Часть 3. Русские горки (Александр Николаевич)

Наша жизнь напоминает мне аттракцион
«американские горки» – ехать страшно, а выйти нельзя.

«Осень, доползём ли,
Долетим ли до рассвета,
Что же будет с Родиной и с нами?»

(Юрий Шевчук, «Что такое осень», сентябрь 1991 г.)

1. Прощание

Я уже готовился стать дедушкой, как вдруг осиротел. Сначала ушла мама, а потом отец. Каждое воспоминание о них вызывало слезы, потом это сменилось каким-то оцепенением, я старался не прикасаться к папиным вещам и не думать об этом, из-за чего пропустил срок получения завещанных мне денег. Уход родителей – это важный рубеж – у тебя как будто снова обрезается пуповина, и дальше – свободное падение! Воистину я чувствовал себя «лишенным причины следствием», по выражению Иосифа Бродского. По мере осознания факта утраты накатывало ощущение одиночества, мучили угрызения совести, что я мог бы уделять больше внимания своим родителям, быть более чутким. В голову приходила мысль, что теперь моя очередь, но почему-то не было того страха смерти, как в детстве. После ухода родителей мое мироощущение явно изменилось в сторону пессимизма. Я чувствую, как будто в меня впрыснули яд, который отравил мою природную жизнерадостность, и я теперь буду жить с этим ощущением бренности и несовершенства нашего бытия.

Мама никогда не жаловалась, как бы ей ни было плохо. Видимо, проблемы у нее начались очень давно, только близкие об этом не подозревали. После выхода на пенсию она стала более апатичной, пассивной, но мы это заметили не сразу, ведь она всю жизнь была тихая и послушная. Впервые меня насторожил в ней какой-то пониженный эмоциональный фон в 1985 году, когда я приехал из Москвы навестить родителей, мы были вместе на даче и играли в карты. Папа жаловался, что она уходит к соседям по даче и обо всем забывает, он потом должен искать ее и приводить обратно. А однажды она смешала все семена и посадила их вместе, ему пришлось все переделывать. В 90-е годы мама стала плохо видеть и выходила только за хлебом в продуктовый магазин, располагавшийся в том же доме. Потом она совсем ослепла от глаукомы, и все время сидела дома. Отец говорил: ты бы пошла погулять на улицу, хотя бы посидела на скамеечке у подъезда, но она отказывалась. Он всерьез забеспокоился и начал водить ее на обследования. Оказалось, что сердце у нее очень здоровое, но обнаружили начало диабета, тогда отец ввел дома строгие ограничения на сладкое, и диабет отступил. Иногда она страдала от повышенного давления, но в таком возрасте это почти норма. Хуже было то, что невропатолог подозревала у нее нервное истощение. Назначили медикаментозное лечение.

Мы с женой понимали, что негоже оставлять родителей на старости лет одних с их проблемами, что мы обязаны помочь, но как это сделать, если они живут за две тысячи километров от нас? Тут еще с отцом случилось несчастье: когда он в очередной раз получил пенсию в сбербанке за себя и за маму и возвращался домой, какой-то наркоман выследил его до самого дома, напал на слабого старика в подъезде и стал его душить, чтобы отобрать деньги. Отец деньги не отдал и смог позвать на помощь. Наркоман убежал. В 2003 году мы уговорили отца переехать к нам в Москву, чтобы мы могли им помогать. Отец продал свою квартиру в Свердловске, мы продали полдома жены с участком в Дедовске и я еще занял денег, чтобы купить родителям такую же квартиру в Москве. Встретив их в Москве, я увидел, что той мамы, которую я всегда любил, больше нет, осталась только оболочка. Теперь мама могла разговаривать только о самых простых вещах, в основном молчала. Иногда она упоминала Николая Васильевича, а на вопрос: кто это, она говорила: муж мой. «А это кто рядом с тобой живет?» - «Не знаю». Отец каждый день водил ее на прогулку, но это уже было для нее тяжело.

Пока они жили у нас, отец все время торопил меня, чтобы я купил им отдельную квартиру, как договаривались. Он хотел жить самостоятельно, гордость не позволяла ему быть у кого-то на иждивении. Я заключил договор с агентством недвижимости МИАН; они нашли нам точно такую же квартиру, как у нас буквально в соседнем доме, через дорогу; мы посмотрели квартиру, я отдал задаток и только ждал, когда хозяин ее освободит (хозяин продавал квартиру, чтобы купить себе другую, а те, у кого он покупал, тоже хотели купить – так называемая альтернатива, в результате образовывалась целая цепочка, которая могла развалиться в любой момент из-за одного участника). Было лето, и вся цепочка стояла, потом риэлтор хозяина поднял цену, но, даже заплатив больше, я все равно не мог бы купить ее раньше осени. Отец укорял меня: зачем ты сорвал нас с места, если не можешь купить нам жилье. Пришлось мне срочно искать любую квартиру, и я нашел одну двушку недалеко от станции метро «Войковская». Отцу она понравилась, потому что была очень похожа на ту, в которой они жили в Свердловске. Я сказал хозяевам, что мы квартиру покупаем, но в тот день им звонили еще несколько человек, и нам оставалось только ждать, пока они все посмотрят квартиру. Мы с отцом сидели на скамейке перед подъездом и видели, как потенциальные покупатели приезжали и уезжали. Тогда я добавил еще тысячу долларов и напомнил, что мы первые приняли предложение. Наконец квартира была куплена, отремонтирована, и мы их туда перевезли. Отец был доволен, но видимо, ему все-таки было уже тяжело ухаживать за больной мамой, он и сам стал потихоньку слабеть. От предложений мне пожить с ними или нанять сиделку он категорически отказывался.

Весной следующего года я уехал в командировку в Вашингтон, где прошел курс выживания в зонах военных действий и оттуда был направлен в Багдад на полгода. Пока меня не было, отец настоял, чтобы маму поместили в дом ветеранов труда. Жена пыталась отговорить его, но тщетно. Через месяц маму отправили из дома ветеранов в больницу с подозрением на микро-инсульт. Там она пролежала 24 дня. Жене сказали, что без сиделки мама умрет, потому что никто в больнице ей помощь не окажет. Маме даже не поставили капельницу до тех пор, пока моя жена не заплатила медсестре. Дочь Катя нашла в интернете услуги сиделок и дала денег, а жена поехала и заключила договор. Сиделка приходила каждый день в 8 часов утра и уходила в 10 часов вечера, а жена привозила после работы сменное белье и дополнительные продукты (соки, морсы, йогурты). Опытная сиделка аккуратно переворачивала маму, чтобы не было пролежней. Маму чуть подлечили и снова отправили в дом ветеранов.

Вернувшись из Ирака в декабре 2004 года, я еще застал маму в живых. Мы с женой навещали ее (жена ездила каждый день после работы, а я по выходным), у нас были постоянные пропуска. В это время мама уже не понимала, что с ней и где она находится. Меня она еще узнавала, но больше никого. У нее был хороший аппетит, она ни на что не жаловалась, но все время лежала и была очень пассивна, на вопросы о самочувствии отвечала односложно «хорошо», больше ничего не говорила, как я ни старался ее разговорить. Мы доплачивали медсестрам, чтобы они лучше ухаживали за мамой. Во время посещений мы поднимали маму с постели и кормили. Обычно она ела сидя на кровати, и стояла, когда медсестры меняли постельное белье. О прогулках по коридору не могло быть и речи, главврач запретил. В последнее время она плохо глотала пищу: жует, но глотает только сок, а твердую пищу держит во рту. От врачей невозможно было добиться внятного объяснения, что с ней. Теперь я вижу, что у мамы была типичная клиническая картина заболевания мозга, как при болезни Альцгеймера, когда на ранней стадии человек становится забывчивым, часто впадает в апатию; затем разучивается писать и перестает узнавать знакомых, переживает прошлое как настоящее, а на последней стадии человек больше не способен говорить, ухаживать за собой, двигаться и даже глотать пищу. 16 февраля 2005 года у мамы распухла правая сторона лица, и она не могла жевать. Когда приехала скорая, мама уже была в коме. Ее поместили в реанимационное отделение 67-й больницы, где два раза делали прочистку, а потом операцию. После этого она вышла из комы, но в 6 часов вечера 20 февраля (в воскресенье) скончалась. При вскрытии обнаружили злокачественную опухоль головного мозга.

Мне позвонили из больницы и сообщили о смерти мамы. Не успел я положить трубку, как стали названивать какие-то люди с предложением ритуальных услуг. Интересно, кто дал им мой телефон? Я не люблю, когда меня так внаглую берут в оборот, пользуясь моей слабостью, поэтому всем звонившим отказал. Дальше я вызвал брата из Екатеринбурга и занялся печальными хлопотами оформления документов, поиска кладбища и организации похорон. Мы условились избавить отца от всех хлопот. Заранее я ничего не планировал, поэтому приходилось все делать на ходу, отчасти это отвлекало, но временами я не мог сдержаться и плакал на глазах у чужих людей. Меня особенно поражала черствость медицинских работников. Сначала я поехал в дом ветеранов, чтобы забрать паспорт, вещи мы решили не брать. Главврач заставил меня написать под диктовку заявление в морг буквально следующего содержания: прошу выдать труп моей матери! В морге нас с братом заставили ждать, пока выпишут справку для получения в ЗАГСе свидетельства о смерти. Какой-то подозрительный тип вел себя там как хозяин и недвусмысленно намекал, что можно ускорить дело, если мы закажем ритуальные услуги в его фирме. Кому – горе, а кому – денег море. Я сам нашел в интернете чуть ли не единственное кладбище в Москве, где можно было заказать участок для захоронения (уже тогда многих москвичей хоронили в области, а в Москве можно было хоронить только к родственникам). Это кладбище ГОРБРУС (городское бюро ритуальных услуг) на окраине Москвы рядом с Митинским кладбищем. Я позвонил в их ритуальную фирму и договорился о встрече. В бюро ритуальных услуг женщина спросила меня, как написать мамино имя на кресте, и я зарыдал, а женщина терпеливо ждала, когда я перестану плакать и смогу сделать заказ. Прощаясь с мамой в церкви Митинского кладбища, я поцеловал ее в лоб, и мне показалось, что он еще теплый, но жена потом сказала, что лоб был ледяной. Похоронили и помянули маму хорошо, отец поблагодарил меня. В молодости мама очень хорошо пела украинские песни, и папа очень любил, когда она пела. Мне тоже очень нравилось, особенно вот эта грустная песня:

Однако надо было жить дальше. Я навещал папу, интересовался его болезнями и проблемами – в основном его мучили аденома, радикулит и головные боли, – помогал ему, как мог. Ему уже было тяжело самому мыться в ванной. Тогда он сделал деревянную скамеечку, клал ее поперек ванны и мылся сидя. Он все гордился тем, что каждое утро делает зарядку по целому часу, иначе он бы не смог двигаться. Отец свято верил, что в движении жизнь, если остановишься – умрешь. Он был все еще активен, сам себе готовил и стирал, писал воспоминания, звонил родным, занимался своим здоровьем, добивался положенных ветеранам войны бесплатных путевок раз в год в санаторий, мы вместе навещали маму. У него была катаракта, и он добился, чтобы ему как ветерану войны сделали бесплатную операцию по замене хрусталика в МНТК Микрохирургии глаза. Из-за того, что воевал в реактивных войсках, он в старости стал хуже слышать, а вследствие трех контузий головного мозга, остеохондроза и атеросклероза у него были головные боли. Но в остальном он был бодр, несмотря на свои восемьдесят лет. Летом 2005 года он самостоятельно ездил на электричке в санаторий «Ерино» и обратно, а летом 2006 года в «Аксаковские зори». Мы всей семьей навестили его там, и я катал его на лодке. Оказалось, что он ни разу в жизни не плавал на лодке! Я водил его в усадьбу Архангельское, в ботанический сад МГУ, Екатерининский парк и музей Васнецова. Осенью он был на свадьбе внучки Кати. Потом он сломал свою вставную челюсть, и я помог ему сделать новую в хорошей клинике и все оплатил. С деньгами у него никаких проблем не было. Ему полагалась к его и так хорошей пенсии еще ветеранская надбавка, а тратил он мало, тем более что все крупные траты я брал на себя. Пенсию ему приносили домой, и это для него было важное событие. Свои телефонные разговоры с родными и даже приход соцработника с пенсией он записывал в специальный блокнот. С января 2007 года он начал заниматься оформлением путевки в санаторий на лето. Последнее время папа перестал делать зарядку, объясняя это тем, что ему тяжело, но от предложений мне пожить с ним все равно отказывался. Он был очень упрямым. Папа периодически жаловался на головные боли, и мы посылали его в поликлинику. Он говорил: вот закончу пить таблетки и обязательно пойду к врачу. 23 февраля (в пятницу) был выходным днем по случаю Дня Российской армии, и я договорился с папой, что мы вместе съездим на кладбище, чтобы отметить два года со смерти мамы. Утром на условленном месте в Тушино его не оказалось. Я обыскал всю округу, но нигде его не нашел, несколько раз звонил ему домой, никто не отвечал. Наконец он ответил, сказал, что не слышал звонка. Он настаивал, что мы договорились ехать на кладбище в субботу, но если надо, то он приедет. Я сказал: ладно, мы с женой съездим, а ты оставайся дома, потом я с тобой отдельно съезжу. На следующий день папа позвонил и сказал, что он был у мамы один, очень хорошо с ней простился.

В следующее воскресенье, 4 марта вечером мы с женой ездили покупать обувь, вернулись поздно. Ничто не предвещало беды. Папа был дома один, когда почувствовал себя плохо. Он только успел вызвать скорую, и, видимо, уже падая, открыл замок входной двери, отломив пластмассовую ручку замка при падении. Врачи нашли его лежащим около двери в прихожей. Они вызвали милицию. Участковый нашел в прихожей на стене над телефоном мой домашний номер и позвонил мне. Это было примерно в 10 часов вечера. Я бросился бегом на проспект Мира, где было больше шансов поймать машину, приехал на такси, но папу уже увезли. Я застал только участкового с помощником. Они ждали меня, но торопились по другому вызову, где произошло убийство. Оказалось, что у папы случился инсульт, и видимо он находился в таком состоянии не один день, его бы можно было спасти, если бы он обратился в поликлинику и настоял, чтобы ему сделали томографию мозга. Сами врачи почему-то очень неохотно идут на это. Его привезли в больницу № 63 напротив спорткомплекса «Олимпийский» со стороны мечети. В понедельник я приехал навестить его, но в реанимацию меня не пустили, сказали только, что он пришел в себя и просит пить и чтобы я принес памперсы и воду. Мы ходили навещать его каждый день, и врач подавала надежды, что может быть, он выкарабкается. В четверг она сказала: вызовите брата. Тогда я понял, что надежды нет. Папа дождался приезда Володи, он умер в пятницу 9 марта 2007 года в 2 часа дня.

Его отвезли в расположенный рядом НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Вскрытие подтвердило диагноз – инсульт. 12 марта мы должны были забрать его из морга в Склифе и везти на кладбище к маме, поэтому мы с братом заказали поминальную службу в церкви Склифа. На следующий день утром мы все собрались во дворе Склифа, но в церкви сказали, что нужно свидетельство о смерти, которое я оставил дома, не предполагая, что оно может понадобиться для отпевания. Склиф находится недалеко от нашего дома, и я сказал, что сейчас принесу свидетельство. Всю дорогу я бежал бегом и успел обернуться за двадцать минут, нечего и говорить, что я был весь в поту.

Мы стояли у стены с правой стороны от гроба, держа зажженные свечи, а батюшка читал молитвы. В церкви было очень жарко, прощаясь, я оросил лицо папы слезами вперемешку с потом. Похоронная бригада вынесла гроб и поставила в автобус. Мы с братом все оплатили заранее, поэтому все делали другие, а мы были целиком заняты своими чувствами. Бригадир рассказал мне, что вся его похоронная бригада – научные сотрудники, а здесь подрабатывают, потому что на зарплату научного сотрудника в наше время не проживешь. На кладбище все было сделано как надо. У выхода меня поджидал бригадир: нужно бы добавить ребятам, они старались. В такой момент я не мог спорить, и добавил еще денег. Всем, что во мне есть хорошего, я в первую очередь обязан родителям. Я мысленно обращаюсь к своим истокам и, как будто снова вижу их, молодых и счастливых: