XXIV. Момент истины

25 апреля 2000 года я снова был в Тамбове. На этот раз я приехал специально в ФСБ по Тамбовской области, где впервые за долгие годы мне удалось познакомиться с делом отца. К этой поездке я тщательно подготовился: собрал все имеющиеся документы и составил обобщающий документ для редакции газеты «Тамбовская жизнь», он был у меня своеобразным пропуском. При посещении какой-либо организации мне не надо было пространно объяснять причину прихода, стоило показать этот документ, и машина начинала работать. На поездку отводилось всего четыре дня, и время было расписано по часам. Этот день был для меня самый трудный, у меня не было опыта, ведь раньше я с такими организациями общался только заочно, по почте.

Вышедший навстречу сотрудник УФСБ назвался Анатолием Ивановичем. Бегло прочитав мое письмо, он потребовал документы, на которые я ссылаюсь, читал документы внимательно, порой перечитывал. Среди прочего, в документах говорилось, что приговор от 15 августа 1937 года был отменен 21 июня 1958 года «по заявлению сыновей». В этом месте я заметил Анатолию Ивановичу: если бы мы с братом не занимались активно судьбой отца, то его дело и до сих пор не было бы пересмотрено, и он в архивах КГБ числился бы врагом народа. «Возможно, и без вашего участия оно было бы пересмотрено», – парировал Анатолий Иванович. Закончив чтение, он резюмировал: на все ваши вопросы в документах есть ответы. Я возражал и требовал дело отца, ссылаясь на закон. Полемика продолжалась больше часа. Наконец он спросил: зачем вам это надо? Я ответил: это нужно не так мне, как моим детям и внукам, мое письмо заканчивается этими словами. «Пусть они работают», – выпалил он. К такому повороту я был готов, он дал мне фору. Я подробно рассказал о том, где и как работают мои дети и внуки и закончил: «По-вашему, они баклуши бьют? Мне нужно дело отца, вы его не даете вопреки разрешению КГБ № Б.39.40 от 30.08.90 г. Тогда мне здесь делать нечего». Я, конечно, рисковал, но я надеялся решить вопрос у начальника управления Борончукова М. Т.. Анатолий Иванович принес папку, но проволочки продолжались. В конце концов, он разрешил мне читать, но не записывать.

И вот – через шестьдесят три года – я держу в руках дело своего отца! Это папку толщиной примерно шесть сантиметров я прочитал всю. Она состоит из двух частей:

Часть I – дело отца за 1937 год

Отца арестовали 31 июля 1937 года. Первый допрос был 1 августа, второй допрос 7 августа. В обоих случаях отец не признал себя виновным. 5 августа проводился допрос свидетелей:

Яковлева Георгия Васильевича, председателя колхоза 9 января;

Солодова, колхозника;

Кожевникова, председателя колхоза «Путь Ильича»;

Шлыкова, колхозника.

Все четверо клеветали на отца одно и то же, словно под диктовку. Свидетелей в пользу отца в деле нет. Там есть справка о его болезни, но невозможно было разобрать, какая болезнь – заполнено непонятным почерком и замазано печатями. Но я и так знал о его болезнях, нас обоих трепала малярия через день по очереди – один день его, а другой день меня – и как раз, когда его арестовали, у меня был приступ. Потом я с божьей помощью от этой страшной болезни избавился, но мне больно думать, что в его последние дни в застенках НКВД отца ко всему прочему трепала малярия. Следствие вел следователь Барбашов. Обобщенный им следственный материал был направлен в УНКВД по Воронежской области, где постановлением тройки 15 августа 1937 года (в день своего пятидесятилетия) отец был осужден по статье 58-10 к ВМН. Приговор приведен в исполнение на следующий день.

Часть II – дело отца за 1958 год

По нашему письму на имя Хрущева Прокуратура Тамбовской области 4 июля 1958 года пересмотрела дело от 1937 года, прокурор внес протест в Президиум областного суда, а следственные органы провели следствие на предмет реабилитации. Для этого предполагалось опросить тех же свидетелей вторично, но из четырех остался в живых только один – на это в деле есть справка (Яковлев и Кожевников умерли в 1942 году, а Шлыков – в 1956). Солодов был жив, но свои прежние показания наполовину изменил. Новых свидетелей, кроме Мишалуева, я не запомнил, но все они давали показания, оправдывающие отца. В результате Тамбовский областной суд отменил приговор тройки «с прекращением дела производством за недоказанностью обвинения».

После прочтения дела меня заставили, согласно закону о реабилитации, подписать документ следующего содержания: «Использование полученных сведений в ущерб правам и законным интересам проходящих по делу лиц и их родственников не допускается и преследуется в установленном законом порядке». В УФСБ я провел три часа, в гостиницу вернулся, словно выжатый лимон, но довольный достигнутым результатом. Остальные три дня я провел в редакции газеты «Тамбовская жизнь», в архиве и в Покровском.

Перед поездкой мой младший сын Володя узнал по интернету, что Тамбовская область единственная в России, где не издана Белая книга жертв репрессий. В Свердловской области не только изданы тома Белой книги, но построен мемориал на 15-м километре от Екатеринбурга, где на каменных плитах выбиты имена пострадавших в годы репрессий. Ежегодно 28 октября туда приезжают люди, чтобы помолиться и поставить свечку в память насильственно «осчастливленных» людей. В редакции тамбовской газеты Володина информация о Белой книге подтвердилась. Мне было сказано, что в неизвестном будущем, когда будут деньги, в тамбовской области будет издан 1-й том Белой книги на 8 тысяч фамилий. Еще два года назад Тамбовский технический университет подготовил макет книги. Всего в Тамбовской области, по уже известным данным, насчитывается 26 тысяч репрессированных. По пути в Покровское я зашел в Петропавловскую церковь, где поставил свечи и помолился за упокой безвинно загубленных душ.

Перед отъездом я посетил родной дом. Двоюродная племянница Лида ввела меня в курс дела: в настоящее время в нашей половине живут три пенсионера – мой двоюродный племянник Виктор и его сожительница с больным сыном; получив пенсию, они тут же ее пропивают и поят сына-инвалида; другой ее сын, отслужив в армии, бросил их, дочь тоже ушла. Мы подошли к дому. Двери и окна были закрыты, никаких признаков жизни не наблюдалось. Потом мы заметили, что из закрытой ветками трубы вьется тоненькая струйка дыма. Это вселило надежду, что кто-нибудь живой внутри есть, мы стали заглядывать в окна и стучать в дверь. Через некоторое время дверь открылась, на пороге стоял человек, похожий на Квазимодо. Не буду описывать дальше внешность моего двоюродного племянника, шестидесятилетнего мужика, превратившегося в конченого бомжа. Спросив разрешения, мы вошли в дом. Внутри топилась печь, и дым валил из всех щелей в комнату. Поперек комнаты стоял топчан, на котором лежал, закрытый тряпками, сын-инвалид, как мы догадались. Позади него была сооружена из досок перегородка до самого потолка, которая отделяла два правых окна. Перед печкой стояла мать больного, лицо которой невозможно было рассмотреть даже при горящей лампочке из-за дыма. По моральным соображениям не могу дальше описывать состояние дома и живущих в нем людей. Я задал вопрос: «Как же вы здесь живете, разваливающийся дом может задавить вас в любой момент». Виктор ответил: «Да вот мы ходили в сельсовет за помощью в отношении ремонта, который должны сделать для инвалида. Сельсовет отфутболил в район. Они там друг на друга спирают и ничего не делают. Ничего у них не поймешь». Я покидал сей ковчег с чувством брезгливости к этим людям. Память вернула меня в 1941 год, когда мы здесь жили и обвалилась сгнившая балка. Дом уже тогда требовал ремонта, война не позволила это сделать. По возвращении домой я обратился в УКГБ по Свердловской области, они по моей просьбе затребовали из Тамбова дело отца и сделали для меня копии всех документов. Эти документы можно посмотреть в приложении к первой книге «Тамбовский волк».

Осталось добавить совсем немного. 8 апреля 2001 года я сделал очередной запрос в УФСБ Тамбова о месте захоронения родителей, и 18 апреля получил ответ: «Сообщаем, что УФСБ РФ по Тамбовской области установлен ряд лиц, свидетельские показания которых, наряду с материалами Тамбовского отделения «Мемориал», послужили основанием для принятия мэрией г. Тамбова решения о признании территории Петропавловского кладбища города Тамбова местом захоронения безвинно погибших людей в период массовых репрессий 30-40х и начала 50х годов. В настоящее время на территории кладбища открыт памятный знак жертвам репрессий».

16 сентября 2001 года депутат Госдумы Н. А. Овчинников сделал запрос в ГУВД Москвы о месте захоронения матери (помог мой младший сын Володя). К сожалению, даже после этого никаких данных о маме добыть не удалось. Я думаю, что ее похоронили где-то возле лагеря спецпереселенцев на строительстве Синарского трубного завода (город Каменск-Уральский Свердловской области), о чем сказано в первой книге «Тамбовский волк». Всех их теперь можно найти в электронной книге «Жертвы политического террора в СССР» в интернете: http://lists.memo.ru/index2.htm.

В октябре пришло письмо их Прокуратуры Тамбовской области: «По сообщению Генеральной прокуратуры Российской Федерации от 03.08.2001 № 13-р Председателем Конституционного суда в настоящее время определена процедура исполнения решения Конституционного Суда № 103-0 от 18.04.2000. В связи с этим органами прокуратуры возобновлено рассмотрение заявлений о признании подвергшимися политической репрессии и реабилитации лиц, лишившихся в несовершеннолетнем возрасте опеки родителей вследствие необоснованного применения к ним репрессий. Вы признаны реабилитированным….» Вот уже и суд высшей инстанции подтвердил факт репрессий и реабилитации.

Мы боролись больше сорока лет, не отступали перед неудачами, несколько раз начинали все сначала, и вот наши труды вознаграждены! Уверен, что по всей стране было очень много таких же, как мы, отстаивающих достоинство своих предков, поэтому новая власть вынуждена была признать факт репрессий. По моему мнению, успехом нашего дела мы во многом должны быть обязаны первому президенту России Борису Николаевичу Ельцину. Сам из семьи раскулаченных крестьян, он очень хорошо понимал необходимость реабилитации всех репрессированных, поэтому уже через месяц после вступления в должность подписал закон о реабилитации. Я думаю, что закон был принят в первую очередь по его инициативе. Он же создал условия для применения этого закона – покончил с властью КПСС, значительно ослабил власть КГБ, способствовал открытию архивов.

XXV. Счастлив тот, кто прожил свой век достойно

Это определение мне подходит. У меня была трудная, но интересная жизнь. В войну мы мечтали, дожить бы только до победы и хоть краешком глаза посмотреть, какая там будет мирная жизнь! Вот я дожил и до конца войны и до конца ХХ века, и много всего было в этой жизни. Я много трудился и получал от этого удовлетворение, мог погибнуть много раз, но выжил и продолжил род, увидел внуков, преодолел все трудности и достиг намеченных целей, никому не кланялся и не кривил душой, всего добился сам, помощи не просил, а наоборот, сам помогал другим. Некоторые мне завидовали, но все уважали. У меня всегда было больше друзей, чем врагов. Да, я с удовлетворением оглядываюсь на прожитую жизнь, мне не о чем жалеть и нечего стыдиться.