14. «Годы сирени и тумана»

Так Владимир Набоков называл отрочество.

Накануне 1 сентября 1956 года мама собрала меня в первый класс. Серая фуражка с золотистой кокардой и лакированным черным козырьком лежала на столе, выглаженный серый костюм висел на спинке стула. Рядом лежал портфель с вкусно пахнущими книгами, тетрадками, пеналом, карандашом и перьевой ручкой. Все было для меня ново и возбуждало чувства. Гимнастeрка с тремя металлическими пуговицами у ворота и по две на запястьях надевалась навыпуск и подпоясывалась широким ремнем с бляхой. На бляхе красовалась выпуклая композиция из скрещенных лавровых ветвей, ленты, раскрытой книги и буквы «Ш», такой же рисунок повторялся на кокарде фуражки. К гимнастерке подшивался белый отложной воротник. Школьный костюм, специально сшитый из очень плотной шерстяной ткани серого цвета, оказался прочным и немарким. Выглаженная гимнастерка только что не хрустела при надевании. Это походило на военную форму и очень мне нравилось. Украдкой я подходил к своим сокровищам и рассматривал их.

Эмблема на школьной фуражке

Бляха школьного ремня

Восьмилетняя школа № 46 находилась в конце Донской улицы в трех кварталах от нашего дома. Солнечным еще по-летнему теплым утром маленький первоклашка шел по улице с огромным букетом свежих белых астр и крупных темно-бордовых георгинов с белоснежными кончиками. Их горьковатый нежный аромат говорил о приходе осени, конце моей беззаботной жизни и волновал неясными ожиданиями. Астра – звезда, вечность, символ ожидания, печаль; георгин – символ всепобеждающей силы жизни, новость. Имя своей первой учительницы я не помню. В нашем 1г классе оказалось сорок два человека, из них двадцать две девочки. После линейки на улице учителя развели нас по классам. Мне запомнились огромная белая двустворчатая дверь, большая коричневая классная доска справа от двери, три ряда парт, большие деревянные счеты в рост человека в углу слева от классной доски и большие светлые окна напротив двери. Я сидел в среднем ряду за первой партой – прямо перед столом учителя.

Советское государство уделяло очень большое внимание воспитанию подрастающего поколения и тратило на это большие средства. Коммунистическая пропаганда пропитывала буквально все поры общества и нередко отличалась высоким художественным уровнем. Помимо дворцов культуры в каждом районе работали дома пионеров с многочисленными кружками, оснащенными всем необходимым инструментом и материалами. Все это специально выпускалось отечественной промышленностью. Особенно мне нравились авиамодельный и судомодельный кружки, тогда только еще появлялись кружки радио. Эта разветвленная сеть секций и кружков с государственным финансированием стала отличной базой для воспитания первоклассных специалистов, инженеров, ученых, артистов и художников. Чтобы поддержать неуемную тягу к знаниям, государство издавало очень интересные журналы «Техника – молодежи», «Знание – сила», «Наука и жизнь», «Уральский следопыт», «Природа» и иллюстрированный альманах в толстых книгах большого формата «Хочу все знать». Также издавались книги прекрасных детских писателей, например Виталия Бианки о животных, Михаила Пришвина и Константина Паустовского о природе. Каждый мог записаться в бесплатные спортивные секции и детские спортивные школы. В одной из них занимался потом и я.

Все школьники были охвачены коммунистическим воспитанием: в первом классе их принимали в октябрята, в третьем – в пионеры, а в восьмом – в комсомол. Меня приняли в пионеры досрочно – перед окончанием второго класса весной 1958 года, как одного из лучших учеников начальной школы. В пионерской организации было много традиций и ритуалов, как у бойскаутов. Пионерская атрибутика включала в себя специальную форму, галстук, знамя, горн и барабан. При вступлении пионер давал клятву перед строем. Пионерская дружина делилась на отряды и звенья, руководимые вожатыми (старшими пионерами или даже комсомольцами). В отряде любое дело начиналось с построения и маршировки строем с речевками. Мы брали шефство над отстающими, собирали металлолом или макулатуру, проводили субботники по уборке территории и другие коллективные полезные дела. При этом у нас развивали все лучшие человеческие качества: любовь к Родине, верность, честность, трудолюбие, сострадание. При таком воспитании (по крайней мере, до застоя) из пионеров, как правило, получались нравственно достойные, но напичканные коммунистической идеологией люди, послушные конформисты без собственного мнения.

На летние каникулы отцу дали для меня путевку в пионерский лагерь, который находился к северу от Свердловска, недалеко от озера Шиты. Двухэтажные деревянные корпуса стояли прямо в смешанном лесу, так что грибы собирали прямо за забором. Рядом с огороженной территорией лагеря находился небольшой овальный пруд. Помню, как наш отряд везли в лагерь на автобусе: был солнечный августовский день, в открытые окна тугой струей бил теплый ветер, вокруг расстилались поля и леса, а мы с вожатой пели песню «Привольные просторы»:

Чайка крыльями машет, За собой нас зовeт. Пионеры, друзья И товарищи наши Собираются в новый поход. Припев: Плывут, плывут, плывут Над нами облака. Зовут, зовут, зовут Привольные просторы, Зелeные луга, Широкая река, Родимые, любимые Леса, поля и горы!

В пионерском отряде насчитывалось от 25 до 35 человек, вместе мальчиков и девочек, спальные палаты были отдельно для мальчиков и отдельно для девочек. Вожатых старались подбирать так, чтобы у мальчиков был вожатый юноша, а у девочек – вожатая девушка. По утрам пионерский горн играл побудку, а вечером отбой. Днем вожатые занимали нас всякими мероприятиями и кружками в лагере. Но самое интересное ждало меня за забором. В тихий час я пробирался через дыру в заборе к пруду и заворожено наблюдал, как греются на солнце змеи. Потом я узнал, что в этих местах ядовитые змеи редки, а в основном водятся ужи и безногие ящерицы (медянки и веретеницы). Над водой зависали маленькие голубые стрекозки, как тире азбуки Морзе, а выше летали их более крупные сородичи, как большеголовые драконы в радужных шлемах. Старшие ребята ловили больших стрекоз, вставляли им в хвост травинку с метелочкой на конце и отпускали. Я очень любил лягушек и даже таскал их в кармане шортов. Однажды мои шорты постирали вместе с лягушкой. Еще я любил наблюдать за муравейником. Мы облизывали соломинку и опускали в муравейник. Рассерженные муравьи облепляли ее и жалили. Потом мы их стряхивали и слизывали с соломинки муравьиную кислоту. Помню, как большие ребята бросили в муравейник лягушку, и муравьи обглодали ее до чистого белого скелета, хоть изучай по ней анатомию земноводных. Однажды после тихого часа мы всем отрядом отправились в поход, чтобы разыскать свой полдник в лесу по подсказкам. Мы шли долго по лесу, пересекли железную дорогу, потом оказались в поле с васильками и жутко проголодались, пока заработали свой полдник. Еще нас возили на автобусе на Шитовское озеро. Посреди озера есть низкие острова заросшие черемухой. Старшие ребята сплавали на лодке и набрали в кулек много спелых ягод черемухи. На родительский день ко мне приезжали родители и привозили специально для меня печенье, конфеты и лимонад. Им разрешалось взять меня из лагеря на пару часов вместо тихого часа. Мы уходили в лес за лагерем и устраивали пикник на поляне.

Вечером, когда спускались сумерки, и нам полагалось лежать в кроватях, мы расстилали между корпусами простыню и ловили на белый цвет летучих мышей. Иногда летучая мышь действительно падала на простыню, хотя не пойму почему, ведь они видят только с помощью эхолокации объектов и никаких цветов не различают. Ночью территорию лагеря освещали только редкие фонари, темный лес сурово придвигался вплотную, и было жутко подумать о том, чтобы выйти из корпуса даже в туалет. В это время мы любили, накрывшись одеялом, рассказывать всякие страшные истории или бегать в соседнюю палату пугать девочек. Иногда игры становились жестокими. Например, у нас в отряде один мальчик иногда во сне писался в постель. Он сам от этого очень страдал, но детский коллектив часто безжалостен: по совету старших мы однажды в тихий час подложили ему в постель рыбу, предварительно насыпав ей в рот молотого красного перца! Еще рассказывали про одного мальчика, что он лунатик, якобы, однажды ночью его видели стоящим с закрытыми глазами на спинке кровати. В конце смены был традиционный ночной костер и вылазки в соседнюю палату, чтобы перемазать девочек остатками зубной пасты. Конечно, ни один пионерский костер не обходился без пионерского гимна:

Я возвращался домой отлично отдохнувшим и полным незабываемых впечатлений – наверное, это и есть счастье.

После окончания второго класса нас расформировали, и я попал в 3 класс «А». Здесь я познакомился с Шурой (Сашей) Соловьевым. Его отец, майор артиллерии, был переведен с семьей в Свердловск. Они жили в своем доме по улице Джамбула. Мы с Шуркой стали закадычными друзьями и уже больше не расставались вплоть до поступления в ВУЗ. С Толей Киселевым мы вместе ходили в музыкальный кружок по классу баяна при ДК Уралэлектроаппарата: мы шли с тяжелыми баянами, а хулиганы встречали нас на улице и словесно издевались над нами, потому что завидовали нам. Я так и не стал музыкантом, а Толя Киселев достиг больших успехов, он даже разучил для вступительного экзамена в музыкальном училище чрезвычайно виртуозную партию для баяна «Полет шмеля» Римского-Корсакова. В нашем классе учился Коля Овчинников, и я неоднократно бывал у него дома. Он доставал из шифоньера папин парадный кортик с черными ножнами и позолоченной рукояткой, и мы благоговейно любовались парадным оружием офицера.

Николай Александрович Овчинников сделал головокружительную карьеру от следователя на железнодорожной станции до депутата государственной Думы и далее генерал-полковника в должности статс-секретаря – заместителя министра внутренних дел.

Это пример так называемого «социального лифта» 90-х годов, то есть, быстрого карьерного роста как массового явления. Такое возможно только в моменты исторического перелома.

Друзья, конечно же, внесли свой вклад в формирование моей личности. Но мне невероятно повезло в том, что в детстве рядом со мной оказался Витя Барков, мой сосед и старший друг. Лет на восемь старше меня, Витя был мне как брат, и я везде таскался за ним, как нитка за иголкой. Витя сам изготовил подзорную трубу, морозными зимними ночами в полнолуние мы с ним выходили на дорогу и наблюдали кратеры на Луне. Помню внизу лунного диска самый большой кратер Тихо Браге с расходящимися лучами, как нарисованное солнце, даже я мог его разглядеть! Потом он приносил домой фотографии Луны, и мы их рассматривали, а он называл мне моря и кратеры.

Витя был для меня примером во всем, моим кумиром. Еще до университета он увлекался судомоделизмом, фотографией и спортом (велосипед, туризм и подводное плавание). Мы с ним изготовили из фанеры модель советского военного корабля для судомодельного кружка при Доме пионеров имени героя-пионера Володи Дубинина – точную копию в масштабе довольно большого размера, примерно метр в длину. Чтобы воспроизвести обводы корпуса, Витя сначала выпиливал заготовки, потом вымачивал их в воде, выгибал специальными струбцинами и так высушивал, потом склеивал казеиновым клеем. Сверху приклеивалась палуба, в заранее высверленные в палубе отверстия вставлялись мачты, из ниток делались ванты, из оргстекла выпиливались спасательные круги, которые потом раскрашивались белой и красной краской. Отдельно стоит рассказать о том, как мы делали якоря. Они отливались из свинца. Для этого мы с ним ходили к тиру и возле задней стенки со стороны улицы собирали стрелянные свинцовые пульки. Потом мы их плавили в банке из-под сапожного крема на электроплитке, а расплавленный свинец заливали в специальные формочки и получали точные копии якоря Холла. Витя был фанатом военных кораблей. Он специально ездил в Ленинград на день военно-морского флота и фотографировал военные суда на рейде.

Витя великолепно знал Урал. Из туристического похода на велосипедах вдвоем с приятелем по долине реки Чусовой он привез много снимков уральской природы, а свой маршрут сфотографировал через велосипедное колесо. Однажды он привез из похода снимки озера Тальков Камень, которые запали мне в душу на всю жизнь.

Все эти фотографии мы с ним печатали вместе на кухне. Пока фотографии не закрепились, их нельзя было выставлять на свет, иначе они засветятся, поэтому мы печатали ночью и все равно завешивали окно кухни одеялом. Здесь я познал все тонкости фотодела от проявления фотопленки в бачке до печати фотографий с помощью фотоувеличителя. У нас были свои приемы, позволяющие во время печати «вытянуть» даже плохой негатив, то есть, превратить его в более приемлемый. Современные люди просто не знают, что такое выдержка, диафрагма, проявитель и закрепитель (фиксаж), диапозитивы, фотопластинки, бачок для проявки фотопленки, фотоувеличитель и глянцеватель, чем отличается фотобумага «Унибром» от «Фотобром» или «Бромпортрет» и так далее. Естественно, что под Витиным руководством я наглядно изучал основы физики и химии. Мне казалось, что нет такой вещи, которую Витя не смог бы изготовить. Например, в то время невозможно было купить маску и ласты для подводного плавания, поэтому он изготовил их сам из резины, алюминия и оргстекла при моем живейшем участии. Отправляясь плавать на Калиновские разрезы, он обычно сажал меня на багажник своего велосипеда. Моя благодарность этому человеку безгранична, благодарность талантливому учителю от преданного ученика.

Витя привил мне любовь к книге. Он составил для меня первый список книг, которые нужно прочесть. Помню первое название в списке: «Путь на Грумант». Под его влиянием я стал серьезно увлекаться приключенческой, научно-популярной литературой и научной фантастикой. Кто-то дал мне почитать только на два дня роман Александра Дюма «Граф Монтекристо». Я читал его днем и ночью, причем всю ночь напролет под одеялом с фонариком, чтобы не засекли родители. Книгу я вернул вовремя. Нечего и говорить, что я прочитал «Туманность Андромеды» и все остальные произведения Ивана Ефремова, а потом всего Александра Беляева, Жюля Верна, Герберта Уэллса, «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, романы братьев Стругацких и «Марсианские хроники» Рэя Бредбери. Боже, что это было за время грандиозных замыслов и безбрежной фантазии, бескорыстия и романтики!

Летом 1961 года мы всей семьей посетили мамину родину. Мы с братом впервые совершили настоящее большое путешествие, полное приключений. Ехали поездом до Ростова-на-Дону, потом другим поездом до райцентра – станицы Староминской, и уже оттуда автобусом до станицы Новоясенской. За всю поездку не было ни одного дождя – только жаркое солнце и голубое небо. В Ростове меня поразил огромный колхозный рынок с горами всевозможных овощей и фруктов, некоторые мы никогда в жизни не видели, например, ягоды тутового дерева (шелковицы). Они были похожи на белую и черную ежевику. По нашей просьбе родители купили нам килограмм белых и килограмм черных ягод. На вкус они оказались сладкими и пресными. Мы набросились на диковинку и съели все, так что нам стало плохо. Больше мы этих ягод не ели, хотя у бабушки во дворе росло большое тутовое дерево. Этот край совсем не походил на наш родной Урал – ровное, как стол поле от горизонта до горизонта, где тучные поля золотистой спелой пшеницы разделяют только изумрудные полоски защитных посадок из диких абрикосов, которые там никто не собирает, потому что у каждого во дворе растут свои. Много лет спустя я услышал от мамы рассказ о страшном голоде и людоедстве, и мне трудно было совместить этот рассказ с моими детскими воспоминаниями.

В станице белые хаты утопали в вишневых и абрикосовых садах. Из-за дефицита леса дворы здесь обносят заборами из плетеного камыша (плетнями). У бабушки во дворе слева под окном хаты-мазанки растет большое тутовое дерево или шелковица, посредине большой двор с утками, а справа – напротив хаты – сарай для птицы. Прямо через двор вид замыкает поле кукурузы, спускающееся прямо к реке Ясени. Через речку справа построен насыпной мост, который почему-то называется «гребля». Бабушка Федосия Аверьяновна в шестьдесят шесть лет была еще физически крепкой, но почти ничего не видела. Она ела очень мало, и невероятно бережливо относилась к продуктам. Как-то я нашел у нее в буфете засохшее яблоко, которое уже надо бы выкинуть, а она хранила. Видимо это следствие ужасного голода, перенесенного всей семьей в 1933 году. На фото бабушка перебирает абрикосы. В солнечную погоду она раскладывала их на крыше и сушила на зиму, чтобы варить компот. На двери хаты прибито изображение коня – здесь жил кубанский казак.

На этой же стороне улицы через несколько дворов от бабушки жила тетя Катя, жена маминого брата Федора, погибшего на войне. Как сейчас помню эту полноватую загорелую веселую женщину лет пятидесяти, очень добрую, с круглым улыбчивым лицом, курносым носом и морщинками, разбегающимися от углов глаз к вискам. У нее уже была сильная дальнозоркость, и чтобы читать газету, она прикрепляла ее на стену и отходила к противоположной стене. У всех местных был своеобразный южнорусский говор очень близкий к украинскому, но мне особенно запомнилась речь тети Кати с незнакомыми для меня украинскими словами. С ней было интересно, и я помогал ей по хозяйству. Она держала корову, и с помощью сепаратора мы получали из молока сливки и масло, а остающийся обрат тоже шел в дело для питания коровы. Еще у тети Кати была старая мельница или крупорушка. Это просто два плоских камня круглой формы. В отверстие в верхнем камне насыпали кукурузу и вращали верхний камень относительно неподвижного нижнего, при этом зерна кукурузы, попадая между камнями, раздроблялись и перетирались в муку. Молотую кукурузу добавляли в корм уткам и еще варили из нее кашу (мамалыгу). Тетя Катя любила угощать нас очень вкусным супом «з галушкамы». Иногда она притворялась, что мы с братом утомили ее разговорами, тогда она говорила: «клопоты мэни з вамы» и при этом добродушно улыбалась. Однажды она говорит мне: Саша, дай мне он ту сапэтку. Я спрашиваю: что такое «сапэтка», тетя Катя. А она отвечает: ну то ж «корзина» по-кацапски (то есть, по-русски, на Украине русских еще с петровских времен звали кацапами, то есть, мясниками, потому что секиры стрельцов напоминали ножи для разделки мяса). В детстве я был окружен лаской и заботой вот таких добрых женщин, и это не могло не смягчить отчасти мой строптивый казацкий нрав.

Я подружился с местными ребятами, и они брали меня с собой пасти лошадей. Мы оставляли стреноженных лошадок пастись в поле, а сами забирались в тенистую лесополосу и там объедались спелыми абрикосами, которые устилали землю, как ковер. Потом мы купали лошадей в речке. Здесь я впервые попробовал скакать на лошади, но был сброшен под добродушный смех ребят. Вечером мы ходили в местный клуб смотреть кино. Сеансы заканчивались поздно, когда на улице уже была ночь. Здесь я впервые понял значение слов «тьма египетская», потому что ночь на юге действительно очень темная, если не видно луны и звезд. Темень была такая, что я не видел своей вытянутой руки! Друзья брали меня за руку, подводили к плетню, и я шел до бабушкиной калитки, перебирая руками по плетню. Это было очень сильное впечатление детства, потому что я вырос в северных широтах и притом в городе, где даже ночью все равно светло от зарева огней, да и небо у нас не бывает совершенно черное.

В городе Новошахтинске Ростовской области мы навестили моего двоюродного брата Ивана. Новошахтинск – город шахтеров в Донецком каменноугольном бассейне (Донбасс) на границе с Украиной. У меня в памяти осталось два ярких впечатления от этого города: много пирамидальных тополей, которые я видел впервые в жизни, и то, что весь город пропах тухлыми яйцами! Где шахты, там терриконы – конусообразные отвалы породы. А внутри террикона в результате самовозгорания длительное время идет горение угля и выделяется сероводород H2S – бесцветный газ с запахом тухлых яиц. Когда его много в атмосфере, то люди чаще болеют легочными болезнями. Брат всю жизнь работал в шахте и заработал профессиональную болезнь шахтеров – силикоз.

Обратно мы ехали через Москву, родители хотели сами посмотреть столицу и нам показать. Бабушка насовала нам в дорогу всякой снеди, которой бы, наверное, хватило на целую роту. Здесь была курага (сушеные абрикосы), домашнее масло, жареная украинская колбаса и вареная утка. Я уже сказал, что стояла жара. Утка висела в сетке у окна, мы не могли ее съесть сразу, и постепенно она стала портиться. Подъезжая к Москве, я почувствовал сильное недомогание и боль в животе. Из поезда меня вынесли на носилках и отвезли в детскую Морозовскую больницу, там посадили на горшок и основательно промыли, на следующий день я был в порядке. Вот при таких обстоятельствах на носилках и в полубессознательном состоянии я впервые посетил столицу. Родители сняли комнату, в которой мы оставили вещи и приходили туда только на ночь – спали на полу. Все остальное время они возили нас по Москве, показывая Красную площадь, Кремль, ВДНХ. На фото Царь-колокол манит, как таинственная пещера с сокровищами… Мы порядком устали, но зато я и сейчас помню все это грандиозное приключение! Только теперь я могу оценить, как много сделали для нас родители. Несмотря на трудную жизнь и вечную занятость, они стремились обеспечить нас всем необходимым и приучали к труду. Папе на работе выделили садовый участок, и мы все там работали, выращивая клубнику, малину, смородину, помидоры, огурцы и яблоки, но не на продажу, а для себя. Мне было лет двенадцать, когда мы с братом по маминому указанию набрали ведро клубники – десять килограмм – и тут же всю ее сами съели в один присест, сидя на крыльце нашего домика. Сейчас мне трудно в это поверить.

В восьмом классе я серьезно увлекся биоастрономией, особенно меня интересовало, есть ли жизнь на Марсе. Тогда много спорили об открытых Скиапарелли каналах, а советский астроном Тихов, который всю жизнь посвятил изучению Марса, выдвинул гипотезу, что геометрически правильные пересекающиеся темные линии на красноватой поверхности планеты – не что иное, как растительность типа наших хвойных деревьев, потому что при фотографировании они дают аналогичный спектр. Хвойные деревья действительно могут выносить очень низкие температуры, и они в принципе могли бы выжить на Марсе. Зимой я увлекался лыжами, а летом велосипедом. На пятнадцатилетие родители подарили мне спортивный велосипед «Спутник», и я гонял на нем все свободное время. Мы переехали на проспект Космонавтов, который проходит от вокзала мимо четырех огромных заводов из города на север, в сплошном потоке машин и автобусов здесь еще ходят трамваи и троллейбусы. И вот по этой весьма оживленной трассе я каждый день ездил на своем велосипеде. Один раз машина впереди затормозила, я тоже резко затормозил, но было слишком близко, я врезался передним колесом и слетел с велосипеда прямо под колеса идущей следом машины. Хорошо, что тот водитель успел затормозить. Я подобрал свой велосипед, а у него переднее колесо согнуто под прямым углом! Но ничего, я тут же снял колесо, положил на крышку ближайшего канализационного люка, встал на колесо обеими ногами и более-менее выпрямил. Поставил снова и поехал домой. На колесе была жуткая восьмерка, но, по крайней мере, не пришлось тащить его на себе. В другой раз я ехал по тротуару недалеко от Шуркиного дома. В их районе все дома частные. Мне нужно было переехать по узкому мостику с тротуара на дорогу. Как раз в это время по дороге шли три симпатичные девушки. Я решил показать класс и лихо на скорости промчаться по узкому мостику. Девушки это заметили, и почему-то засмеялись. Глядя на них и еще раздумывая, почему они смеются, я попал передним колесом на мостик, и оно тут же провалилось по самые оси. По инерции велосипед вместе со мной совершил дугу вперед, сбросив меня на землю, как норовистая лошадь. Поднимаясь и отряхивая пыль с колен, я слышал сзади заливистый хохот девушек: оказывается, мостик был сделан из трех узких дощечек, но средняя как раз отсутствовала, и я точно попал колесом в эту щель. Не иначе, они меня околдовали!

В юности я был очень влюбчивым, но старался скрывать свои чувства. В седьмом классе в меня тоже влюбилась одна девочка. Ее, конечно же, звали Татьяна! На уроке мы перебрасывались записками невинного свойства. На одну из ее записок я решил ответить стихами:

Таня была в восторге от моей записки, а я гордился собой, как я здорово подобрал рифму – настоящий поэт! Мне было невдомек, что Тане понравились не мои жалкие стихи, а последнее слово в них. Мой старший товарищ Витя Барков окончил университет и работал астрофизиком в Уссурийском крае. Он изучал в телескоп пятна на солнце и серебристые облака. Телескоп находился на горе, а избушка, где они жили, в тайге под горой, и он каждый день ходил пешком на работу. Это район с субтропическим климатом летом и сильными снегопадами зимой. В тайге растут лианы и дикий виноград. Мошкары так много, что без накомарников нельзя выйти на улицу, комары проникают в пространство между стеклами окна и там дохнут, так что половина оконного пространства засыпана ими, как утеплителем. Зимой снег засыпает их избушку по самую крышу, и приходится прокапывать лопатой глубокий коридор по склону от дома до работы. В 1963 году Витя ездил в Москву на подведение итогов Международного геофизического года. Там он узнал много интересного, например, об Антарктиде. Оказывается, полюс холода находится не в Якутии⁷, как мы раньше думали, а в Антарктиде, на Советской станции «Восток», где отмечался абсолютный пик холода -88,3°С, а в самый теплый день летом -25°С. Толщина льда в отдельных местах больше четырех километров. Подсчитано, что в Антарктиде находится в девять раз больше пресной воды (лед – это ведь вода), чем на всем Земном шаре. Благодаря исключительной чистоте и прозрачности воздуха, Антарктида получает больше солнечного тепла и света, чем экватор, но ледяная поверхность почти все отражает обратно в космическое пространство.

Меня приняли в комсомол в седьмом классе в марте 1963 года одним из последних, потому что я увиливал от общественной работы и вообще был какой-то неправильный комсомолец – не коллективист, а скорее индивидуалист. Я и сам не испытывал желания вступать в комсомол, мои главные интересы находились вне школы. В пятнадцать лет многие подростки тяготеют к коллективным действиям, при этом сурово карая тех, кто к ним не примкнул – этакий юношеский конформизм и стайность. Через год после Карибского кризиса в мае 1963 года СССР посетил лидер кубинской революции команданте Фидель Кастро Рус. Он объехал всю страну и завернул на наш завод Уралмаш. Фидель был очень популярен в СССР, особенно среди женщин. В день его приезда в закрытый для иностранцев город Свердловск все улицы по ходу следования кортежа были заполнены празднично одетыми людьми. Наш класс в полном составе сбежал с занятий, кроме меня. Но я не чувствовал себя предателем, просто я не принадлежал к числу кастроманов и не хотел идти на поводу у заводил класса, которые эту акцию организовали, а остальные подчинились им, кто-то из трусости, а кто-то просто не хотел идти на урок. Заводилы не могли простить мне самостоятельности и организовали против меня заговор, правда, надолго их не хватило. Этот случай научил меня многому. Оказывается, коллектив не всегда бывает прав. Кроме того, коллектив не бывает единодушным на сто процентов, там всегда есть заводилы и те, кто, по разным причинам, идет у них на поводу. Я считаю, что это был мой первый взрослый поступок, потому что я не только имел свое собственное мнение, но и проявил мужество, отстаивая свое мнение наперекор всему коллективу.

30 января 1964 года (15 лет) я побрился первый раз в жизни. В июне в день выпускного вечера по случаю окончания восьмилетки мне приспичило отправиться на велосипеде за город навестить брата в пионерлагере. Шура Соловьев из спортивного интереса решил составить мне компанию. Понимая, что нужно обернуться до торжественного вечера, мы выехали рано утром. Погода стояла солнечная, мы быстро нашли лагерь, я повидал брата, и мы отправились в обратный путь. Тут я понял, что времени у нас в обрез, и нужно давить на педали. Ехали все время по хорошему шоссе, и какое-то время нам удавалось поддерживать высокий темп, но путь был неблизкий, и мы стали выдыхаться. К тому же, мы весь день ничего не ели. В потоке машин мы с Шуркой потеряли друг друга из виду. Я думал, что он впереди, и старался изо всех сил его догнать. Голод – не тетка: на железнодорожном переезде перед городом я подъехал к тетеньке-стрелочнице и попросил чего-нибудь покушать. Она очень растрогалась и отдала мне целую буханку хлеба. Продолжая догонять Шурку и держа буханку в одной руке, я тут же пообедал. Так мы домчались до дома, не видя друг друга, быстро переоделись и объявились в школе, когда все уже вышли из-за стола и танцевали. Главное, что нам оставили торт и лимонад. Только тут выяснилось, что Шурка все время ехал за мной, но не мог меня догнать, потому что я старался догнать его!