Евгений Михайлович

Нам очень повезло с деканом – красивый подтянутый мужчина, безукоризненно одетый, с безупречными манерами и оксфордским английским: настоящий джентльмен и пример для подражания. Евгений Михайлович Филатов не искал легких путей: военный летчик, военный советник в Китае во время корейской войны, студент Оксфорда, преподаватель английского языка в суворовском училище, а затем декан. Он был в первую очередь требователен к себе, много работал, одинаково уважительно относился к преподавателям и студентам, никогда не выходил из себя и не повышал голоса, но при этом имел непререкаемый авторитет. Еще одно поразительное качество этого человека то, что при всех своих заслугах он был очень демократичен, скромен и прост в общении. Я не раз бывал у него дома и знал, что если мне надо, он всегда поможет. Однажды зимой у нас случилась неприятность: мальчики нашей и восьмой группы после занятий вместе выпили и пошли гулять. После прогулки ноги сами принесли нас к родному факультету. На улице темно, в здании никого, и входная дверь закрыта. Заметив приоткрытое окно в актовом зале, мы его открыли, кто-то залез внутрь, другие остались на улице и мы устроили побоище снежками. Потом все оказались внутри и стали двигать фанерную перегородку, отделявшую актовый зал от буфета. Спиртного там не было, но мы взяли печенье и лимонад и устроили пир. Потом стали задвигать перегородку обратно, она плохо двигалась, тогда Юра Чечков стал помогать нам с другой стороны, из буфета. Только задвинув перегородку, мы поняли, что Юра остался внутри. Пришлось снова ее отодвигать и выручать Юру. На следующее утро мы явились на занятия поздно, с похмелья. Буфетчица уже сообщила о наших художествах, и нас вызвали к декану. Мы поняли, что сейчас нас будут выгонять из института. Войдя в кабинет, мы поздоровались и выстроились в ряд у стенки. Наш любимый Евгений Михайлович стоял перед нами, он был невысокого роста, но мы чувствовали себя совсем придавленными. Я не помню, что именно он говорил, он не выходил из себя, не повышал голоса, но нам было страшно смотреть на него. Дело в том, что у него после военной контузии остался нервный тик – при сильном волнении он начинал часто и резко моргать. Евгений Михайлович не сделал то, чего мы с ужасом ждали, вместо этого он дал нам еще один шанс, и мы его не подвели.

После второго курса летом Евгений Михайлович попросил нас с Валерой Щербатовым поехать вдвоем в колхоз на уборку сена. Это было довольно необычно – личная просьба декана! Евгения Михайловича все очень уважали и как классного специалиста по английскому языку и страноведению, и как просто хорошего человека. У нас на инязе мальчиков было мало, Евгений Михайлович знал каждого лично, что создавало более человечные неформальные отношения. Никому из нас даже в голову не могло прийти отказаться. Кроме того, делать летом было все равно нечего, деньги всегда нужны, а физический труд на природе был нам не в новинку. Нам предстояло работать в бригаде наравне с колхозниками от рассвета до заката. Я так и не понял, зачем ему это было нужно, и насколько серьезно два студента могли повлиять на показатели по уборке сена. Мне кажется, что это был его педагогический ход, он не хотел, чтобы мы болтались все лето без дела и пьянствовали. Эти два случая говорят о том, что среди своих очень важных дел Евгений Михайлович находил время, чтобы помочь нам, причем сам стеснялся этого, ему нужен был благовидный предлог даже для доброго дела.

В колхозе

Каждое утро, чуть забрезжит рассвет, за нами заезжал мужик на телеге и отвозил в поле, а вечером привозил обратно. Я даже зарисовал в своей записной книжке то, что видел на дороге: длинную угловатую тень лошади с вытянутой мордой и сидящих на телеге трех человек в телогрейках и кепках. Ночевать приходилось у одной местной старухи, про которую все говорили, что она сумасшедшая, но тихая. У нее в доме не было никаких продуктов. Но мы все равно не завтракали из-за раннего подъема, обед нам привозили в поле, и еще мы иногда покупали печенье в сельпо, чтобы попить чаю вечером. Нас определили в смешанную бригаду колхозников, мужчин и женщин разного возраста – примерно десять человек, а рядом на большом поле работали другие бригады. Погода стояла жаркая, скошенное сено хорошо просохло, мы шли по полю, подбирая сено из валков цельнодеревянными трезубыми вилами и складывая в охапки, потом поднимали вилами эти здоровенные охапки, так что еле на ногах стоишь, и подавали наверх опытному колхознику, формирующему большую копну или зарод, по виду как одноэтажный дом. Все это оказалось далеко не простым делом, требовало сил и сноровки. Зарод устраивался не просто на земле, а на волокуше, то есть, срубленной большой развесистой березе таким образом, чтобы комель торчал впереди зарода, как гусек у прицепа, за него можно было зимой зацепить и тащить по снегу весь зарод куда надо. Нельзя было допустить гниения, поэтому сено в зарод укладывалось таким образом, чтобы охапки перекрывали друг друга, подобно черепице, тогда дождевая вода будет стекать по краям и не попадет внутрь. Закончив зарод, через него перекидывали длинную веревку и завязывали концы за ветки березы, чтобы сено не разметало ветром. За день на поле вырастало несколько таких зародов, потом переходили на другое поле. Мы освоились с крестьянским бытом, даже научились запрягать лошадь. Поначалу колхозники подсмеивались над нами, но потом дело пошло нормально. Кожа у нас на ладонях была слишком нежная, с непривычки мы натерли себе мозоли, а потом кровавые волдыри, у Валеры один такой волдырь прорвался, и туда попала грязь. Пришлось его везти в больницу, вскрывать нарыв и вычищать оттуда гной: в раскрытую рану засовывали бинт, пропитанный гноем бинт вытягивали обратно и в рану закладывали специальную мазь. Меня Бог миловал. Потом мозоли затвердели и уже не доставляли хлопот. На выходные из города присылали в помощь еще людей на автобусах во главе с председателем райкома партии, с музыкой и транспарантами, царила приподнятая праздничная атмосфера, в середине дня привозили на машинах вкусный обед из трех блюд. Приятно было после тяжелой работы присесть в тенечке, прислонившись натруженной спиной к душистому стогу сена и хлебать вкусный горячий суп!

Венец Державы

В августе 1969 года я получил бесценный подарок: Вера договорилась со знакомой старушкой в Ленинграде, и я жил у нее целый месяц дикарем, то есть не организованным туристом, а сам по себе. Погода стояла на удивление жаркая – помню всего один пасмурный день за весь месяц. У старушки я только ночевал, а все дни проводил, бродя один, как зачарованный, по Невскому, Летнему саду, Марсову полю, Васильевскому острову или уезжал на весь день в пригородные дворцы и парки, пробовал делать наброски авторучкой в записной книжке. Белыми ночами я любовался разводными мостами над Невой, а от нагретых солнцем дворцов на Невском веяло теплом, как от живых созданий!

Поначалу я все искал эти дворцы и не находил их – обыкновенные каменные дома – но, чем больше я смотрел, тем больше мне открывалось. Здесь подобно огромной клешне краба манит колоннада Казанского собора, на фоне бледно-розового северного неба сияет мощная золотая шапка Исаакия, неустанно скачет вперед Медный всадник, хранят свою древнюю тайну гордые сфинксы на набережной Лейтенанта Шмидта, воздеты к небу разводные мосты и три шпиля, как спицы богинь судьбы или штыки. Здесь атланты склонились над уютной Зимней канавкой, а великолепная Дворцовая площадь соседствует с «улицей Заячьей рощи», и восхитительный жизнеутверждающий Храм на Крови парит в обрамлении вечно текущих каналов. Это буйство образов уравновешивается величавой строгостью Невского проспекта, чтобы потом снова вздыбиться конями Клодта. Словно драгоценная дароносица, забытая в суровом северном краю, город обрамляется ожерельем загородных дворцов, сверкающих совсем уже запредельной восточной роскошью. Это создает ощущение нереальности, зыбкости, как во сне. Или как будто миражи возникают и колышутся в фантастическом гигантском калейдоскопе.

На материальные потребности мне было жалко денег, и я соблюдал своеобразный пост: утром чай, а днем чашка кофе и два горячих пирожка с мясом в пирожковой на Невском. После месяца такого питания у меня из носа пошла кровь от слабости и прогулок на солнцепеке. На углу Невского проспекта и улицы Герцена (Большой морской), ведущей в арку Главного штаба, я обнаружил богатейший букинистический магазин – настоящий клад с огромным количеством интересных старинных изданий и книг на иностранных языках. Здесь я купил уникальное дореволюционное прибалтийское издание «Записок Пиквикского клуба» в переводе Иринарха Введенского. Рассказывают, что он до такой степени входил в образ Диккенса, что дописывал за него целые главы! Однажды я в припадке великодушия подарил это сокровище хорошему человеку на день рождения, и сколько потом ни искал эту книгу в магазинах и по интернету, чтобы купить для себя, все было напрасно. Раньше я только читал о Петербурге, но реальность превзошла все ожидания. Я полюбил этот уникальный город, осененный гением моих знаменитых соплеменников, родину русской интеллигенции.

Целина

Одной из главных задач комсомола стала организация молодежи на всякую общественно-полезную работу. Молодежь активно привлекали не только на посевные и уборочные кампании, но и для строительства на селе, тогда и появились так называемые ССО (студенческие строительные отряды), где студенты работали без выходных два месяца летом и привозили очень приличные по тем временам деньги. Мы этим ребятам завидовали. После третьего курса у нас в институте тоже стали создавать ССО для строительства в колхозах Свердловской области, по одному отряду от каждого факультета. Желающих было много, и лодырей не брали, сразу выясняли, что ты можешь делать. Мы на инязе организовали свой студенческий отряд в сорок человек и назвали его «Век», нам выдали форму ССО – тонкие куртки защитного цвета. На спине каждой куртки мы сами написали белой краской по трафарету название отряда. Все отряды отправлялись в один день, и город наполнился веселой молодежью, поющей песни под гитару, в одинаковых куртках, с шейными платками, ковбойскими шляпами, – романтика дальних дорог! У многих куртки и шляпы украшали значки – тогда это было модно, и люди все время менялись значками. Когда мы явились на сборный пункт в форме бойцов стройотряда, девочки визжали от восторга!

Отряды распределялись по географическим зонам области, мы попали в Талицкую зону – село Байкалово. По традиции нас разместили в каком-то бараке. Нам предстояло за два месяца довести до ума коровник, построить с нуля свинарник и перекрыть крышу МТС (машинотракторной станции). Будни на целине оказались не такими романтичными, как нам представлялось. В первый же день мы долбили бетонную стену коровника вручную ломами до кровавых мозолей, потому что в прошлом году горе-строители не предусмотрели канал для конвейера. Еще они забыли сделать самое главное в коровнике – мочеотстойник. Одна корова производит 30 литров мочи в день, двадцать коров – 600 литров. Неубранная вовремя моча при разложении выделяет очень вредные для коровы канцерогенные газы. Мы должны были выкопать яму, поставить опалубку и забетонировать мочеотстойник объемом 3 м³ или три тонны мочи, чтобы хватило дней на пять.

Во всех стройотрядах соблюдался сухой закон: в местный сельпо просто не завозили спиртное, а командир придерживал зарплату, выдавая только по мелочи на конфеты. Повариха у нас была своя, так что за питание мы не платили. Мы жили в деревне рядом с Байкалово, а наш командир Юра Чечков в основном ночевал в Байкалово у подруги. Мы работали без выходных, но 1 августа была традиционная остановка стройотрядов по всей стране, когда бойцы съезжались в свои региональные центры для проведения спортивных состязаний и так далее. Мы в этот день просто не пошли на работу, поэтому где-то в полдень из Талиц приехало начальство с проверкой. Убедившись еще раз в нашей политической несознательности, они стали требовать командира. Юра в это время спал пьяный в соседней комнате, так что мы ее закрыли на замок и командира не выдали. Комиссар уехал в Свердловск, поэтому начальству был предъявлен один из бригадиров Серега Беликов. От серьезных оргвыводов нас тогда спасло то, что мы хорошо работали, и нам было, что предъявить в этом плане.

Отряду ежедневно требовался цементный раствор и бетон, поэтому командир создал растворную бригаду и назначил старшим меня. Я взял своего друга Валеру Прядеина и Лешу Киреева. Леша приехал к нам из Челябинска. Его мама там преподавала английский в политехническом институте, а папа работал горным инженером. Леша был очень неглупым и даже способным парнем, но избалованным и самолюбивым. Дома он занимался метанием молота, и поэтому обладал недюжинной силой – настоящий богатырь и красавец. Как иногородний он жил в нашем студенческом общежитии, ну и, понятное дело, все девчонки на него просто вешались, они-то его и испортили. Но в это время он еще был вполне себе хорошим товарищем, только не всегда слушался. Я рискнул взять его, потому что работа с раствором тяжелая – нужно целыми днями совковой лопатой загружать в бетономешалку, цемент, песок и щебенку, заливать воду, потом все это перемешивать, отгружать в машину, и так до вечера. Работали мы на растворном узле МТС в Байкалово: цементный склад, рядом бункер, кучи песка и щебенки, водопроводный кран и бетономешалка с электроприводом. Хуже всего, когда приходил открытый самосвал за цементом. Он заезжал в склад, а мы должны были вручную совковыми лопатами бросать цемент из открытых куч в кузов самосвала! Погода стояла жаркая, мы работали в одних трусах в облаке цемента без очков и респираторов, как черти. Отправив машину, мы тут же бросались под кран мыться, но высыхая, мы снова становились серыми – цемент забивался в поры, и нужно было мыться по нескольку раз. Но ведь у нас горло и легкие тоже были забиты цементом – что с этим делать? Мы посылали по жребию одного из нас к пивной бочке и покупали ведро пива, которым и промывались.

Часть заработанных денег я потратил на себя – купил модный переносной катушечный магнитофон «Дельфин» (кассетных еще не было). Он был мне необходим, потому что мы все увлекались зарубежной музыкой и эмигрантскими певцами, а пластинок не достать, да и проигрыватели в основном были отечественные, плохого качества. Кроме того, большая часть этой музыки была под запретом, например, эмигранты. У нас пользовались спросом Beatles, Rolling Stones, Monkeys, Animals, Mamas and Papas, The Turtles, Bee Gees, а из эмигрантов Рубашкин, Татьяна Иванова, Петр Лещенко, Юл Бриннер и Алеша Димитриевич, Вертинский, а потом гавайская гитара и японский джаз. Круг моих интересов расширялся, и я стал брать у друзей не только музыку, но и самиздатовскую литературу, например, так я впервые прочитал запрещенный роман Леонида Пастернака «Доктор Живаго», хотя и на английском языке. Кстати, это обычный путь диссидента – от запрещенной музыки к запрещенной литературе и протесту. В моей жизни было две главные книги, которые оказали большое влияние на формирование моего мировоззрения: «Мастер и Маргарита» Булгакова пробудил интерес к христианству и христианской культуре, а «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына открыл глаза на природу социализма.

На последнем курсе у нас произошла трагедия. Женька Падерин с друзьями избили на трамвайной остановке ветерана войны, он пожаловался в милицию, и их нашли. Скандал разгорелся нешуточный, им грозил суд и, возможно, тюрьма. За Женьку боролась его невеста, комсорг факультета. В результате всю вину свалили на Федьку Старикова, который и мухи не обидит. Федька был тихий и замкнутый парень, всецело поглощенный музыкой и Битлами. На целине наши кровати стояли рядом, и он учил меня играть на гитаре: говорили, что у меня хороший музыкальный слух. Оказавшись в такой ситуации, другой бы стал бороться, а он еще более замкнулся и ни с кем не общался. Родители и старший брат уехали куда-то отдыхать, и Федька остался совсем один. Видимо, пытаясь по-своему бороться с депрессией, он купил целую сетку портвейна и пил в одиночку. Как это часто бывает, спиртное оказало обратное действие, тогда он свел счеты с жизнью, выпив жидкость для склеивания магнитофонной ленты. В предсмертной записке он написал, что только кот является свидетелем его смерти. Мы узнали все эти подробности, только когда его не стало. Мы догадывались, кто настоящий виновник всего этого, но доказать ничего не могли. Это была первая смерть среди нас, но далеко не последняя. Следующим ушел из жизни еще один стройотрядовец Володя Лубин. После института он пошел в шоу-бизнес, работал диск-жокеем, женился, а потом повесился, якобы на почве семейной ссоры.