2. Первая глава

Зная из первых двух книг историю моих предков, можно только удивляться, как я вообще появился на свет. В том мире, где я оказался, два заклятых союзника дядя Джо и дядя Сэм делили сферы влияния и строили железный занавес. Запретный плод сладок, и как только я стал понимать, что происходит, я старался заглянуть за этот занавес, вырвавшись за границу. Это и определило мою дальнейшую жизнь. Я родился 9 ноября 1948 года после полудня в городе Свердловске. Мама мучилась в роддоме три дня, пока родила меня. Отец звонил каждый день, но ему отвечали, что еще не родила. В очередной раз кто-то сказал, что родила мертвого. Он примчался в роддом и устроил скандал, успокоился только тогда, когда получил записку от жены. Так в год крысы родился скорпион.

Грозное звездное насекомое оказалось активным сангвиником с первой группой крови. Наша страна переживала мощный духовный подъем народа, победившего дьявола, и хотя большой сатана – Сталин – еще творил зло, народ уже захватила положительная энергия созидания. Вот краткий обзор основных событий того года – «сцепление времен», по выражению Владимира Набокова:

Какой разительный контраст: в то время, когда западная цивилизация подарила миру декларацию прав человека^A, моя страна, блуждая в потемках, породила химеру сталинизма и мракобеса Лысенко!

В 1949 году на советские экраны вышел фильм «Кубанские казаки», где показали полные прилавки продуктов (муляжи) и счастливый сельский труд, как образ светлого будущего. Реальная жизнь была другой. 1948 год в деревне – это время повсеместного отчаяния и голода. Обстановка в городах – карточная система и разруха. Рабочие стремились повысить производительность труда, чтобы получать повышенную зарплату, но советская экономика этого не позволяла: производство хронически недообеспечивалось материалами и запчастями. Это приводило лишь к простоям и потерям времени. Секретное постановление Совета министров категорически запрещало повышение окладов. На окладах сидели те, кто работал повременно, то есть, большинство населения. Лишь некоторым категориям рабочих, в основном в строительстве разрешалось работать сдельно, и они могли зарабатывать приличные деньги. Другое постановление Совмина «Об экономии в расходовании хлеба» заключалось в том, что с карточного снабжения хлебом снимались сельские служащие, колхозники, дети и инвалиды – всего 100 миллионов человек или 58% населения СССР. Эти люди с особенным нетерпением ждали отмены карточек (ну должно же когда-нибудь стать легче).

Под новый 1948 год руководство действительно отменило карточки на все продукты и товары, но только в нескольких крупных городах, прежде всего в Москве и Ленинграде. Там в магазинах люди стояли в очередях с утра до утра, зато на прилавках было все! Вопреки ожиданиям, цены на продукты были подняты как минимум в два раза по сравнению с прежними, пайковыми, и люди покупали в основном крупу, сахар и растительное масло. В это время пишут из провинции: «7 ноября на праздник великого Октября собираются дать муку. Очередь пишется с середины октября. За промтоварами давка. Развелся какой-то блат, без него ничего не достать». Одновременно с отменой карточек провели денежную реформу. Деньги менялись в соотношении 10 старых рублей на один новый только в течение одной недели. Многие люди не успели обменять свои сбережения, особенно в глубинке и потеряли много денег, самые ощутимые потери понесло сельское население. В результате отмена карточек и денежная реформа в очередной раз в советской истории развели в разные стороны – безвозвратно – население нескольких больших городов и всю остальную массу граждан. Именно здесь закладывалась неприязнь провинции к москвичам.

3. Подарок судьбы

Так получилось, что вместо меня родился мертвым кто-то другой, но еще неизвестно, кому повезло, потому что жизнь была очень тяжелая. Первые три года судьба еще дважды дарила мне жизнь – помогла природная живучесть и цепкость, унаследованные от отца. Мы жили очень бедно. Родители снимали комнату по улице Алексея Толстого, дом 20 на Пионерском поселке. Отец работал заведующим продовольственным складом в суворовском училище, а мама – подручной каменщика на оборонном заводе имени Калинина. В конце января 1950 года над нами разразилась страшная беда: по ложному обвинению за хищение продовольствия отца осудили на десять лет лагерей (подробнее об этом – в части 2). Мы с мамой остались без главной опоры в жизни. У нас не было приличной одежды даже по меркам послевоенного времени. Стояли жестокие морозы, а мама продала с себя валенки, чтобы нам с ней прокормиться хотя бы первое время. В августе 1950 г. я перестал ходить – скорее всего, это было осложнение на ноги после простуды – мне было год и девять месяцев. Чужие люди помогли нам, только это и спасло нас тогда. В 1951 году отца освободили досрочно. Если бы он сидел весь срок, то мне бы не довелось писать эту повесть. Просто я родился в то время, когда Советская власть, уничтожив миллионы своих граждан, стала чуть бережнее относиться к оставшемуся человеческому ресурсу, однако, сколько же детей до меня или не родились или умерли из-за репрессий против родителей!

Самое раннее мое воспоминание связано с первой игрушкой. Мама рассказывала, что в раннем детстве я перенес сразу три болезни и выжил только чудом. Это были корь, дифтерит и еще что-то (возможно, скарлатина). Врачи отказались меня лечить и выписали домой умирать – это был первый, но не единственный случай безразличного отношения ко мне советской медицины. Помню, как мы шли домой, и мама плакала, а я радовался, потому что мне подарили первую в жизни настоящую игрушку: маленькую пластмассовую машинку «Победа» коричневого цвета, у которой крутились черные пластмассовые колесики. Я на всю жизнь запомнил этот запах пластмассы! Раньше я играл только бракованными железными шестеренками, которые мама приносила с работы.

Вылечила меня тетя Маня – Мария Андреевна, жена старшего брата отца. Они жили тоже на Пионерском поселке недалеко от нас. У них было свое хозяйство: корова, огород. Тетя Маня доставала какую-то бледную травку из-под стога сена, и отваром этой травки поила меня. Пока болел, я жил у них. Помню этот деревенский дом, где всегда пахло какими-то маринадами и солеными огурцами. Тетя Маня была хорошей хозяйкой. При выходе из дома налево тропинка вела мимо палисадника на улицу, а направо за домом – на небольшой хозяйственный двор с коровником и стогом сена. Между коровником и туалетом можно было пройти дальше в огород, где росло много вкусных огурцов. Позже, когда я уже учился в школе, я не раз гостил у них и видел несколько детских книг, среди них «Малыш и Карлсон». Как только я поправился, родители забрали меня к себе. Сначала я не ходил в садик. Родители работали, и сидеть со мной было некому. Тогда мама пригласила в Свердловск с Кубани свою маму Федосию Аверьяновну Супрун, чтобы она сидела со мной. Это было, вероятно, в 1952 году. К сожалению, из бабушки получилась плохая воспитательница. Добрая бабушка плохо смотрела за мной, и я делал, что хотел, а ее не слушался, даже бил палкой по ногам. Пришлось ее отправить обратно. Можно сказать, что в раннем детстве я прошел некое испытание и выдержал его: после этого были другие испытания, где я мог погибнуть, но судьба всегда хранила меня.

4. Дядя Володя

Старший брат отца любил меня. После того, как я жил у них в детстве, дядя Володя продолжал относиться ко мне, как к своему сыну, ведь его родной сын Толя умер маленьким в ссылке, и своих детей у него больше не было. Он работал каменщиком на заводе, за хороший труд его неоднократно награждали грамотами. После войны он женился на Марии Андреевне Пичугиной (тете Мане), у которой уже был сын Толя. Дядя Володя запомнился мне, как человек с хорошими задатками, добрый и отзывчивый, но малограмотный и неразвитый. Из-за этого он легко попадал под влияние других, и не всегда хороших, людей. Можно сказать, что дядя Володя так и остался большим ребенком. Коллективизация и лагерь исковеркали его некрепкий разум и нанесли ему такую травму, от которой он так и не смог оправиться. Он часто выпивал, в пьяном состоянии плакал, ковырял ножом или вилкой стол, невнятно кого-то за что-то проклинал или начинал петь революционные песни, например:

Приходя к нам в гости, он никогда не забывал захватить гостинцы для нас с братом – какие-нибудь фрукты, конфеты. Именно он подарил мне на шестнадцатилетие первые в моей жизни наручные часы – «Победа» с кожаным ремешком. В то время это был очень ценный подарок.

Тетя Маня пользовалась его слабостью, часто сама покупала ему водку, а потом его же укоряла за пьянство. Она была очень хитрая, и вертела им, как хотела, а потом бросила, когда стало ясно, что с него больше нечего взять. У него не было друзей, мой отец не общался с ним. Под конец жизни дядя Володя заболел раком. Ему запретили пить. Он умер в больнице всеми забытый и никому не нужный. Я читал его предсмертные письма из больницы, где он все время укорял Марию Андреевну за то, что она воспользовалась его доверчивостью и обобрала его, сначала заставив продать дом, чтобы купить квартиру, а потом перевела ее на себя для сына.

5. Дядя Петя

Младший брат отца Петр Васильевич жил с женой и сыном в каком-то подвальчике. Мой двоюродный брат Валера был на полтора года младше меня. Мы ходили к ним в гости. У них я впервые увидел книгу «Робинзон Крузо», которая мне очень понравилась. Они тоже гостили у нас. Характер моего второго дяди довольно подробно изображен во второй части трилогии, и мне мало что осталось добавить. Помню, как мы вместе ходили на футбол. Мне он запомнился как человек слабохарактерный, но самолюбивый, подкаблучник и приспособленец. Всю жизнь он делал то, что говорила его жена Тамара Михайловна, потому что так ему было удобнее, она обустроила его быт, заставила получить высшее образование и стать инженером. Он тоже любил выпить, и под градусом начинал философствовать и спорить: ему непременно хотелось доказать свою правоту (я думаю, что у него был комплекс неполноценности). Тетя Тамара (в девичестве Смирнова) была внешне всегда приветлива, но я еще ребенком чувствовал фальшь, обман. Потом я понял, что она очень завистлива и корыстна. Она могла в разговоре сказать что-нибудь обидное о другом человеке за глаза, делать какие-то темные намеки и получать удовольствие от того, что опустила человека до своего низменного уровня. Именно такие люди распространяют сплетни. Вечеринки затягивались допоздна, я в соседней комнате не мог уснуть и слышал обрывки этих разговоров. Однажды я услышал, как Тамара Михайловна сказала, что я на папу не похож, а скорее похож на еврея. Я очень расстроился и заплакал. Наверное, и у них было что-то хорошее, потому что мой двоюродный брат Валера вырос очень хорошим и исключительно порядочным человеком, заботливым семьянином, что лично для меня удивительно при таких-то родителях.

6. Мой Камень

Моя малая родина – Сибирь, а точнее, Урал, малахитовый край. Русские первопроходцы называли его Камень. Это древняя сказочно красивая страна, где вечные горы хранят в своих недрах все известные на земле элементы таблицы Менделеева, где дикие скалы, дремучие хвойные леса и голубые озера, как в калейдоскопе, образуют бесконечное разнообразие ландшафтов, а сухой континентальный климат позволяет легко переносить жаркое лето и морозную зиму. Это край с самобытной культурой: исчезнувшие древние народы оставили нам вместе с сокровищами загадочные капища и красивые сказы про Хозяйку Медной Горы, Серебряное Копытце, Каменный Цветок, Бабку Синюшку, Огневушку-Поскакушку и Полоза. Самое распространенное дерево на среднем Урале – сосна. Стройные стволы соснового леса высоко поднимают свои кроны подобно медным колоннам в вечнозеленых чертогах Хозяйки Медной Горы – в таком лесу светло и просторно, как в храме, а под ногами зеленый ковер травы. Я люблю этот горьковатый сосновый запах! Молодая сосна с бархатной медно-золотистой кожей со временем превращается в настоящее пробковое дерево. В детстве я собирал янтарные слезинки сосновой смолы и жевал вместо жвачки, а из коры любил вырезать лодки. Такой лесной храм окружал мой город со всех сторон. Мои родные места сплошь и рядом носят нерусские названия: здесь в центре города протекает река Исеть, на юге расположен гористый район Уктус, на севере – город Верхняя Пышма, а на окраинах – красивые озера Балтым, Шарташ и Таватуй. Москва была где-то далеко, а коренное население Урала – ханты и манси – жили совсем рядом, на севере Свердловской области. Урал – это и промышленный район, соединяющий европейскую часть России с Сибирью и Дальним востоком – «становой хребет» и «опорный край» державы. Люди здесь хоть и суровы, зато не трусливы. У нас в народе всегда говорили: дальше Сибири не сошлют, а мы были уже в Сибири, за Уральским хребтом. В советское время Урал был центром ГУЛАГа.

Мой родной город изначально строился как промышленный центр, где жило много рабочих. Они восприняли революцию 1917 года как свою, поэтому церкви взорвали или закрыли, а из топонимики стерли тысячелетнюю историю России и двухсотлетнюю историю города, переименовав многие улицы в честь большевиков и рабочих: Стачек, Старых большевиков, Красных командиров, Кобозева¹, Фрезеровщиков, Краснофлотцев, Баумана², Сыромолотова³, Торфорезов, Каменоломщиков, Электриков, Индустрии, Малышева⁴, Ленина, Орджоникидзе, Первых пятилеток и т. д. Я вырос в городе имени цареубийцы⁵, где детей воспитывали на примере «пионера-героя» Павлика Морозова, который предал своего отца. Впрочем, тогда я был слишком мал, чтобы это понимать, да и Павлик Морозов, как потом выяснилось, был совсем не таким, каким его сделала большевистская пропаганда.

В пролетарском городе новые жилые кварталы строились сквозными, то есть, раз все общее, не надо никаких заборов, и только обсаженные акацией палисадники должны были отделять один квартал от другого. Заборы разрешались только вокруг территории общественных зданий: детсадов, школ, больниц, и т. д. Поэтому я привык пересекать город насквозь, то есть, дворами, и, приехав в Москву, никак не мог привыкнуть к ее постоянным заборам и огороженным дворам – все время попадал в тупик. Сквозные дворы были не случайностью, а сознательным выбором против индивидуализма, частной собственности и закрытости частной жизни; здесь каждый двор превращался в коллективную социалистическую ячейку, где невозможно было уединиться и все про всех все знали, как в старину в деревне – такая общинная жизнь. Сейчас это может показаться дикостью, но тогда двери в квартиры, как правило, на замок не запирали, и мог войти кто угодно. Ванны в квартирах не предусматривались, чтобы люди мылись в общественных банях. Предполагалось, что советскому человеку нечего скрывать, и весь его быт должен быть на виду. Темп жизни был сумасшедший, а кроме того, идеи коллективизма, общественного сознания насаждались повсюду. Все должны были работать на общую идею – построение коммунизма. Архитекторы-конструктивисты уже проектировали дома-общежития для человеческих муравейников.