Красный передел

Эта повесть адресована моим потомкам. Я хочу рассказать им, кто, как и за что расправился с нашей семьей. Сказать, что это сделала советская власть – значит, ничего не сказать. У этого коллективного зла были конкретные исполнители с вполне конкретными именами. Я изучал документы архивов и материалы допросов (копии документов можно посмотреть в Приложении 1). Я и сам запомнил довольно много событий из своего детства.

В шесть лет я увидел странный сон: как будто в левом углу нашей комнаты, где печь, – решетка в полу, а за решеткой сидит мужик с бородой и смотрит на меня! Много лет спустя я понял, что видел во сне своего отца, каким он станет гораздо позже. В том же году летом началась сплошная коллективизация^♣ или «большой хапок». В семье Михаила на тот момент уже копошилось шестеро детей, у моего отца нас осталось трое, а у тети Маши было два сына. Надежда Федоровна наотрез отказалась вступать в колхоз, это было крушение всех ее устоев. Она твердила сыновьям: не ходите в колхоз, там будут всем на лоб печать класть! Оба отказались. От Михаила пока отстали, а отца решили раскулачивать^♣ (сбывался мой вещий сон).

Вот как действовал механизм раскулачивания на примере нашей семьи. Еще в 1927 году сельсовет (председатель Мещеряков) лишил отца избирательных прав за торговлю в собственной бакалейной лавке. Избирательных прав в то время лишали представителей эксплуататорского класса. Попасть в такой список не хотел никто: на основании этих списков составлялись другие списки, для репрессий: раскулачивания, выселения и т. д. Поэтому 4 марта 1930 года отец обратился к окружному прокурору с просьбой о восстановлении его в избирательных правах. К заявлению он приложил автобиографию, в которой в частности писал следующее: «В данное время состав семьи пять человек. В хозяйстве одна лошадь, одна корова и две овцы». В автобиографии отец также отметил, что торговля уже в течение трех лет не производится. Но список уже был утвержден, жертвы намечены. Поэтому прокурор направил его заявление в тот же сельсовет, который совместно с Тамбовским райизбиркомом постановил: в просьбе отказать. Покрово-Пригородный сельсовет в лице председателя колхоза «9 января» Яковлева Г.В., колхозника из колхоза «Путь Ильича» Кожевникова М.И., заведующего магазином сельпо Солодова И.Д. и колхозника Шлыкова М.И. включил отца в список кулаков⁶. В том же году отца раскулачили и выслали за пределы ЦЧО на пять лет. Эти четверо выбрали свою колею, а власть выбрала их, и они уже не могли отказаться от выбранной роли злодеев: им еще придется сыграть свою зловещую роль до конца, по крайней мере, в отношении нашей семьи.

Дядя Михаил советовал брату Владимиру отделиться от отца, но тот отказался, он считал это для себя позором. Как выяснила впоследствии сотрудница тамбовского областного архива Т. Кротова, многие тамбовские мужики, чувствуя надвигающуюся опасность, еще в 1929 году начали покидать родные места. Уезжали на стройки Донбасса и Урала, в Сибирь и Москву… Этот исход продолжается уже восемь десятилетий. Начиная с 20-х годов, с географической карты только Тамбовской области исчезло свыше двух тысяч больших и малых сел и деревень: они ушли в небытие, как и населявшие их страдальцы, которых власть представляла врагами народа. На нашей улице жил Иван Борисов. Его считали кулаком потому, что у него была мельница (кстати, мельницы находились под особым контролем чекистов). Сыновья мельника Николай и Федор были сверстниками моего старшего брата. Им дядя Михаил тоже советовал отделиться от отца. На это Николай ответил: я, может, вообще отсюда уеду. Вскоре они оба действительно уехали в Москву. Как же им это удалось? Дело в том, что крестьяне не имели паспортов, а в городах уже ввели прописку, и нельзя было жить без паспорта. Даже выставляли на окраинах городов кордоны против беглых крестьян, а кто все же попадал в города, тех отлавливали. Паспорт в деревне мог выдать только сельсовет. Еще можно было завербоваться на какую-нибудь крупную стройку и получить там трудовую книжку, а уже по ней паспорт. До поры до времени власть на это смотрела сквозь пальцы, потому что нужна была дешевая рабочая сила для строек индустриализации, но уже в 1937 году этих людей стали находить и репрессировать как скрывающихся врагов соввласти.

В войну крестная Мария Прокофьевна рассказывала брату Петру, будто к отцу тогда пришли три человека и сказали: ставь четверть водки (три литра), и тебя раскулачивать не будем. Отец их выгнал. На третий день после этого пришел председатель сельсовета Мещеряков и приказал уводить корову, а отец его ударил. Крестная не могла этого видеть, она повторяла то, что говорили в семье дяди Михаила. Дядя Михаил сочинил много семейных небылиц, и мне кажется, что это одна из них. Отец уже был включен в список кулаков, и спасти его не мог никто. А сельсовет получал поощрение от начальства за перевыполнение плана раскулачивания, так что никто из них не стал бы выручать отца хоть за ведро водки.

Раскулачивание в селе проводила Анка-делегатка. Она так «старалась», что забрала корову даже у своего деверя (брата мужа). У дяди Михаила на чердаке была спрятана перина дочери на приданое, так она не поленилась, залезла на чердак и взяла. У нас забрали несколько мешков крупы, несколько сундуков с Динкиным приданым, перины, одеяла. А у соседей Костиных они даже последнюю булку хлеба из печи вытащили, несмотря на крики малых детей (это мне лично рассказывал Костин много лет спустя). Возмездие настигло Анку-делегатку 9 января 1933 года. Сверстники брата Владимира подкараулили ее, после собрания, накрыли тулупом и избили, потом сбросили на лед Паники под мост. После этого она год пролежала в больнице и «не отошла». Конфискованные у раскулаченных вещи продавали в «Росторге» на улице Интернациональной в центре Тамбова.

Через год после раскулачивания и высылки отца, сельсовет состряпал справку, в которой наделил брата Владимира и его жену несметным богатством:

«Борзов Владимир Васильевич и его жена Евдокия Петровна в 1929 году имели 1 га земли надельной, 10 га арендованной, 2 лошади, 2 коровы, 15 овец, 3 свиньи, дом, амбар, хозяйство раскулачено в 1930 году, лишен избирательных прав; отец – Василий Прокофьевич – выслан из пределов ЦЧО».

В архивном фонде Тамбовского райисполкома имеется список кулаков, подлежащих аресту, по Покровско-Пригородному сельсовету, в т.ч. Борзов Василий Прокофьевич, 43 лет и Борзов Владимир Васильевич, 21 года. Из этой липовой справки, по крайней мере, можно понять, что в то время считалось предосудительным богатством, за которое причисляли людей к сельской буржуазии и раскулачивали. На самом деле, после свадьбы брат Владимир и Динка жили у нас, что вполне естественно: обычно жена уходила жить к мужу. У нас в хозяйстве имелось 0,3 га земли, в том числе передний огород, две коровы, две овцы и одна лошадь, на которой отец и брат Владимир работали не только в своем хозяйстве, но и в Тамбове по перевозке всевозможных грузов (то есть, ломовыми извозчиками). Амбар служил для хранения зерна, инвентаря, и т.д. В 1927 году он кратковременно использовался и как бакалейная лавка.

Теперь попробуем проанализировать приведенные в справке данные. Они не выдерживают никакой критики. В справке перечисляется имущество, якобы, имевшееся у нас к моменту раскулачивания, и в то же время подтверждается, что отца раскулачили в 1930 году. Тогда возникают некоторые вопросы:

1) Если перечисляется имущество до раскулачивания, то есть, когда отец еще был здесь (указан 1929 год), то почему дом приписывают Владимиру и где тогда жили родители и мы с Петром?

2) Если все это имущество принадлежало брату и Динке, то за что тогда раскулачили отца?

3) Если нужно было подвести более основательную базу под раскулачивание вообще, то почему в 1931 году сельсовет состряпал липовую справку на брата Владимира, а не на отца? Видимо, сам факт торговли в 1927 г. был для них достаточным основанием для раскулачивания отца.

4) Если и мать, и брата все равно должны были выселить как семью кулака, то зачем тогда вообще нужна была такая справка и почему их выселили не сразу, а только через год?

5) К моменту появления справки никакого имущества уже не было. На допросах в 1937 году два свидетеля (Солодов и Шлыков) подтвердили высказывание отца, что соввласть «изъяла все имущество» и «имущество отобрали».

Что же все-таки заставило сельсовет оформить такую справку через год именно на брата? Просто по всей стране велось строительство объектов 1-й пятилетки, заводов, и требовалось много рабочих рук. Когда началась поголовная коллективизация сельских хозяйств, то середняки, а тем более зажиточные крестьяне оказались откровенной помехой на пути к колхозам. В крестьянской России таких людей насчитывалось миллионы. Вот им-то и выпало стать основной рабочей силой ударных строек первых пятилеток! С ярлыком "кулаки" и "раскулаченные" в сотнях эшелонов повезли их из родных хлебных, черноземных российских мест на восток в безлюдье, в тайгу и степи, к гигантским строительным площадкам. 8 июля 1931 года в протоколе заседания "Правительственной комиссии товарища Андреева по кулакам" есть следующие строки: "Удовлетворить заявки Востокстали на 18.200 семей спецпереселенцев". Из них тысяча семей из Центрального Черноземья (это около семи тысяч человек) предназначались специально для Синарстроя (строительства Синарского трубного завода под Каменск-Уральском). Вот эта справка и была тем ярлыком, той печатью, которую «поставили на лоб» моей матери и брату: права оказалась бабка! Но не будь этой липовой справки, мы с братом не получили бы в 1996 году от государства компенсацию за отобранное имущество (по 1518 рублей). На действительно изымаемое у раскулаченных имущество никто документов не оформлял, и поэтому невозможно было потом оценить стоимость понесенного ущерба.

Выселение нашей семьи проводилось «в порядке спецпереселения кулаков». Моя крестная рассказывала, как происходило это выселение. Сначала конфисковали все оставшееся имущество. Через три дня после этого, в два часа ночи (знакомый почерк НКВД) мать, брата и беременную Душку погнали пешком в колонне с другими бедолагами по улице Заречной до Большой дороги. Спецпереселенцев было много, в том числе соседи Бирюковы, Борисовы. На 71-м километре устроили сборный пункт, обнесенный колючей проволокой (не тот ли это гай, где раньше устраивали народные гуляния?). Утром сельчане побежали смотреть «своих». Арестованных женщин отделили от мужчин, посадили всех в машины и повезли в Тамбов. Оттуда их уже семьями отправили «на вольную высылку» в Сибирь. В семье рассказывали, что наших привезли на станцию Пашня у деревни Чернушка Кунгурского района Уральской области. Там им предстояло жить не за колючей проволокой, но в диком необжитом месте под охраной. Возможно, это был пересыльный пункт. Таким образом, с 1929 по 1934 год было «выслано» не менее пяти миллионов человек. Это число занижено, оно учитывает только тех, кто остался в живых. Мама и Толя умерли в лагере, то есть, из пяти членов семьи осталось в живых трое. При такой пропорции раскулаченных должно быть не меньше восьми миллионов. По словам самого Сталина, было уничтожено 10 миллионов крестьян, по другим оценкам 19 миллионов.

Нас с трехлетним братом не забрали только потому, что мать успела отвести нас к Марии Прокофьевне, иначе мы бы непременно погибли.^♣ Первое время мы по привычке все бегали к своему дому. Надо сказать, что не каждый решался взять детей из раскулаченной семьи, бытовало мнение: кто возьмет «кулацких детей», с тем случится такая же беда. Марию Прокофьевну (крестную) не раскулачивали, потому что она работала на проходной ТВРЗ охранницей. Она получала за это 30 рублей в месяц. Макарий купил им с Митькой дом на Горшешке. Митька умер рано, еще до раскулачивания. Ее старший сын Николай жил отдельно. У Макария мы не жили, я помню, что мы оказались у крестной, когда она жила в своем доме на Горшешке. Значит, дом купили где-то перед самым раскулачиванием.

Из пересыльного пункта наших перевезли в городок Дерновый Каменского района Уральской области, где уже находился отец. По воспоминаниям очевидцев, именно в это место выселялись многие раскулаченные семьи из ЦЧО (Центральной черноземной области). Бараки для себя строили сами. Нина Михайловна Черных, которая таким же образом попала на Синарстрой в возрасте восьми лет с родителями и которая впоследствии много сделала для того, чтобы "закрытая" тема спецпереселенцев в наши дни, наконец, прозвучала, так описывает эти бараки:

"С 1931 по 1933 год (две зимы) строителей будущего гиганта черной металлургии приютили 25 длинных, крытых дерном, коммунальных земляных бараков, вырытых самими же бедолагами в течение июля-октября 31 года. Внутри каждый барак был разделен деревянным полутораметровым заборчиком на отдельные стойла, в каждое из которых заселялась семья спецпереcеленца. Стойло было крохотным, примерно 2,5 на 4 метра, даже на земляном полу всем места не хватало, ведь некоторые семьи насчитывали по 8-12 человек. Поэтому на уровне заборчика выстилали полати, на которых спaли дети. Выше располагался дощатый потолок со щелями. Летом нашу обитель заливал дождь, а зимой припорашивало снежком...».

И высились угрюмые как знаки

Эпохи разоренья мужиков,

Дощатые, щелястые бараки

Средь вологодских елок и лесов

        (тамбовский поэт С. Милосердов)

Из мизерной зарплаты спецпереселенца ежемесячно удерживалось 25 процентов на содержание комендантских отделений – команд надзирателей за "неблагонадежным" контингентом. Об условиях той жизни есть воспоминания очевидцев.

Из воспоминаний ветерана завода Ивана Семеновича Колгина: "Детям давали паек на день. Кто не мог удержаться и съедал сразу же, а потом попивал только водичку, постепенно распухал и сваливался. Там много погибло детей. Не знаю, как мы остались живы..."

И еще Михаил Иванович Суслин: "Две холодные, голодные зимы в земляных бараках остались позади. Наступила весна 1933 года. Мать, больная водянкой, уже не поднималась. Мы, четверо детей от 5 до 13 лет, промышляли кто чем. Искали что-нибудь съедобное. Как-то отец пришел с работы, а на ужин - бурда из собранных отбросов. Он прилег на топчан. Надо было идти на принудработы, именуемые субботником, а сил не было. Через час пришел квартальный и увел отца в штрафной барак. Выпустили его через несколько дней. Он был так слаб, что мог только лежать. Ночь переночевал, а наутро вышел из землянки и упал. Собрались люди, сбегали за тетей Клавой, тоже спецпереселенкой. Она посмотрела и говорит: "У него голодный обморок. Беги, Миша, попроси немножко молока". Когда я принес молоко, отец уже помер. Отнесли его в сарай, куда собирали все трупы, чтобы не гонять подводу на кладбище за 14 километров полупустой. А на другой день, когда укладывали его на подводу, показалось мне, что лицо отца розовое, не как у всех покойников. И до сих пор меня гложет мысль, что отца похоронили живым. Единственное, чем себя успокаиваю: все равно нам бы его не выходить. Отцу было 33 года от роду. Вскоре умерла мать. Мне было 9 лет.

В поселке Динка родила сына, которого назвали Анатолием. Мужчин заставляли работать на самых тяжелых работах (лесоповал) и за это при условии выполнения нормы давали скудный паек: хлеб, баланда или каша. Отец страдал ревматизмом и не мог выполнять норму. Тогда у него отбирали половину пайки и отдавали брату (об этом он сам рассказывал позже). Мужчины уходили в лес и отсутствовали неделями. Женщины оставались в поселке на более легких работах. Их остригли наголо, чтобы не убежали. Дальше события развивались следующим образом. Динка сделала попытку побега, но неудачную. Ее преследовали на лошади, поймали и отбили пятки, чтобы не бегала. После этого мама сказала, что никуда не побежит, и будет умирать здесь. Толя еще был жив. Он умер вскоре, когда Динка еще была в лагере. Как только у Динки поджили пятки, мама ей сказала: Душатка, беги; ты молодая, может, замуж выйдешь. Динка убежала вторично. Позже она рассказывала односельчанам, что ей помог «хороший человек – комендант лагеря». Со слов моей двоюродной сестры Марии Михайловны, которой, якобы рассказывала сама Душка, оказавшись снова в Покровском, она сначала пришла к Марии Прокофьевне (крестной), а та, якобы, «даже полотенца не дала, чтобы глаза вытереть». Тогда Динка ушла жить к двоюродным сестрам на Дубраву, потом вышла замуж и жила на Козинке. Как и дядя Михаил, она проклинала семью крестной за то, что та живет на ее «именье». Это со слов Марии Михайловны, которые отражают неприязненное отношение к крестной в семье дяди Михаила. Скорее всего, это очередная ложь дяди Михаила, который ненавидел брата и сестру.

У нас теперь есть уникальная возможность через семьдесят с лишним лет прочитать свидетельство самого Василия Прокофьевича на допросе в 1937 году (все цитируемые здесь документы можно посмотреть в Приложении 1 – ксерокопии подлинных документов и Приложении 2 – электронные версии):

«Подтверждаю следующее: до революции я занимался крестьянством, хозяйство мое было средняцкое. После революции до 1927 года хозяйство мое было тоже средняцкое, в 1927 году имел в своем селе бакалейную торговлю, в 1930 году раскулачен и в этом же году был судим по линии ОГПУ – НКВД как торговец и антисоветскую деятельность на 5 лет высылки. После этого была выслана моя жена Анна и сын Владимир. Жена в ссылке умерла, а сын с места высылки сбежал домой, где он был арестован и осужден на 3 года высылки в данное время он отбывает срок наказания, а я вернулся по отбытии срока высылки».

Отец подтверждает, что его раскулачили и выслали в 1930 году, но семью в то время не тронули. Семья была выслана в 1931 году, когда отец отбывал срок. Это же подтверждают справка сельсовета от 1931 года, справка РИКа от 1937 года, показания раскулачивавшего отца председателя колхоза Яковлева от 1937 года и справка о реабилитации Анны Григорьевны от 1992 года. Власть делила кулаков на три категории. К первой относились особо злостные враги советской власти, участники контрреволюционных заговоров и т. д. Их либо сразу казнили, либо выселяли вместе с семьями. Почему выселили семью, если отец никак не мог быть причислен к 1-й категории кулаков? Об этом уже сказано выше.

Отец с братом убежали с Синарстроя после смерти мамы в 1932 году. Я помню, что они находились в Покровском и скрывались. Голод был по всей стране. «Книга памяти Свердловской области» свидетельствует:

«Борзов Василий Прокопьевич 1887 года рождения, место рождения - РСФСР, Центрально-Черноземная обл., Тамбовский р-н, с. Покровско-Пригородное, русский, проживал - Уральская обл., Каменский р-н, городок Дерновый, работал - Синарстрой, чернорабочий, арестован 12.09.32, осужден 31.10.32, мера наказания - ссылка в Ивдельский р-н».

Точно такая же запись и по брату Владимиру. Ивдельский район – это малонаселенный лесной заснеженный район на самом севере Свердловской области, в приполярье.

Потом отец был арестован снова уже 30 марта 1933 года «как лицо, совершившее побег с места ссылки». В справке о судимости от 1937 г. сказано «Борзов Василий Прокофьевич судим 10/IV 33 Особ. Совещ. при коллегии ОГПУ МО по 58-10 ст. УК 3 г. ИТ лагерей, освобожден 20/VIII 35 г.».

Окончательно проясняет обстоятельства высылки и дальнейших действий отца добытое нами с огромным трудом письмо Управления КГБ по Москве и Московской области за № 6/Б-3016 от 12/11/1990 г.; вот цитата: «…Борзов Василий Прокофьевич… был арестован органами ОГПУ 30 марта 1933 года как лицо, совершившее побег с места ссылки. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ 10 апреля 1933 года Борзов В.П. приговорен к трем годам ИТЛ по ст. 58, п. 10 УК РСФСР. Из материалов архивного уголовного дела следует, что Борзов В. П. в 1930 году по ст. 61 УК РСФСР /редакция 1926 года/ был приговорен выездной сессией Народного Суда г. Тамбова к высылке на пять лет. В 1932 году совершил побег и был приговорен к трем годам ссылки. В 1933 году он вновь совершил побег, за что и был приговорен, как указано выше, к трем годам ИТЛ».

Таким образом, в 1932 году отцу срок не добавили, а заставили отбыть до первоначальных пяти лет, но в более суровых условиях (высылку заменили ссылкой), а после второго побега в 1933 году он стал заключенным ГУЛАГа.

Изучая все эти документы, я пришел к выводу, что в 1931 году отца в Покровском не было! Его арестовали после первого побега только в 1932 году. Почему это так важно? Потому, что в 1937 году все свидетели – а это все те же члены сельсовета, которые, по их собственному признанию, раскулачивали отца – свои показания по его делу (как под копирку написанные) строили на том, что отец был в Покровском в 1931 году и угрожал им расправой, но это ложь! Все остальные их обвинения о том, что он «вел контрреволюционную агитацию, высказывал пораженческие, повстанческие и террористические намерения» и выбросил в окно ребенка такая же ложь, о чем и сказал отец на своем последнем допросе, не признав себя виновным.