, что он рабочий, и что вещи у него отобраны незаконно. Когда брат пришел со справкой в «Росторг», его вещи уже были проданы.

Две встречи оказались неудачными. Мы узнали адрес моей двоюродной сестры по матери Анны Васильевны Лукошиной, но встреча не состоялась, так как она, по всей вероятности, этого не пожелала. Двоюродная сестра Зинаида Михайловна проводила нас к дому Динки. Игравшие на улице правнучки побежали ее звать, а мы уселись на скамейку и стали ждать. Ее дом стоял среди цветущего сада, мы залюбовались картиной. Вскоре из глубины сада вышла женщина, и я невольно произнес: да, это она! Мы увидели полную высокую краснощекую женщину, довольную собой и всем окружающим. Ей можно было дать от силы лет шестьдесят. Мы встали, и Зинаида Михайловна произнесла: к тебе гости, узнаешь? «Нет, не узнаю», - ответила Динка. Тогда я сказал, может, мне снять очки, и тогда Динка произнесла: «Николай, что ли?» Я ответил «да» и пригласил ее сесть на скамейку, но она отказалась. Наша короткая беседа продолжалась стоя. Извинившись, я спросил ее отчество, она ответила: Петровна.

- Дина Петровна, не могли бы Вы рассказать нам про момент раскулачивания?

- Я об этом ничего не помню.

- Ну как же, была мать, брат и Вы с ребенком!

- Никакого ребенка у меня не было.

- Как же не было, его звали Анатолием!

- Я была беременная, меня по этой причине могли и не угонять в ссылку, но я добровольно согласилась.

- Если Вы не помните, как раскулачивали, как выселяли, то может быть, Вы помните, где это место, куда выселяли?

- Нет, я ничего не помню. Времени прошло много, мне уже под восемьдесят лет.

- Как можно не помнить такие события? Это равносильно тому, если бы женщина родила ребенка или ребенок у нее умер, и она об этом не помнит!

- Я ничего не помню.

На это Саша сказал:

- Поймите нас, нам важно знать об этом подробности. Мы ведь не из милиции, мы чисто по-человечески хотели услышать подробности от очевидца.

Динка стояла на своем: я ничего не помню. Тогда мы с Сашей сказали: больше не смеем отнимать у Вас время, но Вы оставляете очень плохое воспоминание о себе на все оставшиеся годы Вашей жизни. От Динки мы возвращались ни с чем. Пройдя сто метров до поворота, я оглянулся: Динка стояла у своей ограды и смотрела нам вслед.

B последний день мы посетили памятные для меня места Тамбова; от вокзала пешком прошли до завода ТВРЗ, которому в том году исполнялось 90 лет; определили место, где мы в детстве продавали редиску и огурцы у проходной. От ТВРЗ мы направились пешком через перекидной мост к заводу «Ревтруд», где я когда-то заканчивал ФЗО. Вдоль улицы расположен заводской музей, но в тот день он был закрыт. Пройдя дальше по улице Интернациональной, мы должны были доехать на троллейбусе № 3 до Советской площади, где располагался НКВД. По пути мы видели две церкви – одна называется солдатской, в другой размещается архив. Я описал Саше приметы того места, где последний раз видел отца, но при подходе к зданию ничего похожего не нашел. Оказалось, что четырехэтажное здание НКВД расположено на углу двух улиц – Советской и Энгельса (дом 31). Когда мы пошли по улице Энгельса, то все мои приметы пятидесятилетней давности совпали. Особенно мне запомнились ворота, массивные железные с толстыми прутьями черного цвета. Ворота были открыты, и мы с Сашей вошли во двор. В глубине оказались другие ворота, и там был дежурный. Нам удалось определить, где содержались арестованные ни в чем не повинные люди, это был подвал с массивными решетками. Очевидно, в настоящее время он не использовался. Мы вышли на улицу Энгельса, присели на ступеньках одного из домов напротив НКВД, поговорили о событиях давно ушедших дней и почтили память нашего отца и деда. Мы шли по Советской площади, под впечатлением нахлынувших воспоминаний я не заметил, как мы оказались у завода «Комсомолец», его показал мне Саша. На этом заводе я работал в 1941 году, отсюда пошел на войну. Мы расположились отдохнуть у фонтана напротив завода. Дальше наш путь лежал вдоль берега реки Цны в сторону ее истока. Набережная нам понравилась, здесь много больших деревьев и вообще зелено, ходит пассажирский катер. В тот же день мы уехали в Москву.

В июле 1988 года к Саше домой в город Дедовск Истринского района Московской области явился сотрудник Истринского отделения КГБ, молодой высокий парень. Он вызвал Сашу на улицу и там вручил ему написанные от руки ответы КГБ на одной странице:

Очевидно, это те сведения, которые Тамбовский КГБ поручил передать лично под большим секретом внуку репрессированных через пятьдесят восемь лет после репрессии, и даже после повторного суда и пересмотра дела в 1958 году в отписке КГБ полно лжи – невероятно! О том, как в действительности было дело с раскулачиванием в 1930, высылкой семьи в 1931, расстрелом отца в 1937 и повторным судом в 1958 году рассказано со ссылкой на подлинные документы в Части 1 – Тамбовский волк.

В сентябре 1988 года Саша получил ответ из Госархива Тамбовской области: «Государственный архив Тамбовской области сообщает, что интересующие Вас сведения могут быть предоставлены только по запросу и в адрес учреждения-фондообразователя, которым является Тамбовский райисполком». Ясно, что такие отписки нас не удовлетворили, и мы продолжили поиски.

5 января 1989 года вышло Постановление ЦК КПСС «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов». Центральный комитет КПСС постановил внести на рассмотрение Верховного Совета СССР предложение: законодательным актом отменить внесудебные решения, вынесенные в период 30 – 40-х и начала 50-х годов действовавшими в то время «тройками», «особыми совещаниями». Считать всех граждан, которые были репрессированы решениями указанных органов, реабилитированными. ЦК КПСС считает необходимым ускорить рассмотрение в установленном законом порядке уголовных дел на осужденных в годы репрессий судебными органами. Обеспечить работу по возмещению в установленном порядке материального ущерба реабилитированным, извещению их родственников. ЦК КПСС поддержал предложения советской общественности о создании при краевых, областных и городских Советах народных депутатов, Верховных советах союзных и автономных республик комиссий из числа народных депутатов и представителей общественности для оказания содействия советским органам в обеспечении прав и интересов реабилитированных, создании памятников жертвам репрессий. 16 января Президиум Верховного Совета СССР издал соответствующий указ.

Результаты второго этапа следующие: получить прямой доступ к архивам и узнать имена подонков не удалось, о судьбе матери по-прежнему ничего нового, родители не реабилитированы, и это несмотря на проделанную нами колоссальную работу! И все же наш труд не пропал даром: благодаря организованным нами перекрестным запросам из прокуратуры и КГБ по Москве и Московской области Тамбовские органы КГБ и МВД вынуждены были выдать нам небольшую часть зорко охраняемой ими подлинной информации о жизни отца. К тому же удалось опросить оставшихся в живых очевидцев.

3-й этап: 1991-1996 годы – Правда торжествует

18 октября 1991 года вышел Закон РСФСР о реабилитации жертв политических репрессий. В преамбуле закона сказано:

В 1993 году в Закон о реабилитации были внесены изменения и дополнения, предусматривающие ограниченную, но посильную для государства компенсацию пострадавшим от политических репрессий гражданам материального ущерба и возможность возврата ранее конфискованного, но сохранившегося имущества. Но реально воспользоваться этим правом реабилитированные граждане смогли только после принятия 12 августа 1994 г. Положения "О порядке возврата гражданам незаконно конфискованного, изъятого или вышедшего иным путем из владения в связи с политическими репрессиями имущества, возмещения его стоимости или выплаты денежной компенсации". Положение было утверждено постановлением Правительства РФ № 926.

29 декабря 1992 года УВД Тамбовской области выдало справки о реабилитации отца, матери, брата Владимира и снохи. Динка умерла в том же году, а Володя на десять лет раньше. На мою просьбу о признании меня репрессированным информцентр УВД Тамбовской области ответил, что, согласно закону о реабилитации, «Подвергшимися политическим репрессиям и подлежащими реабилитации признаются дети, находившиеся вместе с родителями в местах лишения свободы, в ссылке, высылке, на спецпоселении». Вместо признания меня репрессированным УВД выдало мне в декабре 1993 года справку о признании меня «пострадавшим от политических репрессий родителей в административном порядке». Но 11 октября 1995 года в закон о реабилитации были внесены изменения, эта ограничивающая формулировка была из закона исключена, и в 2001 году Прокуратура Тамбовской области выдала мне справку о реабилитации, со следующей формулировкой: «Борзов Николай Васильевич, как оставшийся в несовершеннолетнем возрасте без попечения отца, необоснованно репрессированного по политическим мотивам, признан подвергшимся политической репрессии и реабилитирован». Это давало право на специальную надбавку 92 рубля к пенсии для детей репрессированных родителей.

Дальше встал вопрос о компенсации (их начали выплачивать жертвам репрессий с 1994 года). Я написал заявление в комиссию при администрации Тамбовского района о возмещении стоимости имущества, конфискованного при раскулачивании. Часто комиссиям по реабилитации было сложно установить размер компенсации, потому что справок о конфискованном имуществе при раскулачивании не выдавали. Но нам с братом помогла фиктивная справка, выданная сельсоветом в 1931 году для оправдания решения о спецпереселении матери и брата с Динкой. В справке были большие приписки, а реальное имущество указано в автобиографии отца. Но другого официального документа не было, поэтому именно по этой липовой справке рассчитывалась сумма компенсации. Переписка с комиссией велась в течение десяти месяцев. 9 января 1996 года Орджоникидзевский районный народный суд города Екатеринбурга вынес решение: «Установить факт конфискации имущества, принадлежащего семье Борзова Николая Васильевича, состоящего из: амбар, две лошади, две коровы, пятнадцать овец, три свиньи, конфискованного в связи с политическими репрессиями». Управление федерального казначейства по городу Тамбову и тамбовскому району выплатило мне денежную компенсацию в сумме один миллион пятьсот восемнадцать тысяч рублей, то есть, половину всей суммы, вторую половину получил брат.