Коммунизм

Как сказано выше, мы с братом под «каток» раскулачивания не попали только чудом. Крестная взяла нас к себе. Семья дяди Михаила все время упрекала ее, что она забрала наши вещи и живет «на Васяткин труд да Душкино имение», но это неправда: вещи были изъяты у нас еще во время раскулачивания. Мне запомнился у крестной погреб, в который зимой закладывался снег, а летом на льду хранили продукты. Все это было сделано чисто и аккуратно. Еще у нее была коза, которую она привязывала пастись впереди дома, и кролики в сарае. Никакой коровы, овец и пятидесяти кур, приписываемых ей дядей Михаилом, я не видел. В доме тоже было чисто, белые занавески и цветы на окнах. Я невольно сравнивал жилье крестной с дядиным – небо и земля! Вот вам и объект для зависти и клеветы – дядя Михаил был на это мастер!

По словам Петра, дядя Михаил рассказывал о том, что крестная, якобы, в 1931 году повезла меня с братом на поезде к маме в ссылку, хотела нас там оставить. Они приехали, а мама как раз поставила варить себе еду (картофельные очистки). Она сказала крестной: воля твоя, оставляй, если хочешь, все равно мне с ними тут помирать, вот видишь, есть нечего! Тогда крестная увезла нас обратно. Странно, что я этот эпизод не помню, ведь мне тогда было семь лет! Возможно, это еще одна сказка дяди Михаила.

В 1932-34 годах в России опять разразился страшный голод после конфискации хлеба для выполнения заданий 1й пятилетки. В самых хлебных местах – на Украине, Кубани, в Поволжье – люди вымирали целыми деревнями. Были случаи людоедства! О том, что в это время творилось на Кубани, свидетельствует моя жена Полина Никитична Борзова (урожденная Супрун), которая там родилась и выросла:

«После голода 1921 года новый страшный голод разразился в 1933 году. Сестре Гале было 16 лет, а мне девять. Наш плодородный край, который издревле считался житницей России, превратился в огромное кладбище. Люди вымирали целыми хуторами и станицами. Южный хутор не голодал, потому что им удалось сохранить семена, а за девять километров от них уже съели всех кошек, и даже были случаи людоедства. Все мамины родственники жили именно там, из них сорок человек умерло от голода. Однажды мама пошла проведать родственников, и ее саму чуть не съел один мужик. Трава в степи выше человеческого роста. Она шла по тропинке, и из травы вышел страшный бородатый мужик. В руке у него был аркан. Мама была очень худая, и он не позарился на нее. Все мысли были о еде, и мы все время искали, что можно употребить в пищу. Один раз пожарили семена клещевины (из нее делают техническое масло). Все, кто поел этих семечек, отравились. Нам удалось выжить благодаря сараю: доски мы выменивали на масло. Кроме того, мама работала на свиноферме и приносила домой отвар, который готовили для свиней. Видимо, мы уже были в колхозе».

Собранный такой ценой хлеб советское государство продавало за границу, чтобы на валюту покупать трактора, станки, машины.

После побега из Дернового в 1932 году, отец с братом оказались в Покровском, но как беглые вынуждены были прятаться. Видимо, кто-то донес, и скоро их снова забрали органы. Я запомнил, как мы с братом Петром играли у крестной в горнице, а отец, спрятавшись на печке, смотрел на нас из-за занавески. Он был с бородой – ну точно, как в моем сне, когда мне было шесть лет! Еще помню, как мы с братом Владимиром шли ночью на вокзал, и у меня с плеча сняли мешок с зерном, а я думал, что это сделал он. Брат был в бегах, и пользовался документами сына крестной Федора Голутвина. На первый взгляд, возвращение беглых в Покровское было равносильно самоубийству. Казалось, нужно бежать куда угодно, но только не в Покровское. Но если вспомнить, что в 1932 году страна снова оцепенела от голода, а у отца осталось в Покровском двое маленьких детей (мне было восемь лет, а Петру пять), то становится понятно, что отец предпринял отчаянную попытку сохранить хотя бы нас. Вероятно, он остро переживал за все, что случилось с нашей семьей. Его визит был не напрасным. Видимо, тогда они с крестной и решили отдать Петра в интернат, а меня в детдом, чтобы просто спасти от голода.

Кто из крестьян остался в селе, тех продолжали заманивать в колхоз. Дяде Михаилу, по его словам, предлагали должность председателя колхоза и даже председателя сельсовета, но он отказался: «не хочу пить чужую кровь». В 1931 году они еще убирали свой хлеб, а в 1932 у них все отобрали и даже огород отрезали по самую уборную. На этой земле соседка «помидориха» сажала картошку. У дяди Михаила забрали лошадь и телку, которая уже стала коровой. Телку тетя Груша сама отвела в колхоз, а когда пришли отбирать лошадь, дядя Михаил убежал и спрятался в барак на другом берегу Паники. У них в семье не осталось ничего, даже соли, мыла и спичек. Плетень пожгли. Зинаиде и Марии в авиашколе давали паек: по 400 грамм хлеба в день, зеленые помидоры и огурцы. Маша несла это домой и варила бульон для своих сестер Ольги и Кати. В семье девятилетнюю Катю звали «купчихой», потому что она была пухленькая. Теперь она уже не вставала. Ольге исполнилось 14 лет. Она тоже все лежала, завернувшись в тулуп, а там ползали вши. Вместо того чтобы добывать еду, как старшие сестры, она только жаловалась, что Кате дают есть больше. Тетя Груша опять была в положении. Из-за голода ей приходилось ходить с семилетним Петей и трехлетней Шурой побираться в Тамбов. Там же «глодала кирпичи» другая ее дочь Варька на три года младше Ольги! Как-то раз они видели на вокзале, как мимо них проходил дядя Михаил и ел булку, но их не угостил, хотя Шура звала его.

В 1933 году дяде Михаилу выдали хлебные карточки на всю семью, но дома он сказал, что карточки у него, якобы, украли. Он продал свой рыдван (повозку), положил деньги в карман и сказал: вам здесь все одно помирать, а я пойду в Москву жизнь спасать! Еще он сказал, что остальные деньги за рыдван они могут получить с покупателей. Маша ходила по указанному адресу, но никто никаких денег ей, конечно, не дал. В Москве без паспорта дядя Михаил не смог найти работу, тогда он подался в Котовск (120 километров от Тамбова), где устроился работать на ситцевой фабрике. Как только муж уехал в Москву, тетя Груша не стала пускать бабку Надежду в дом, и она вынуждена была обитать, где придется. Бабка ходила вся в черном, и Маша звала ее «колдуньей». Что она делала и что ела – неизвестно. Она работала на огороде и все так же ругалась с тетей Грушей. Однажды та не выдержала и сказала в сердцах: так и сдохнешь в грядках! Бабка Надежда, вдохновительница и покровительница своего первенца Михаила, действительно умерла на огороде в том же 1933 году. Ей было 76 лет. В том же году в семье дяди Михаила умерла от голода дочь Катя (купчиха). Петра (7 лет) тете Груше удалось пристроить в интернат. Шуру не взяли, потому что она была еще маленькая, и она тоже умерла от голода. Вскоре тетя Груша родила хорошего мальчика. Кормить его было нечем. У нее опухли ноги, кожа на них потрескалась, и из них текла сукровица (вероятно, проблемы с сердцем). Сделав ребенку соску из жеваной травы, она его отнесла к интернату и там оставила. Она спряталась и ждала, пока не увидела, как ребенка подобрал милиционер.

В начале 1933 года в авиашколе урезали паек, стали давать по 300 грамм хлеба, а Зину и Машу «перевели на камень». Тогда они бросили школу и вместе с матерью записались в колхоз, Ольга и Варька тоже. Там они пололи просо. Все их жалели. За работу им выдавали чувяки (галоши), по два рубля денег и по 200 грамм хлеба в завтрак и в обед. У колхозной поварихи – их соседки «помидорихи» – был огород 40 соток. Девочки обрабатывали ей огород, а она их подкармливала колхозными продуктами. Вот как это оценить? Ведь шкура эта Помидориха (они работали на нее на своем же собственном огороде), но все же она детям помогала! Другой пример, летом 1933 года колхозный сторож хромой дядя Михаил сам велел (!) им уносить с поля по ведру картошки утром и вечером! Ведро картошки стоило пять рублей. На вырученные деньги они покупали сахар, спички, мыло и т.д. Вот так жили те крестьянские семьи, которым «посчастливилось» не быть раскулаченными! Перед лицом смерти эти единоличники смирились и вынуждены были пойти в колхоз. В 1934 году колхоз уже выдавал им хлеб и картошку, вернул огород.

Нам с Петром приходилось тоже работать – попрошайничать на вокзале в Тамбове. Брат эту работу делал плохо, каждый раз отлынивал от нее. Мне деваться было некуда, приходилось прилежно ее выполнять. Около вокзала был хлебный магазин (круглое кирпичное здание, где хлеб продавали в окно, а очередь стояла на улице). В те годы хлеб продавался на вес, а это значит, что оставались довески, в них и было мое счастье! Когда наберешься опыта и научишься распознавать характер человека по внешнему виду и поведению, эта работа становится легкой: тебе не надо заострять внимание на каждом человеке, один взгляд и тебе понятно, отдаст он довески или нет. У этого магазина проблем с хлебом не было - хорошо подавали! Но как говорят, не хлебом единым жив человек. Хотелось чего-нибудь еще покушать. Тогда приходилось переключаться на вокзальный ресторан. Но там работать было очень сложно: чтобы добраться до посетителя, который сидит за столом, приходилось преодолевать два барьера, «вышибалу» у двери и официанток. Нужно было заслужить у них доверие, естественно, если это люди добрые. Если вышибала пускал тебя в зал, то тут нужно рассчитывать на официантку – она скажет, к какому столу тебе подойти. В большинстве случаев официантка не ошибалась, и от стола я голодным не уходил! Я привел только два примера и не помню, чтобы брат был со мной. Он пользовался всем готовым.

Как уже было сказано выше, крестная по договоренности с отцом отдала меня в детдом, где я провел два года. Там царили жестокие порядки: старшие воспитанники, а зачастую это были уже настоящие уголовники, заставляли младших воровать, а всю добычу отбирали. Воровали мы на базаре. Тех, кто не хотел или не мог приносить добычу, наказывали. Помню, что там был большой высокий сарай с каменным полом. Старшие загоняли провинившегося наверх и угрозами заставляли бежать из одного конца сарая в другой, прыгая по балкам. Расстояние между балками было большое, кто не допрыгивал, тот разбивался насмерть. От таких издевательств мы пускались в бега в поисках лучшей жизни. Нам казалось, что хорошая жизнь в Москве. Мы ехали в Москву на подножках, между вагонами, в собачьих ящиках поездов под вагонами. Садились и сходили, когда поезд двигался на малой скорости.

Проблем с питанием у нас не было. Обычно мы ватагой появлялись на рынке, и здесь детдомовская одежда нам только помогала, потому что торговцы нас боялись. Один из нас отвлекал, а другой переворачивал корзину с яблоками или другими продуктами. Тогда мы все бросались как саранча, мигом все подбирали и исчезали. Бывало, что хватали с прилавка зазевавшейся торговки крынку с молоком и тут же пили. Торговка только причитала: сыночек, хоть крынку оставь! Но мы нарочно швыряли крынку на мостовую! С деньгами было сложнее – до карманов руки не доставали! Тогда мы приходили к кассам кинотеатров и отбирали деньги у наших сверстников – «барчуков». За два года в детдоме я совершил три попытки достичь Москвы. Нам казалось, что Москва вот уже совсем близко, но нас ловили и сажали в детприемник. Так и не добившись от нас за двое или трое суток, откуда мы сбежали, нас все равно привозили в Тамбовский детдом и сдавали оборванных и грязных персоналу. Там нас мыли и выдавали новую форму.

Если я не был в бегах, то по выходным дням навещал крестную и рассказывал ей о тамошних порядках. Она меня жалела и, наконец, решила забрать к себе. Но в детдоме я числился круглым сиротой (при живом еще отце!), и крестной меня не отдавали. Тогда она официально усыновила меня и записала на свою фамилию Голутвин. Я поставил условие, берешь меня, бери и брата Петра, только вместе! Она убеждала меня, что Петру в интернате хорошо, но я настоял на своем. Потом я не раз жалел об этом. В сентябре 1934 года я пошел в третий класс Покровской школы (семилетки), но еще целый год отвыкал от детдома. Бывало, пошлют меня за хлебом, а там дружки, и я опять пропадал на неделю. Крестная искала меня и приводила домой.

Наша половина дома так и стояла пустой, и как только вернулся отец, мы снова там поселились. Согласно документам, отец был освобожден 20 августа 1935 года. Он уже был совершенно больной – у него болели ноги (ревматизм). В колхоз он так и не записался. Я видел, как он страдал от своих недугов, но никогда не жаловался; прекрасно помню его переживания по поводу отсутствия одежды и элементарных бытовых условий. Он ползком обрабатывал огород и, несмотря на свои недуги, ходил в Тамбов на поденные работы, где деньги выплачивали каждый день. На них он покупал продукты, в том числе и колбасу. Для нас это было большое лакомство! Иногда я позволял отцу покупать четвертинку водки. Он объяснял, что ему надо для лечения. Я ни разу не видел его пьяным. Он был молчалив, но несмотря на все перенесенные невзгоды, я не видел в его глазах и поступках паники. В тот период у него не было друзей, я не помню ни одного случая, чтобы отец общался с дядей Михаилом. Мои наблюдения подтвердили свидетели по делу о реабилитации отца.

В год возвращения отца отменили продовольственные карточки, потому что распределительная система разваливала экономику. В 1936 году показатели сбора урожая оказались крайне низкие, и власть не нашла ничего лучшего, как опять изъять хлеб подчистую, только теперь уже у созданных ею колхозов. Результат не заставил себя ждать. География голода обширна: Воронежская, Горьковская, Кировская, Курская, Куйбышевская, Оренбургская, Саратовская, Сталинградская, Челябинская и Ярославская области, Ставрополье, Мордовия, Чувашия, Башкирия и Республика немцев Поволжья. От повторения голодомора 1931-1932 годов спасает одно: после убийства Кирова в страхе за собственную жизнь Сталин разрешил крестьянам иметь приусадебные участки. Эти мини-хозяйства помогли многим людям сохранить жизнь, а Сталину – власть. Режим действительно висел на волоске. К зиме 1936 года НКВД фиксирует массовое распространение листовок с призывом к бунту. Представители советской власти на местах вынуждены снова вводить карточки на хлеб для городского населения без согласования с центром, который панически боится нового введения карточек. Центр перекладывает ответственность за бессмысленную государственную политику на местных руководителей всех уровней (в следующем году они будут объявлены врагами народа). Измотанное население этому верит. Поиск врагов народа – это канал, по которому Сталин направлял отчаяние населения, отводя тем самым угрозу от себя. В атмосфере недовольства населения, тотального доносительства, страха потерять власть и репрессий НКВД разросся в гигантский спрут, который опутал своими щупальцами всю страну. Поразительно то, что через семьдесят лет после этого в новых школьных учебниках истории Сталин назван «эффективным менеджером»! Нет, таких людей история ничему не учит!

Когда в колхозе стали выдавать продукты на трудодни и вернули колхозникам отобранную землю под огородами, жизнь в деревне улучшилась. Переждав самое трудное время на стороне, дядя Михаил в 1936 году на Покров день вернулся в свое дряхлое хозяйство с двумя мешками через плечо. Тетя Груша стала искать сына Петра. Знакомые сказали ей, где видели мальчика, похожего на Петра. Она поехала туда и стала звать его домой, а он не хотел возвращаться, говорил: у вас там голодно! На отца он смотрел исподлобья. Дочь Марию Михаил продолжал презирать. Она была вынуждена некоторое время жить у бабушки Марфы (это мать тети Груши), а потом вышла замуж на Большую дорогу за Егора Петровича Халабурдина.

Я учился в 4 классе и помогал больному отцу вести хозяйство. Мне приходилось заготавливать дрова и варить еду. Часто я приходил в школу измазанным в саже и становился объектом насмешек. Мне это было невмоготу, и я стал жаловаться отцу. Вскоре он сообщил, что приведет нам мать. Такому сообщению я не обрадовался, но отцу об этом не сказал. С появлением в доме чужой женщины моя проблема не решилась, а усложнилась. До этого отец один выпивал четвертинку водки, а теперь они пили вдвоем. Мало того, она оказалась еще и курящей! Отец не курил. Для меня это событие стало трагедией. Дело было зимой, она послала меня в сельпо купить папирос. Я с утра уехал на лыжах, а приехал вечером затемно и без папирос. Отдал ей деньги и сказал: сельпо закрыто было, а на самом деле я там и не был. Я думал, что она кинется меня бить. Я был готов к этому и дал бы отпор, но она разгадала мое намерение и не тронула меня. Я ее возненавидел, стал говорить отцу: такая мать нам не нужна, если тебе она нужна, тогда уходи с ней, мы будем жить одни. Через несколько дней отец ее выпроводил. Она даже устроила скандал, мол, жил со мной, а теперь не нужна стала! Это говорит о том, что отец считался с нашим мнением и ставил наши интересы выше своих. Хотя отец был совсем больной, он всячески помогал нам по хозяйству. Представляю, что бы сделал на его месте дядя Михаил, который в самое голодное время бросил беременную жену с малыми детьми помирать!

Я не помню, чтобы отец заставлял меня что-либо делать, это получалось само собой. Я таскал со свалки ТВРЗ дрова, на чугунке готовил еду, на огороде мы с ним работали вместе. Редиску и огурцы я продавал у проходной ТВРЗ, и еще ходил в школу. Дома уроки готовить было некогда, поэтому я все уроки делал на переменах, при этом учился на «отлично». Отец всегда держал меня в поле зрения. Как все дети, я очень любил играть на улице, особенно любил кататься на лыжах зимой. Если я заигрывался с ребятами и исчезал из его поля зрения, он звал меня домой. По тому, как он меня звал, я заранее угадывал, что меня ждет: если отец кричал «Колюшка», то все хорошо, но если он кричал «Миколка», то быть беде! Тогда я прятался и возвращался домой уже вечером. Отец брал «жичинку» (прут) и гонялся за мной. В конце концов, я залезал под кровать, где отец не мог достать меня, и он бросал прут.