11. Страна детства

Плоды для нас вкуснее всего, когда они на исходе;

дети красивей всего, когда кончается детство.

Сенека

Мне повезло в том, что после войны рождалось много детей, и все они были моими сверстниками. Здесь жили бок о бок представители разных национальностей, и у нас никогда не было национальных конфликтов. Только в нашем дворе я дружил с детьми из армянской семьи Назарьянов, еврейской семьи Тарадаш и татарской семьи Кунавиных. Вот эти дети и два брата и сестра Савкины – это был круг моих приятелей по играм. В нашей семье я был старшим ребенком, и естественно считал своим долгом защищать младшего брата. У Назарьянов тоже было два сына с такой же разницей в возрасте, как у нас с братом, но на пару лет старше. Как-то раз мой брат пошел кататься на санках с горки, а там младший сын Назарьянов его обидел. Он пришел ко мне жаловаться. Я пошел с ним и побил Назарьяна-младшего. Тогда он позвал старшего брата, и тот отлупил меня. Вот мы с братом идем домой и оба ревем!

Назарьян-отец и мой папа оба работали электромонтажниками, обслуживая линии электропередач, для чего им приходилось залезать на электрические столбы. Отец иногда приносил домой широкий и длинный брезентовый пояс и специальные кошки, то есть, металлические крюки, которые надевались на ноги, чтобы влезть на деревянный столб, а поясом он пристегивался к столбу, когда там работал. Однажды Назарьян заболел, и папе пришлось его подменить, хотя он уже отработал свою смену. Дело было зимой, и кругом лежали глубокие сугробы. Тут как раз случилась авария, и отца послали залезть на столб, чтобы отсоединить провода, но кто-то забыл обесточить линию, и его на столбе ударило током. От сильного удара он отшатнулся и потерял сознание, повиснув верхней частью тела между проводами под напряжением 380 вольт. Неизвестно, сколько времени он так провисел, потом пришел в сознание, осторожно протиснулся между проводами, спустился и пошел домой совершенно обессилевший и подавленный (эффект от удара током). Если бы он, протискиваясь, коснулся двух фазных проводов одновременно, то его бы сразу убило. Это он потом сам рассказывал. Годы спустя, работая пирометристом на заводе, я намеренно подверг себя удару током 220 вольт, прикоснувшись обратной стороной ладони к фазе 380 вольт (между фазой и землей напряжение 220 вольт), и испытал такое же длительное чувство подавленности и тоски. Нужно иметь ввиду, что при слабом сердце, потном теле или присутствии алкоголя сопротивление организма уменьшается и даже 220 вольт может быть смертельно. От удара током ладонь инстинктивно сжимается и раскрыть ее уже нельзя, ток продолжает идти по телу.

В народе ходил такой короткий анекдот: еврей – дворник, в том смысле, что евреев-рабочих не может быть. У нас в доме их было два. Отец моего приятеля Израиль Борисович Тарадаш как раз из того анекдота: он работал на заводе, пил, курил, матерился, был бабником и заядлым голубятником. Все звали его Юзиком. Жена Юзика тетя Софа – тихая и положительная женщина – все время ревновала мужа и молча страдала. С их сыном Борькой я сидел за одной партой. Сестра Борьки Лиля училась в школе на пару лет старше нас. Я часто заходил к ним, они жили в нашем доме тоже на первом этаже, но их окна выходили во двор. Помню, что у них в квартире всегда стоял какой-то особенный запах, наверное, хозяйка готовила свою национальную пищу с особыми приправами. Несмотря на то, что Юзик не был правоверным иудеем, его сыну Борьке сделали обрезание, как положено по их обычаям. Борька этого стеснялся. Все-таки, детские впечатления и среда формируют программу на будущее: после школы Борька пошел работать на завод, как и его отец. На втором этаже над нами жила еще одна еврейская семья Ткач. Глава семьи всю жизнь проработал на заводе кузнецом и был глух как тетерев. В то время они с женой уже были на пенсии, а их дочь училась в музыкальной школе по классу фортепьяно, что как раз характерно для еврейских детей: их родители стремились пристроить своих чад к искусству, а многие из них действительно были талантливы. Из других национальностей в Свердловске было много украинцев, немцев, башкиров, казахов, и т. д. Они свободно заключали межнациональные браки. Война, репрессии и повсеместная нищета очень сблизили людей разных национальностей. В результате такого тесного взаимодействия в нашем поколении действительно сложилась единая сущность – советский народ, только просуществовала она недолго.

После войны в условиях разрухи расцвела махровым цветом преступность, и у милиции было очень много работы. Виновата в этом, во-первых, нищета, а во-вторых, вся страна была огромным лагерем, где одна половина взрослого населения уже сидела, а другая половина ждала посадки. Власти бросили все силы на борьбу с политическими противниками и недовольными, а к уголовникам относилась более снисходительно, как к социально близким. Поэтому буквально в каждом районе расплодились шайки уголовников и просто шпаны, как показано в замечательном фильме «Однажды в Америке». Мы с этой уличной шпаной ходили в один класс, часто сидели за одной партой, вместе занимались спортом. Мы взрослели в этом «плавильном котле» из коллективизма, интернационализма, нищеты и уголовщины. Родителям было не до нас, и приходилось самим выкручиваться.

Что и говорить, жили мы в спартанских условиях, но дружно и весело. Кругом кипела и клокотала молодая сильная жизнь! Хотя мы большую часть времени проводили на улице, зараза к нам не приставала, а может, заразных болезней было меньше. Клопов и тараканов у нас не было, мышей тоже. Последнее объясняется тем, что многие держали дома кошек. Сколько я себя помню, у нас всегда были кошки. Я любил кошек, играл с ними, кормил их. Двери квартир не запирались, и кошки бегали свободно на улицу и обратно. Естественно, они регулярно приносили котят. На этот случай у входа в подъезд стояла бочка, наполненная дождевой водой, где мы иногда пускали кораблики. А хозяйки в этих бочках топили котят. Мы не видели, как кошки умирали от старости – они просто уходили в подпол и исчезали из нашей жизни навсегда. Хотя мы к ним привязывались, но горевали недолго – замена появлялась очень скоро. Уже в зрелом возрасте я узнал, что у меня на сетчатке рубцы, какие бывают от перенесенных в детстве инфекционных заболеваний глаз, как правило, из-за кошек – так называемый, токсоплазмоз. Нечего и говорить, что, это ухудшило мое и без того неважное зрение. Наш двор – это два одноподъездных двухэтажных дома, по четыре квартиры на этаже, каждая квартира на две семьи. Дома стояли вдоль улицы Кобозева в одну линию. Наш дом на углу улиц Кобозева и Донской был последним, дальше начинался частный сектор, а за ним деревня Калиновка и большой сосновый лес. Прямо напротив подъезда за детской песочницей находился забор туберкулезного диспансера и сарай, где хранились гробы. Мы думали, что в гробах лежат покойники, и наиболее храбрые из нас пытались заглянуть внутрь: нам казалось, что сейчас мы увидим настоящих покойников! Потом мы узнали, что покойников держат в специальном помещении, которое раньше называлось катаверная, а теперь морг. Напротив второго барака располагались дощатые сараи для обоих наших домов – 32 сарая, по одному на семью. Они были построены в виде каре, с внутренним двором. Это была наша частная собственность, здесь мы хранили, кто что имел, от картошки и солений до голубей, кур, свиней и велосипедов, у кого-то даже была машина «москвич».

Несмотря на кошек, в сараях были крысы, потому что там всегда был корм для кур, голубей и другой живности. В то время взрослые дядьки всерьез занимались разведением голубей: чуть ли не в каждом дворе с сараями торчали голубятни, в небе, как эскадрильи, проносились стаи этих изящных птиц, а внизу серьезные мужики спорили, чьи голуби лучше. Здесь были турманы, дутыши, трубачи с мохнатыми лапками один другого краше! Голубей продавали, меняли и воровали – это был бизнес, где крутились приличные деньги. Мы завороженно смотрели, как хозяин бережно брал голубя в руку, прижимая между пальцами его лапки так, чтобы ничего не повредить, поил из своего рта, а потом широким взмахом бросал его ввысь. С каким тайным наслаждением он залезал по лестнице на крышу и длинным шестом и громким свистом гонял своих засидевшихся питомцев, как бы прогуливая их, глядя с восторгом, как они свободно уносятся в синюю даль, чтобы обязательно вернутся к нему. Такое абсолютное ощущение свободы давали ему только голуби!

Мы держали аквариумных рыбок, причем это было исключительно мое хозяйство. Я их сам покупал и изучал повадки. Первыми моими питомцами стали самые неприхотливые рыбки – живородящие гуппи, потом появились вуалевые гуппи с разноцветными шлейфами хвостов, пецилии, чернобархатные моллинезии, меченосцы, гурами, бойцовые петушки, полосатые как зебры барбусы, продольно полосатые данио рерио, шустрые стайки кардиналов с продольными синими полосками и красными хвостиками, лялиусы и светящиеся неоны, а у дна – сомики! Еще я запускал в аквариум круглых красных улиток, чтобы они чистили стенки от зелени, а потом наблюдал, как они ползут по стеклу, открывая крошечный ротик и счищая зелень – за ними тянулась чистая полоска! Чтобы разнообразить меню моих питомиц я ходил с самодельным сачком и стеклянной банкой на ближайший пруд, где ловил для них живой корм (дафний и коретр) как дополнение к сухому корму. В подростковом возрасте я уже неплохо разбирался в рыбках, и тогда папа подарил мне большой аквариум на сто литров. Я купил на рынке специальный крупный песок и растения (элодею и валлиснерию). Воду настаивал в эмалированных ведрах и менял не всю сразу, а частями, доливая после чистки аквариума. Мусор со дна я удалял полихлорвиниловой трубкой, опустив один конец в аквариум, резко всасывая воздух ртом через другой конец, чтобы создать вакуум и быстро погружая его в таз, причем выходное отверстие трубки опускалось ниже входного, иначе вода не польется. Для подсветки аквариума снаружи я приспособил старый фонарь для печатания фотографий, а потом еще купил специальные насосы для аэрации. Я очень радовался, когда у меня появлялись мальки – надо было вовремя отсадить будущую маму в отдельную банку с отстоянной водой, а потом вовремя убрать ее, чтобы она не скушала своих деток. Потом я с восторгом наблюдал малюсеньких рыбок, у которых уже было все как у больших, только совсем крошечное. Особенно интересно было наблюдать за живородящими гуппи, у которых мальки вываливались прямо из живота, и прозрачный карманчик в животе у мамы постепенно пустел.

В детстве я был шустрым и смешливым – явный сангвиник, хотя учился средне, потому что на уроках мне было скучно, меня тянуло из этой духоты на улицу. Большую часть свободного времени я проводил с товарищами во дворе. Конечно, мы играли в войну, и никто не хотел играть роль немцев. Помню, что перед школой у меня был литой алюминиевый револьвер (на фото я в медвежьей шубе с этим револьвером), потом я по глупости выменял свое сокровище на кулек леденцов и еще какую-то ерунду. Кроме войнушки было много и других игр: прятки, пятнашки, футбол, чижик, бита или чика. Особенно была популярна лапта. Взрослые играли тут же во дворе в домино и иногда в лото. На окраине города было мало машин, поэтому дороги тоже были наши. Там мы запускали воздушных змеев, гоняли на самодельных самокатах из двух досок и подшипников и на велосипедах. Я рано научился ездить на чужом велосипеде, а свой появился у меня гораздо позже. В лесу мы нашли горы белого порошка с остатками магниевой стружки и отдельно свалку радиодеталей – чувствовалась близость больших заводов! При такой-то активной жизни чего только не случалось с маленьким глупеньким Сашей! Как-то еще до школы я решил показать приятелям фокус. Для этого я заранее спрятал в правом ухе подсолнечную семечку, чтобы в нужный момент ее оттуда незаметно достать. Но вместо задуманного я протолкнул ее еще глубже и как ни старался вынуть, делал только хуже. Тут я испугался и с ревом побежал домой. Дело принимало серьезный оборот. Был уже вечер, и мама бросилась со мной на станцию скорой помощи. Медсестра подвела меня к водопроводному крану, подставила мое левое ухо под струю воды, а снизу подставила блюдце. В следующее мгновение, к моему несказанному облегчению, злополучная семечка уже плавала в блюдце. Тогда я подумал: как же так, наверное, у меня в голове есть сквозное отверстие от левого до правого уха. На самом деле, видимо, изменение давления в левом ухе передалось правому, и это повышенное давление вытолкнуло семечку.

Осень приходила с запахом сжигаемых листьев и паленой щетины от закалываемых перед октябрьскими праздниками свиней, свежестью морозных утренников, подернутыми тонким ледком лужами и тишиной зачарованного леса. В воздухе возникала какая-то особая хрустальная прозрачность. Бесшумно летали паутинки. Природа как будто затаивалась и ждала чего-то. Эта неопределенность вызывала томление и беспокойство. Как только выпадал первый снег, дети лепили снежных баб, а взрослые заливали ледяные горки и катки. Мы строили снежные крепости, катались с ледяных гор на санках или всей ватагой ходили на каток, где вечерами играла музыка, было много веселья и романтических встреч. Сначала я катался на простых коньках с загнутыми носками, которые привязывались прямо к валенкам, так называемых «снегурках», но мечтой того времени были профессиональные приклепанные к ботинкам коньки «гаги» или «канады». Если приходилось сидеть дома, то мы лепили из пластилина солдатиков, пушки и мотоциклы и устраивали сражения. Морозными зимними утрами я любил смотреть из теплой комнаты в окно на бирюзовое небо и вертикально поднимающиеся из труб белые струйки дыма. В такие дни снег на улице искрился алмазной пылью и скрипел под ногами редких прохожих. Вечерами мы запрягали собаку и гоняли на лыжах по обледенелой дороге, как на нартах или тоже на лыжах, но под самодельным парусом из простыни. Повзрослев, я полюбил бродить на лыжах в сказочном Берендеевом лесу. Игры на свежем воздухе закалили мой организм, и я больше не болел никакими серьезными болезнями, только иногда простудой. Я рано пристрастился к книгам. Однажды зимой в пятом классе я простудился и сидел дома. Мама купила мне толстую книгу в желтом коленкоровом переплете. На обложке был аист и надпись: «Волшебная кисть. Китайские народные сказки». Эта книга стала для меня самым лучшим лекарством.

Зимой выпадало много снега, и когда весной он начинал таять, то вдоль дорог текли глубокие быстрые ручьи, в которых мы пускали самодельные кораблики. Потом был дурман распускающихся почек, и деревья одевались нежно-зеленой дымкой. В мае цвела черемуха, сирень и акация, а мы делали из стручков акации пищалки. Как только начинало припекать солнце, а за окном заливались птицы, высиживать уроки в классе становилось невмоготу. С помощью увеличительного стекла мы выжигали на партах всякие узоры. Одним из первых вестников лета был звук мотоциклов: это старшие пацаны вечерами гоняли по улицам с бешеной скоростью. Первые грозы наполняли воздух запахом прибитой пыли и озоном. От нагретой земли поднимался пар, под сводами лесного храма ангельскими голосами пели птицы, в прудах лягушки самозабвенно исполняли симфонию экстаза, и в каждой точке пространства пульсировала жизнь – каждый год я с разными чувствами, но с неизменным волнением смотрел этот вечный прекрасный спектакль о сотворении мира. Палисадники, окруженные непроходимой стеной акации, великолепно подходили для наших игр, здесь нам никто не мешал, мы строили шалаши и представляли, что живем на необитаемом острове, делали ямки в земле, клали туда фантик, накрывали стеклышком и закапывали – это был клад. Еще мы ловили майских жуков, жужелиц, бабочек, стрекоз, кузнечиков и лягушек, изучали жизнь в муравейниках. Телевизоры еще были редкостью, поэтому мы собирались вечером на площадке второго этажа у лестницы на чердак, выключали свет и в темноте рассказывали всякие страшные истории, например: «В одном черном, черном городе стоит черный, черный дом. В этом черном, черном доме есть черная, черная комната. В этой комнате стоит черный, черный стол. На столе стоит черный, черный гроб. В гробу лежит черный, черный человек. Отдай мою руку»! Последняя фраза выкрикивалась истошным голосом, как будто покойник и впрямь схватил рассказчика за руку. Фантазия у нас была богатая, и мы с замиранием сердца представляли себе весь этот ужас в подробностях.

Книги занимали большое место в моей жизни, но на природе я всегда чувствовал себя как рыба в воде. Детсады при крупных заводах имели свои дачи, куда вывозили детей из города на все лето. Многих школьников вывозили в пионерские лагеря хотя бы на одну смену (всего было три смены). Мне посчастливилось два раза выезжать на дачу и один раз в пионерлагерь. Дачу в селе Косулино я помню смутно, а вот пионерлагерь произвел на меня неизгладимое впечатление!