Вера

Кем быть – астрономом, историком или дипломатом? Учительница английского языка Вера Леонидовна Комарова сумела пробудить у меня интерес к своему предмету, привлекая нас с Шуркой к участию в школьном спектакле про Тома Сойера на английском языке. Потом Вера Леонидовна стала озвучивать с нами фильм про скорую помощь: было так необычно услышать в записи свой голос, да еще на иностранном языке! Дальше она стала задавать нам перевод адаптированных для школы рассказов и сказок и доходчиво объясняла грамматику. Молодая и очень начитанная учительница покорила нас, с ней было интересно. До последнего класса я еще не знал, кем буду, но она решила, что у меня есть способности к языкам и уговаривала поступать на иняз. Как окончательный довод, она предложила позаниматься со мной летом бесплатно, и я ходил к ней каждую неделю. Вера Леонидовна проверяла задания, подбирала для меня тексты, объясняла непонятное. За лето я написал все необходимые топики (сочинения на заданную тему для пересказа на экзамене) и серьезно подтянул грамматику. Кроме английского, мы говорили о литературе и искусстве. Вера серьезно увлекалась театром и живописью и обладала очень тонким вкусом, много знала о цветах, самостоятельно изучала японский язык. Вера очень любила лакомиться клубникой со сливками, и меня тоже угощала. Как большинство женщин, она очень любила сладкое. Вера познакомила меня с тягучим зеленым ликером «Шартрез» и янтарно-оранжевым ликером «Бенедиктин». Если нужен пример интеллигентного человека – это Вера. У нас было полное доверие и откровенность. Она меня подкупила внутренним благородством, порядочностью, широтой души и удивительной скромностью. Вера поставила для меня такую высокую планку, что я не всегда мог соответствовать, но я хотя бы знал, к чему надо стремиться. Потом я уехал в Горький, а Вера в Ленинград на курсы повышения квалификации при университете имени Жданова, но мы переписывались. Вера присылала удивительные многостраничные письма на английском языке, часто цитировала стихи, как будто торопилась передать мне все, что знала. Для писем она выбирала специальную декоративную бумагу с голубым обрезом и картинкой Ленинграда в левом верхнем углу и всегда посылала их в конвертах Par Avion (авиапочта). Иногда вместе с письмом в конверт был вложен засушенный цветок. Я с нетерпением заглядывал в почтовый ящик, нет ли там заветного пухлого конверта. С изобретением сотовых телефонов высокое эпистолярное искусство утрачено навсегда. Я благодарен Вере за все, что она для меня сделала. Два человека – Витя и Вера – сформировали меня как личность и внушили уверенность в своих силах. Я понял, что какую бы профессию ты не выбрал, главное в жизни – это быть порядочным человеком, гуманистом, как Витя и Вера. Настала пора выпускных экзаменов. За окном кипел солнечный май, а нам предстояло учить ответы по билетам. Шурка очень ответственно относился к учебе, он хотел сдать все экзамены на «отлично». Чтобы никто не мешал, он занимался в бане, поставив стол перед окном. Иногда мы занимались у него, но в основном порознь, потому что я не выдерживал такой зубрежки. Мы жили на Веере, а Шурка ближе к школе, так что я по пути заходил за ним, и мы вместе шли на экзамен. Перед экзаменом по химии я, как обычно, зашел за ним утром и застал его за письменным столом. Выяснилось, что он и не ложился и очень переживал, что осталось еще несколько невыученных билетов. Зато я выучил всего несколько первых билетов, но, несмотря на это, хорошо выспался и был в прекрасном настроении. Анекдот заключается в том, что я вытянул один из тех билетов, что успел выучить, а он из тех, что не выучил. Кажется, мы оба получили по четверке – я хоть и знал билет, но при смешивании состава у меня лопнула пробирка. Я сдал экзамены очень прилично, например, получил «отлично» по алгебре и геометрии, а в аттестате по результатам экзаменов и годовых оценок у меня было половина «пятерок» и половина «четверок». Кроме аттестата о среднем образовании, для поступления в институт еще требовалась характеристика.

Характеристика ученика 10б класса школы № 99 г. Свердловска Борзова Александра
Борзов Александр учился в школе № 99 два года хорошо. Добросовестный, дисциплинированный, активный, аккуратный, принципиальный в отношениях с товарищами. Скромный, честный, исполнительный, самостоятельный. Член классного комсомольского бюро. Много читает художественной литературы. Участвовал во всех олимпиадах. Из школьных предметов ему нравятся история и английский язык. Активно участвовал в художественной самодеятельности, за что ему вынесена благодарность. Педсовет рекомендует пойти учиться в институт иностранных языков.
28 июня 1966 года	Классный руководитель: Хоробрых Директор школы: Злыгостева

В Свердловске не было института иностранных языков, а только факультет при пединституте, и мы с Верой решили, что я попробую поступать в пединститут иностранных языков в городе Горьком (Нижнем Новгороде). Там было два факультета: переводческий и педагогический. Я подал заявление на переводческий, но в приемной комиссии попросили предъявить военный билет, и, увидев запись, документы не приняли, потому что они готовили военных переводчиков. Я позвонил Вере, и она сказала: подавай на педагогический, а там видно будет. Перед экзаменами декан успокоил нас, сказав, что все зачисленные мальчики будут работать переводчиками.

Первый раз в жизни я уехал из дома и жил без родителей. Поначалу я чувствовал робость один в чужом городе, но очень быстро освоился. Я снял комнату недалеко от института. Хозяйка сдавала две комнаты, и в каждой жило по два абитуриента. Мой сосед очень хорошо знал немецкий язык и хотел изучать английский. Он привез пластинки с записями на немецком языке. Я с удовольствием слушал красивую картавую речь, похожую на французскую. Этот язык был совсем не такой, как в советских фильмах о фашистах. Мой новый знакомый объяснил мне, что в Германии много диалектов, которые так сильно различаются, что немцы из разных частей Германии (земель) с трудом понимают друг друга. В соседней комнате жили два парня из суворовского училища, которые тоже приехали поступать в наш институт. Они великолепно говорили по-французски и рассказывали, что у них в училище преподавание иностранного языка и математики на высоком уровне. Тогда я узнал, что не все выпускники суворовских училищ обречены быть военными. Мы жили бедно, но очень дружно. Все готовились к экзаменам, я только один раз съездил искупаться в Волге. Мне посоветовали ехать на стрелку, где Кама впадает в Волгу. Я убедился, что Волга и Кама действительно очень большие реки. То, что они судоходны, я испытал на себе: выходя из воды, я увидел на теле пятна мазута.

Конкурс четыре человека на место означал, что мне нужно было сдать два главных предмета – иностранный язык и сочинение – хотя бы на четыре. Мы ходили на консультации по английскому языку и литературе. Английский вел один студент-второкурсник. Он сказал: чтобы развивать речь, нужно писать сочинения. Выберете себе любую тему и постарайтесь ее развить. Не ограничивайте себя: вот перед вами дверь, давайте попробуем изложить связно все, что мы знаем об этой двери, из чего сделана, для чего служит, можно добавить историю. Этот метод мне понравился, и я им потом часто пользовался. Забегая вперед, скажу, что английский я сдал на «четыре». На консультации по литературе нам назвали советских писателей, по произведениям которых наверняка будут темы сочинений, в частности сообщили, что наверняка будет тема по поэме Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Намек понят, и я добросовестно выучил наизусть всю поэму. Придя на сочинение, я увидел на доске одну из тем «Поэма Маяковского Владимир Ильич Ленин». Все, думаю, пятерка в кармане! Я очень старался и много цитировал, а в результате получил три с замечанием: нет своих мыслей. Еще не зная, прошел или нет, я позвонил родителям и сообщил свои оценки. Папа съездил в Свердловский пединститут на факультет иностранных языков, и ему сказали, что с этими оценками они меня возьмут переводом. Папа просил меня возвращаться, но я отказался – а вдруг меня еще здесь возьмут. Но в списке зачисленных меня не оказалось, и я вернулся домой. В Свердловске тоже вывесили результаты, и мне уже было поздно переводиться.

Завод

Неудача нисколько не сломила меня, а наоборот, заставила больше заниматься. Я твердо решил поступать на следующий год уже в Свердловске. Чтобы я не болтался год без дела, папа устроил меня на оборонный завод имени Калинина в 36-й цех пирометристом. Пропуска были с разной степенью допуска: работая в одном цехе, ты не имел права допуска в другие цеха – охрана проверяла пропуск не только на проходной, но и в каждом цехе. У меня в пропуске стоял штамп «самолетик», что означало очень высокую степень допуска – я мог посещать практически любые цеха, потому что наш цех был выпускной – здесь ракеты земля-воздух красились, принимались представителем заказчика (министерства обороны) и отгружались с завода. Я поступил в распоряжение главного механика цеха, моей задачей было обеспечивать исправную работу потенциометров, приборов, которые измеряют температуру в сушильных печах (ракеты по конвейеру поступали в сушильные печи сначала после грунтовки, а потом после покраски). Волшебный запах качественной краски еще долго преследовал меня, как токсикомана. Понятно, что на такую неквалифицированную работу брали ребят после школы перед поступлением в ВУЗ, поэтому в цехе каждый год была вакансия. Работа на заводе оказалась новым испытанием для моих глаз.

В свободное время я должен был помогать электрикам и слесарям цеха. Одним из первых заданий было помогать электросварщику – он сваривал две детали, а я должен был держать их так, чтобы всегда был контакт. Он сказал, что для этого я должен все время смотреть на место сварки. Я честно делал, как велено, однако вечером после работы я почувствовал себя плохо: горело все лицо и кожа на груди в разрезе ворота рабочего халата, но самое страшное – это резь в глазах! Папа расспросил меня, что я делал, и понял, что я пострадал от сварки. Он сам работал сварщиком, и объяснил мне, что нельзя смотреть на огонь дуговой сварки – она обжигает даже кожу, а не то что глаза. Он круто заварил чай и прикладывал мне к глазам чайную заварку в марлевых мешочках, и на следующее утро я почувствовал себя лучше. Потом я узнал, что это было такое посвящение меня в рабочие. Сварщик смеялся, а мне было не до смеха.

Я любил работать подручным у слесаря Леши Ефанова. Бывший моряк и простой рабочий, тем не менее, он внушал мне уважение и желание подражать ему. Мой наставник, еще довольно молодой мужчина с великолепным чувством юмора и жуткий матершинник, мог виртуозно разговаривать и даже давать мне задания исключительно матерными словами. Я его спрашиваю: Леша, ну как же так, у тебя такая хорошая жена и маленький ребенок, неужели ты и дома так разговариваешь? Он говорит: нет, ты знаешь, я прихожу домой, и ни одного матерного слова, как будто какой-то тумблер срабатывает! Леша был мастер золотые руки, при любых авариях звали его. Наверное, таким и должен быть настоящий рабочий, специалист своего дела с чувством собственного достоинства. Его все уважали, а заодно и меня как его подручного и ученика. Электрикам я помогал паять контакты для лампочек. Перед лужением я должен был очистить место контакта соляной кислотой. Я применял для этого кисточку, но иногда капли кислоты попадали мне в глаза, тогда я промывал глаза большим количеством воды. А однажды я точил инструмент на наждачном круге, и песок от наждака попал мне в глаза, меня отправили с завода в офтальмологическую больницу, где песчинки удалили с роговицы с помощью пинцета.

В торце нашего цеха размещалось хозяйство главного механика – склад и бытовка для рабочих, и кабинет главного механика на втором этаже. Во время перерывов рабочие играли в домино, а я пристраивался на столе сбоку и в этом гаме и табачном дыму выполнял свои задания по английскому, все относились к моим занятиям с уважением, и никто не смел надо мной подшучивать. Занимался я так: купил два карманных словаря, англо-русский и русско-английский, и все время покупал свежие газеты Moscow News, читал статьи и подчеркивал незнакомые слова, находил по словарю перевод и записывал на листке бумаги, сложенном вдоль пополам – на одной половине слово на английском, а на обороте – перевод. Все это я складывал в глубокие карманы рабочего халата, и потом, стоя в очереди за обедом в заводской столовой, учил слова. Этот метод я позаимствовал у Мартина Идена из романа Джека Лондона. Капля камень точит, и за девять месяцев с октября по июнь я пополнил свой словарный запас настолько, что мог свободно читать практически любые тексты, кроме того, я продолжал заниматься с Верой.

Институт

В 1967 году при поступлении на иняз Свердловского государственного пединститута (СГПИ) я опять попал под эксперимент министерства образования. Учителя получали нищенскую зарплату, поэтому выпускники пединститутов стали уклоняться от распределения и обязательной двухгодичной отработки в школе. Из-за нехватки специалистов было решено сократить обучение в пединститутах с пяти до четырех лет. Я тоже не собирался работать в школе, но другого способа получить высшее образование по специальности переводчик у меня не было. На вступительных экзаменах всем задавали один и тот же вопрос: почему вы решили поступать в пединститут? Все отвечали, как положено: хочу работать в школе, а мой друг Валера Щербатов ответил честно: я хочу поехать в Англию. Он действительно был членом пен-клуба и переписывался с друзьями в Англии, но такой ответ вызвал замешательство у экзаменаторов. Тем не менее, Валеру приняли. Другой парень в нашем потоке поступал после армии. Он был старше на четыре года, и мы смотрели на него как на взрослого мужика. Я помню этого худощавого часто улыбающегося молодого человека с густыми волнистыми темно-каштановыми волосами и золотой коронкой во рту. Несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте, Юра Чечков хорошо вписался в наш мальчишник. Наверное, в каждом потоке встречается хоть один вундеркинд. У нас был Толя Заварницын: он знал несколько языков и мог свободно читать нам испанскую газету вслух по-английски. Несмотря на большой конкурс (люди приезжали со всей Сибири) на этот раз я поступил легко.

В нашей третьей группе оказалось восемь девочек и три мальчика (мы с Валерой Щербатовым и Леня Каплинский), примерно такое же соотношение и у других. Валера был выше меня, худощавый, с зачесанными налево темно-русыми волнистыми волосами, живыми карими глазами и тонким немного курносым носом, часто улыбался во весь рот. Мне казалось, что у него детское лицо. Валера закончил спецшколу по английскому языку, участвовал в городских олимпиадах по шахматам. Он жил без родителей у бабушки Александры Ивановны и, видимо, чувствовал себя одиноким. Валера привязался ко мне, и мы стали друзьями. Помню, как он всегда с каким-то особым полушутливым и ласковым оттенком в голосе звал меня Шура. Третья и восьмая группы всегда занимались в соседних аудиториях. У них было четыре мальчика: Юра Чечков, Алеша Киреев из Челябинска, верзила Саша Воскресенский и блондин Валера Прядеин, с которым мы очень подружились и так появлялись везде неразлучной троицей – два Валеры и я.

Валера Щербатов стал в нашей тройке бесспорным лидером. Остроумный, добрый, верный друг, жадный до приключений и неутомимый выдумщик – настоящий русский Том Сойер. А я был его друг Гекльберри. Про наши невинные шалости знал весь курс. Его любимое время года – бабье лето, которое мы называли Indian Summer. В обществе уже ощущалась духота, и Валера, как человек талантливый и чуткий, вероятно ощущал это острее других. Кроме того, как я уже отметил, он был очень одинок. Валера не мог найти применение своим способностям и топил избыток энергии в вине. Для оправдания он придумал себе историю о том, что унаследовал предрасположенность к алкоголизму от родителей. Я в это не верил. К нашему горю, Валера очень рано ушел из жизни. Кем бы он мог быть сейчас? Трудно сказать. У него был сильный характер, думаю, что он бы не спился. А вот его одноклассник Володя Минин окончил Свердловский юридический институт с красным дипломом, женился, а потом взял и спустил свою жизнь в унитаз: спился, попал в тюрьму, стал бомжом и алкоголиком. Я хочу сказать, что даже то гнилое время люди переносили по-разному: если у тебя есть духовный стержень, внутренний мир, то он защитит тебя от любой внешней напасти, но если ты растерял свои духовные ценности, идеалы, променял их на секс и пьянку – ты погиб, система тебя убьет.

Рядом со списками зачисленных студентов мы увидели объявление, что все первокурсники должны явиться 1 сентября на факультет для отправки на месяц в колхоз. Несколько преподавателей отправили с нами для надзора. Дело в том, что из-за отсталости сельского хозяйства и бегства населения в города выращивать и собирать продукты питания стало некому, и руководство страны решило, как в военное время, бросить на прорыв население городов, особенно «этих нахлебников», то есть, работников умственного труда: студентов, ученых, так называемых и.т.р. (инженерно-технических работников) и даже учащихся старших классов. То, что начиналось как отдельные инициативы в середине пятидесятых годов, постепенно вошло в традицию, будто так и должно быть. Нас привезли в совхоз Горный Щит и поселили в бетонном лукохранилище, поставив рядами металлические кровати, как в большой тюремной камере. Девочки составляли подавляющее большинство, они жили за перегородкой. Мальчики собрались вечером в поле за лукохранилищем для знакомства и напились. Так мы отпраздновали нашу свободу от родителей. Здесь я впервые закурил и втянулся на двадцать лет. Сразу наметился лидер – Женька Падерин, он хорошо играл на гитаре и пел песни Битлз, но в нем была какая-то порочность, вечно он был готов на всякие подлости. Я часто возражал ему, что так делать нехорошо, а он обычно передразнивал меня: Саня, а ведь это нехорошо и делал по-своему. За лукохранилищем начиналось большое поле, а дальше – лес. Каждый день комбайн выкапывал морковку, а девочки собирали ее в ящики. Мальчики работали грузчиками. Наша задача была обеспечивать девочек ящиками, составлять полные ящики в штабеля и грузить на машины. Девочки работали хорошо, ящиков не хватало, и между бригадами шла борьба за пустую тару. Вдруг приезжает пустой грузовик, и шофер начинает забрасывать в кузов наши ящики! Мы с другом попытались остановить шофера, но он продолжал свое дело. Тогда мы запрыгнули в кузов и начали выбрасывать наши ящики обратно. Шофер выругался, запрыгнул в кабину, и на всем ходу рванул с места. На такой скорости прыгать все равно было опасно, и мы продолжали выбрасывать ящики. У края поля машина остановилась, и шофер выскочил из кабины с заводной рукояткой. Мы спрыгнули и бросились врассыпную: Валера Прядеин побежал к лесу, а мне оставалось бежать обратно в поле, к своим. Шофер прикинул, что до леса недалеко, Валеру он все равно не догонит, и тогда он погнался на машине за мной. А мне и в голову не могло прийти, что он будет давить человека среди бела дня на глазах у всех! Я не знаю, что он в это время думал, мне кажется, что он был просто невменяемый. Все студенты бросили работу и наблюдали, как машина мчится по полю за человеком на полной скорости. Благодаря своей лыжной подготовке, я хорошо бегал, даже получил грамоту на заводской олимпиаде, но с машиной тягаться бесполезно, и она меня уже настигала. Тогда, продолжая бежать по прямой, я дождался, пока грузовик окажется у меня прямо за спиной, и резко прыгнул вправо, вывихнув ногу, машина с ревом пронеслась в сантиметрах от меня. Это означало только одно, что он действительно хотел меня убить! Весь наш курс – преподаватели и студенты – написали коллективную жалобу председателю совхоза, требуя расследовать это дело. Через несколько дней председатель сообщил нам, что шофер уже наказан и уволен, на этом дело замяли.

Денег нам вечно не хватало: мы должны были сами платить за обед в столовой и еще покупали вино. Скоро деньги кончились, а кушать хотелось. Мы сдали бутылки, но на три обеда все равно денег не хватало, и тогда Валера Щербатов предложил, что они с Валерой прикинутся глухонемыми и будут ждать меня за столом, я возьму три обеда, а потом расплачусь за один и сделаю вид, что мы незнакомы. Такой трюк мог удаться только один раз, и это получилось, отдаю должное таланту моих друзей, которые хорошо изображали глухонемых. В Свердловске родители давали мне один рубль в день на обед, кроме того, я получал стипендию 28 рублей в месяц за хорошую успеваемость – получалось 58 рублей в месяц на карманные расходы. Этих денег мне хватало не только на обеды, но и на регулярную выпивку, правда, я никогда не был инициатором, скорее шел на поводу у других. Скоро мы открыли неиссякаемый источник живительного жигулевского пива в буфете высшей партшколы (ВПШ) по улице 8 марта недалеко от нашего факультета. Там мы обедали практически каждый день. Мы всегда заказывали одно и то же: две порции гречки без мяса и на остальные деньги несколько бутылок жигулевского пива, пустые бутылки тут же сдавали буфетчице, прихватив еще пустых бутылок из ящиков в коридоре – так продолжалось долго. Учился я с удовольствием. Кроме английского, мы еще изучали французский как второй язык. Талантливые профессора читали нам такие интересные предметы, как история языка, теоретическая грамматика, англо-американская литература, страноведение, мы еще сдавали экстенсивное, то есть дополнительное, чтение и пересказ произведений английских и американских писателей в оригинале. Учеба давалась нам легко, все домашние задания я выполнял в институте, а диалоги на английском мы с Валерой Щербатовым готовили на переменах. Мы были молоды, веселы, остроумны, нравились девочкам. Домой я приходил только ночевать. Кроме общаги или кафе, я очень много времени проводил в центральной городской библиотеке имени Белинского. В 1967 году журнал «Москва» напечатал роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Он пробудил во мне большой интерес к христианству и Библии. Подобно Мартину Идену я торопился утолить духовный голод, читая много, и зачастую не по программе, книги по истории и культуре античности, теории перевода, зарисовывал древние храмы, капители ионических, дорических и коринфских колонн и средневековые орнаменты. Сильное впечатление произвели книги Стефана Цвейга из серии «Звездные часы человечества» и Александра Дюма-отца из серии «Знаменитые отравители», «Трагическая медицина или опыты врачей на себе» Гуго Глязера, «Поэзия и перевод» Эткинда, произведения англо-американской литературы: Шекспир, Дефо, Филдинг, Оскар Уайльд, Джон Голсуорси, Ивлин Во, Вашингтон Ирвинг, Амброз Бирс, Марк Твен, Джек Лондон, Теодор Драйзер, Джон Стейнбек, Джером Сэлинджер. С одинаковым удовольствием я заучивал как латинские пословицы, так и стихи Саши Черного.

В ночь с 20 на 21 августа 1968 года страны Варшавского договора ввели войска в Чехословакию. Мы услышали официальную советскую версию по радио. В то время я еще не был диссидентом, как и мои друзья, но в Москве пять настоящих граждан, среди них одна школьная учительница, вышли на Красную площадь с протестом. Никто их не поддержал, и на их хрупкие плечи обрушилась вся мощь сталинского репрессивного аппарата. Они сражались один на один с огромным драконом. Их тут же скрутили и дали по четыре года по статье, кажется, 190-й за то, что порочили советский строй. После отсидки их никуда не принимали на работу, кроме как дворником или истопником в котельную. Но эти отчаянные люди одни из первых начали долбить бетонную стену тоталитаризма, и через четверть века эта стена рухнула, в том числе и благодаря их усилиям.

Осенью нас послали убирать корнеплоды в деревню Бобровка. Мы жили в только что сколоченном из досок длинном бараке, разделенном на отсеки с нарами на четыре человека – точно как спецпереселенцы в 30-х годах. Все повторилось: мы работали грузчиками и искали, где бы достать выпить. Похоже, что все местное мужское население было озабочено тем же. Однажды к нам подошел преподаватель и попросил остаться после работы в поле: там лежит капуста в буртах, приближаются заморозки, и ее надо срочно вывезти, скоро придут большие бортовые машины, а грузчиков нет. Мы согласились, уселись на капусту и стали ждать. Чтобы не терять зря время, Валера предложил сбегать в магазин за водкой. Кинули жребий, и как всегда, длинная спичка досталась мне. Подходя к магазину, я увидел местного мужичонку, который стоял у магазина, прислонившись к стенке. С трудом подняв голову, он заплетающимся языком сообщил мне, как откровение: «Березовая вода» - вот такая вещь! Дело в том, что в аптечном отделе сельпо среди снадобий от простуды и ревматизма продавались «Березовая вода» и «Муравьиный спирт» в маленьких флакончиках по 50 мл. Из-за дешевизны местные мужики использовали эти спиртовые растворы как выпивку. Вернувшись с бутылкой, я застал друзей на том же бурте, уже смеркалось, а машин еще не было. Валера разделил содержимое на три части, отчеркнув ногтем на этикетке, и предложил по справедливости первому мне, поскольку я бегал за водкой. Я запрокинул голову и стал пить, а они разговаривали. Вдруг Валера почувствовал, что я как-то долго пью, он выхватил у меня бутылку, и я захлебнулся. Оказалось, что я, не переводя дыхания, выпил полбутылки водки! Мы закусили капустой, загрузили машину и вернулись в барак за полночь, но никакого опьянения я не чувствовал – на свежем воздухе с закуской и физической работой алкоголь совершенно не подействовал. Как-то раз мы собрали все деньги, что у нас оставались и послали гонца в Свердловск. Преподаватели отпустили его на выходные, потому что он был сыном генерала. Он привез большую спортивную сумку, набитую «сокровищами» – бутылками с портвейном. В тот вечер мы крепко выпили и проспали завтрак. Мучаясь похмельем, два моих друга и я дотащились до столовой на краю поля, когда там уже никого не было. Повариха принесла нам завтрак, но мы не могли кушать. Через несколько дней Валера сообщил нам, что поварихе нужно помочь убрать картошку на огороде, и она обещает заплатить. Как выяснилось, на помощь к мужу приехал из города двоюродный брат, и они теперь оба в запое, а копать картошку некому. Деньги нам были нужны позарез, и мы согласились. За выполненную работу хозяйка не только расплатилась с нами, но и рекомендовала другим.

Очередная найденная Валерой заказчица, сторожиха в деревенской школе, попросила расколоть дрова. Отчего не помочь коллегам! Мы осмотрели фронт работ – посреди двора высилась в рост человека внушительная гора напиленных сосновых и березовых чурок, еще много чурок лежало под навесом. Валера вел переговоры, оставалось две недели до отъезда, и он сказал, что мы хотим получить всю плату авансом, но бабуля тоже была не лыком шита: как же, сыночки, я вам деньги отдам, а вас поминай, как звали! Тогда Валера сказал, что мы оставим залог, и показал на мои наручные часы. Бабуля часы взяла, а нам выдала один колун и два топора. Мы быстро пропили все деньги, но ведь нужно было выручать мои часы. Нельзя сказать, что работа у нас кипела. Мы заходили вечерами и кололи проклятые чурки. Скоро выяснилось, что это очень тяжелая работа, кроме того, чурки чуркам рознь: сухие сосновые чурки колоть одно удовольствие, но там было довольно много очень плотных березовых пней, которые нельзя было расколоть даже колуном, нужны были металлические клинья, которых у нас не было. Удар колуном только выбивал из такого пня брызги и оставлял еле заметную царапину. День отъезда неумолимо приближался, мои часы были у бабули, а гора нерасколотых дров как будто не уменьшалась. Настал последний день, все, кроме нас, уже сидели в автобусе, который ждал нас прямо за воротами школы, любопытные студенты заглядывали посмотреть, как у нас идет дело. Мы работали не покладая рук: докалывали последние чурки и заваливали поленьями то, что не удалось расколоть. Валера смог побросать часть чурок за забор, потом он куда-то пропал, и в следующий момент я услышал, как он зовет меня из дощатого туалета во дворе. Войдя, я обомлел: Валера засунул сосновую чурку в очко туалета, но проклятое дерево застряло посередине и, ни туда, ни обратно. Вдвоем нам удалось немного развернуть чурку, и она наконец-то ухнула вниз – в очко было хорошо видно, как она там плавает! Наконец, декорации были готовы, бабуля приняла работу и вернула мои часы. Из вышесказанного может сложиться впечатление, что мы только и делали, что пили. Но это лишь наиболее яркие эпизоды, как специи в супе, и они отражают фон эпохи. Мы учились и работали не хуже других.