Как государство обмануло меня

Сколько ни оттягивай время до неприятного события, оно все равно наступит. Вот и у меня подошло время распределения. Позади практика в школе и в пионерлагере «Зеленый мыс», работа вожатым в лагере, экзамены. Дальше – вся жизнь, но без трехлетней отработки по специальности ни один приличный отдел кадров не брал на работу. Во многих вузах практиковалось союзное распределение, то есть, по всей стране, но у нас выпускники распределялись по Свердловской области, хотя отличники и хорошисты имели преимущество при выборе места работы. В верхней части списка значились города, то есть, предпочтительные варианты. С моими оценками – половина четверок и половина пятерок и только одна тройка по педагогике, а также все пятерки на выпускных экзаменах – я рассчитывал получить распределение в город. Я выбрал шахтерский город Богданович и зашел одним из первых. В комиссии за столом сидело несколько человек, но всем заправляла энергичная женщина средних лет из oблoно. У нее была прямо противоположная задача – заполнить как можно больше вакансий из нижней части списка. Узнав, что я выбрал Богданович, она спросила, почему. Я приготовился к такому вопросу заранее и ответил, что хочу учиться дальше, и мне нужна хорошая библиотека. Тогда она стала с энтузиазмом расхваливать мне Байкалово: большое село недалеко от Свердловска, хорошая библиотека и школа на хорошем счету, сразу дают квартиру. Мне бы надо было настоять на своем выборе, но с другой стороны, я работал в Байкалово в стройотряде, и вот каким-то мистическим путем меня уговорили снова ехать туда. «Недалеко» понятие относительное. От Свердловска до Байкалово двести километров, то есть, как проехать всю Московскую область с севера на юг! Но по меркам Сибири это небольшое расстояние, районный масштаб. Я летел из Уктусского аэропорта рейсом Щ-333 на легендарном биплане АН-2, прозванном в народе «кукурузником». Самолетик вмещает 12 пассажиров, сидящих обычно вдоль стенок в один ряд, то есть, лицом к лицу, при этом самолет страшно болтает, и у многих пассажиров морская болезнь. Моя жена тоже летала по этому маршруту, она рассказывала, что однажды в таких условиях женщина везла живую козу!

Меня встретил элегантный седой мужчина Павел Михайлович Ситаш, заведующий Байкаловским РОНО. Прочитав мое направление, он заявил, что мое место занято, и он предлагает мне вместо этого другое место в сельской школе села Городище Байкаловского района, то есть, в самой что ни на есть глубинке! Может быть, в такой ситуации мне надо было потребовать, чтобы он написал на направлении, что место занято, и я бы мог с облегчением уехать? Но что бы я выиграл? Все равно я должен был снова явиться в ОблОНО, чтобы получить новое направление, а все хорошие места уже разобраны, то есть, несмотря на свои отметки, я не по своей воле оказался в самом низу списка. Мне предстояло в крайне невыгодной ситуации найти хоть что-нибудь выгодное для себя. Я согласился принять его предложение, но только на один год вместо трех, после чего он должен вернуть мне трудовую книжку, чтобы я мог сам найти работу. Он согласился, но я попросил его дать честное слово коммуниста, и он такое слово мне дал. Узнав об этом, мой коллега Игорь Фролов сказал мне: можешь плюнуть мне в лицо, если он сдержит слово! Кстати, потом я узнал от своей будущей жены, что в том же году ей точно так же два раза сказали в разных райцентрах Свердловской области, что ее место занято, и из Московской области она, в конце концов, попала в то же самое Городище.

На следующее утро я поехал на автобусе в Городище и сразу пошел в школу. Меня встретили хорошо и определили на постой к Анастасии Парамоновне Пелевиной. Старушка жила в своем доме одна, и у нее была свободная комната примерно шесть квадратных метров. В комнате стояли кровать, стол и этажерка для книг, занимая большую часть комнаты. Все удобства находились во дворе. Анастасия Парамоновна согласилась за небольшую плату стирать белье и готовить мне еду. До начала занятий еще было далеко, и я отпросился у завуча съездить домой. Завуч, маленькая сухонькая женщина средних лет с манерами лисы, меня отпустила, дав на дорогу заказ на покупку всяких канцтоваров для школы. По дороге в Свердловск я решил сначала заехать в Тюмень, чтобы навестить Веру, которая преподавала английский в местном университете. В Городище я вернулся до начала занятий и еще успел принять участие в заготовке сена, за что правление колхоза «Путь к коммунизму» наградило меня почетной грамотой.

1 сентября 1971 года из лесозавода принесли срочную телеграмму от мамы: поздравляю с первым рабочим днем! Вскоре выяснилось, что английский в этой школе не велся уже два года после того, как учительница ушла в декретный отпуск. Я должен был один вести английский язык во всех классах, да еще меня назначили классным руководителем в выпускной десятый класс. Местное население мне понравилось, особенно дети. По сравнению с городскими эти люди были более искренними и еще не испорченными. У меня сложились теплые отношения с моими десятиклассниками, но я понимал, что не смогу подготовить их к выпускному экзамену (у них потом в аттестате поставили прочерк). Лучшие из них стремились вырваться в город, а остальные прямо говорили мне: «ак на що нам английский, в навозе-то ковыряться»! Мне было жалко этих ребят. Я пробовал рассказывать им об Англии, английской литературе, предложил провести для старшеклассников лекцию о Битлах с прослушиванием их песен, которых я привез немало вместе со своим верным «Дельфином», но руководство школы не разрешило эту лекцию, вот дикость! Узнав из моих рассказов, что Джон Булль – это прозвище англичан, они стали так звать меня: вон Джон Булль идет, кричали они, завидев меня на улице.

Неожиданно вопрос питания приобрел особую остроту. Прижимистая Анастасия Парамоновна явно не баловала меня разносолами, в основном она варила в чугунке на печке нарезанную половинками картошку, при этом никогда не снимала накипь и так ставила мне на стол чугунок с облепленной накипью картошкой, а меня при виде этого тошнило. Чтобы хоть как-то разнообразить свой стол, я стал покупать у соседки один раз в неделю трехлитровую банку молока, но потом она сказала, что им самим не хватает. В селе была столовая, но уроки заканчивались поздно, и я туда уже не попадал. По той же причине я не мог покупать хлеб в магазине. Асфальта на дороге не было, и с приходом осенних дождей нашу «дорогу жизни», соединяющую Городище с Байкаловом, так развезло, что хлеб везли на тракторе двое суток, и он зачерствел! В такое время мы были полностью отрезаны от внешнего мира. Отчасти меня спасали молодые учительницы, которые жили в большом бревенчатом доме напротив школы. В том году их сразу приехало пять человек, и их всех поселили в дом бывшего директора школы Ситаша. Им было скучно в деревне, особенно в выходные, мне тоже было скучно, и вот мы с моим другом «Дельфином» стали ходить к ним в гости. В Городище я впервые увидел свою будущую жену: она пела песню «Ромашки спрятались, поникли лютики…» в колхозном клубе, который потом сгорел. Это был единственный очаг культуры, и когда его не стало, народ совсем одичал. Даже церкви не было в таком большом селе, ни в одном доме я не видел икон. Однажды осенью к Анастасии Парамоновне зашел в гости ее сын, механизатор. По обыкновению он был пьян. Он заглянул ко мне в комнату и увидел на этажерке с книгами старообрядческую икону Святого Николая Чудотворца. При виде такого «бесстыдства» этот пролетарий впал в «праведный» гнев и бросился на меня с кулаками. Мы подрались, и его мать потом зашивала мне рубашку. Отдельно хочется сказать о праздниках в советской деревне. От беспросветности люди там предавались пьянству, особенно мужчины. Мой друг работал учителем в большом селе Чернево недалеко от Городища. Он мне рассказывал, что после уборочной комбайнеры получали большую зарплату с премией за работу без выходных от темна до темна. Деньги выдавали поздней осенью. Один комбайнер, получив такую зарплату, приехал к магазину на санях, загрузил сани водкой и потом пил, пока не умер! У нас было не лучше. В праздник 7 ноября я решил пойти в гости к девочкам. Только вышел за ворота, смотрю, у плетня через дорогу прямо в грязи сидит мужик, силится встать, но не может. Уже находясь у девочек, я глянул в окно и увидел такую сцену: мимо школы по всей ширине дороги идет подвыпившая компания и во все горло поет песни, вдруг один певец выпадает из ряда и плашмя падает в грязь. Песенники поднимают своего товарища, и я вижу черное лицо, как у негра, а компания волочет его дальше. Вот вам и «путь к коммунизму»!

Школьный комсорг Люба пригласила молодых учителей к себе в гости на День учителя, который праздновался в первое воскресенье октября. Ее муж, охотник, подстрелил утку, и Люба хотела нас угостить. У них был добротный бревенчатый дом с высоким крыльцом и большой хозяйственный двор, чувствовалось, что хозяйство крепкое. Гостей собралось человек десять. В гостиной бегал хозяйский сын Алешка трех лет от роду. Он еще коверкал слова, но матерные слова произносил твердо. Родители не обращали на это никакого внимания. Я понял, что матерный язык в деревне – это просто норма речи. На столе стояла тарелка с обещанной уткой размером с два кулака, остальное пространство стола украшали бутылки водки. Выпив изрядно, я пошел танцевать, чтобы прогнать хмель. Пока я танцевал, местные девушки то и дело подносили мне стакан водки и давали запить пивом, которое черпали ковшиком из 500-литровой дубовой бочки, стоявшей тут же. От такой слоновьей дозы водки с пивом вместо закуски я к концу вечера сильно захмелел и собрался уходить домой. Девушки предлагали проводить меня, но я гордо отказался, а зря. Пройдя пару кварталов в правильном направлении, я увидел посреди дороги огромную лужу от плетня слева до плетня справа, так что обойти было нельзя. Естественно, на мне были резиновые сапоги – без этой обуви в деревне лучше не выходить за порог. Я попытался пройти прямо по луже, но поскользнулся и упал. Пытаясь встать, я снова упал. Наутро в понедельник я проснулся с жуткого похмелья и стал собираться в школу. Свои брюки я обнаружил стоящими в углу. 19 ноября завуч вызвала меня прямо с урока и протянула телеграмму: Борзову Саше. Умер Валерий, Похороны 21го. Бабушка. Я стоял пораженный громом и отказывался верить, только сказал, что должен срочно ехать в Свердловск. Ближайшим автобусом я приехал в Ирбит, взял билет на поезд Устье-Аха – Свердловск и пошел в вокзальный буфет. Едва я вошел, как сразу увидел у стойки Валеру Прядеина из нашей троицы. Сомнений больше не было. Не сговариваясь, мы взяли бутылку коньяка и тут же выпили. Слова были излишни. Потом мы пили всю ночь в поезде, а утром поехали по адресу нашего друга, все еще стараясь гнать от себя очевидное, но там во дворе уже стоял гроб. После похорон все его друзья поехали в ресторан гостиницы Свердловск напротив вокзала. Пили только водку в больших количествах, и в первый раз в жизни я совершенно не пьянел, как будто пил воду! Вернее, это было отложенное опьянение из-за шока.

Мы с Александрой Ивановной не раз говорили о том, что произошло тогда. Она рассказала, что Валера был освобожден от распределения, как единственный кормилец. Он искал и уже нашел хорошую работу переводчиком в НИИТЯЖМАШе Уралмашзавода. Пока шло оформление, Валера не хотел сидеть дома без дела, да и деньги были нужны, поэтому он работал грузчиком на овощной базе. Однажды он пришел домой и сказал, что плохо себя чувствует, сразу лег. Ночью у него поднялась температура за сорок градусов, и бабушка вызвала скорую. Валеру увезли в больницу, где поставили диагноз: двустороннее воспаление легких. Полное переливание крови делать было нельзя из-за высокой температуры, поэтому сделали частичное. Наступило временное улучшение, Валера встал и с помощью бабушки подошел к окну. Выпал первый снег и накрыл все чистым белым покрывалом. Валера вздохнул и сказал: как не хочется умирать! Вечером у него резко подскочила температура, и его не стало.

Странная смерть – молодой здоровый парень скоропостижно скончался за два дня! Позже племянница Александры Ивановны, медик, рассказывала ей, что в Свердловске собирали медиков и, предупредив, что это секретная информация, сообщили, будто на одном из заводов, производящих химическое оружие, произошел выброс в атмосферу ОВ, в это время в больницах было отмечено много смертей молодых людей с очень похожими симптомами. Не могу ничего утверждать, но эта версия вполне правдоподобна. В сети нашел только следующую информацию: «В 1979 году в Институте микробиологии и вирусологии Свердловска произошeл выброс в атмосферу спор сибирской язвы. Согласно независимым источникам, был заражeн регион в радиусе 3 километров, и погибли несколько сот человек. Советское правительство отрицало факт катастрофы. Первые подробности о ней стали известны лишь в 1990-х годах. ("Секретные материалы", № 13, июнь 2005 г., страницы 4-5)». В это время мы были в Индии, но я помню, что по возвращении слышал разговоры, будто в Свердловск позвонили из «Голоса Америки» и попросили прокомментировать, а им, якобы, ответили: язва-то сибирская, вот вы в Сибирь и звоните. Весь мир знает, что 26 апреля 1986 года из-за аварии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС подверглась радиоактивному заражению территория в 28,200 квадратных километров на Украине, в Белоруссии и России. Но только теперь общественности стало известно, что еще 9 сентября 1957 года в закрытом городе «Челябинск-40» (сегодня Озерск) на химическом предприятии по переработке отработанного ядерного топлива «Маяк» вышла из строя система охлаждения, и это привело к взрыву, в результате которого в атмосферу было выброшено около 80 тонн ядерных отходов. Радиоактивные вещества рассеялись на территории в 23,000 квадратных километров. В Свердловской области наибольшему загрязнению подверглись Каменский, Богдановичский и Камышловский районы. Точное количество жертв установить невозможно, но о степени безответственности власти говорит хотя бы такой факт: в ликвидации аварии на ПО «Маяк» в 1957 году участвовали около 2 тысяч беременных (!) женщин. Специалисты не зря считают, что дозы тут сопоставимы со средними нормами облучения для лиц, выживших после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки! Радиационный фон в округе превышен в 400 раз, а есть помещения, где концентрат дает радиоактивность в 17 тысяч микрорентген в час⁸. В местном озере Карачай, ставшим мертвым, годовую дозу облучения можно получить за один час! Эта информация была засекречена советской властью. Мы жили рядом (ведь Челябинск – это южный Урал) и ничего об этом не знали! Между тем, люди там продолжают умирать и рожать уродов, а государство не выделяет денег на их переселение в другие районы! Под Красноуфимском в Свердловской области вот уже 60 лет хранится 82 тысячи тонн радиоактивного тория, который уже в таком состоянии, что его нельзя трогать, остается хранить и ждать катастрофы! А в 1954 году во время военных учений на Тоцком полигоне государство послало 45 тысяч советских военнослужащих прямо в эпицентр атомного взрыва, чтобы изучить его воздействие на людей! Вспоминается популярная пионерская песня: «Эх, хорошо в стране Советской жить!»

Приехав домой на Новый 1972-й год, я поведал родителям о своей жизни в Городище и сказал, что не вернусь туда. Папа стал меня уговаривать: сынок, ты обещал, надо дотерпеть, уже немного осталось, а вот если он тебя не отпустит, ну тогда я надену свои награды и сам пойду биться за тебя. Я согласился, папа проводил меня до Уктуса и посадил в самолет. Второе полугодие я помню смутно, видимо, пропала новизна. Зато я хорошо помню, как мы отмечали день рождения моего друга Саши Занина у его родителей в Байкалово, а наутро автобусы не ходили из-за сильного мороза, и я пошел в Городище пешком, а это двадцать пять километров по дороге в открытом поле! На ногах у меня были шерстяные носки и войлочные туфли сиреневого цвета с молнией сверху, которые в народе назывались «прощай молодость». Стояла ясная морозная погода, и я впервые в жизни увидел «варежки» вокруг солнца (реже можно наблюдать полный ореол или гало и даже три солнца одновременно, что означает дальнейшее понижение температуры). Хорошо, что я с похмелья пошел не в ту сторону и вышел на какую-то окружную дорогу, по которой совершенно случайно в праздник шел самосвал в сторону Городища, он и довез меня до самой школы. В другой раз весной я просто гулял по дороге между Городищем и соседней деревней, когда оказался на открытой местности в центре мощной грозы: я стою на дороге, кругом поле, ни деревьев, ни столбов (я – самый высокий предмет), а вокруг меня со всех сторон полыхают молнии! Лучшее, что я мог сделать – это просто лечь на землю, но я стоял и смотрел, как в соседней деревне метрах в двухстах впереди меня от молнии загорелся стог сена. Не знаю, как я остался жив. Видно, еще не пришло мне время умирать!

Как я обманул государство

На майские праздники я красил забор перед школой. Стояла прекрасная солнечная погода, я предвкушал скорый отъезд, и душа моя пела – прощайте, деревянные тротуары! Вдруг к воротам школы подъезжают синие «Жигули», из них выходит молодой парень и спрашивает, как найти учителя английского языка. Оказалось, что он работает в соседней деревне учителем физкультуры, но мечтает стать учителем истории. Он целый год готовился к вступительным экзаменам на вечернее отделение исторического факультета Тюменского университета. За другие предметы он спокоен, а вот билеты по английскому выучить не успел. Прекрасно, говорю, но чем я могу помочь? Я не смогу вас подготовить, да и времени слишком мало. Он говорит: а вы за меня сдайте английский. Как это? Ну а что, давайте, я вашу фотографию наклею в зачетку, и все. А вообще, и наклеивать ничего не надо, мы с вами похожи. Не знаю, как я согласился на эту авантюру. Он обещал заехать за мной в день экзамена и отвезти в Тюмень.

Путь не близкий, поэтому мы выехали рано утром. С ним вместе увязалось в город еще двое учителей за покупками. По дороге он начал заметно нервничать, а я, наоборот, был совершенно спокоен. Перед университетом мы поменялись пиджаками, чтобы я больше походил на него. Он меня напутствовал: смотри, мне пятерки не надо, а четверка в самый раз. Я сказал, что постараюсь. Мной овладел азарт игрока. Подойдя к аудитории, я увидел несколько несчастных замученных абитуриентов, которые жались к стенкам, Ну что, говорю, может, я вперед пойду, и они с радостью согласились. Войдя, я увидел справа классную доску, а слева три ряда столов и перед ними стол экзаменаторов, за которым сидели три человека. Часть столов была занята готовящимися к ответу абитуриентами. Я подал зачетку, взял билет и сел на свободное место как можно дальше от стола экзаменаторов. Быстро прочитал слишком легкие для меня задания и стал думать, как мне при чтении текста, ответе на вопросы и рассказе о себе не выдать слишком хорошее произношение. И нельзя отвечать сразу, нужно тянуть время. Раздумывая об этом, я поймал на себе пристальный взгляд экзаменатора. Он взял «мою» зачетку и смотрел то на меня, то на фотографию. У меня все внутри похолодело, я представил, как меня с позором за руки и за ноги выбрасывают из аудитории, и все показывают на меня пальцем. Чтобы не выдать волнение, я наклонился над заданием.

Во время ответа я старался коверкать мой любимый английский, но не сильно, чтобы не переиграть. В конце экзаменаторы спросили, откуда я так хорошо знаю иностранный язык. Мой знакомый специально проинструктировал меня на этот случай: скажи, что твой дядя, моряк дальнего плавания, занимался с тобой английским. Я так и сказал. Тут они стали шептаться, и я слышу единодушное «пять». Они пожали мне руку, сказали, что мой ответ самый лучший за все время, пожелали успешно сдать все экзамены, и они будут рады видеть меня на кафедре английского языка. Выйдя из аудитории, я не сразу нашел своего знакомого – он прятался в соседнем коридоре. Я сказал ему: подвел тебя, извини. Белыми губами он прошептал: что, провалил? Да нет, сдал на пять, но тебе же надо было четыре. Тут радости не было предела! Он только нахмурился, когда я сказал, что его ждут, не дождутся на кафедре английского языка: а что же делать, ведь они меня сразу расколют? Я говорю: раньше надо было думать, да ладно, не дрейфь, скажи, что английский ты уже выучил, а теперь хочешь изучать немецкий. В порыве благодарности бедняга обещал купить мне в центральном универмаге все, что я пожелаю, в пределах его возможностей. Я выбрал брелок для ключей из моржовой кости, в виде звездочета с петухом под мышкой. Этот талисман я потом подарил своей девушке, будущей жене. По пути домой «триумфатор» не удержался и рассказал обо всем коллегам, а они говорят: что же ты его не угощаешь? Отчего же не выпить на халяву, подумали они. Мы как раз проезжали через лес, он загнал машину на поляну, открыл багажник и устроил для нас пир с сухим вином «Алиготе». Потом он настоял, чтобы мы заехали к его родителям, а там уже был накрыт стол с брагой. Домой я приехал еле живой. Вытаскивая меня из машины, он на прощанье обнял меня и сунул под мышки две бутылки белого сухого вина «Ркацители». На следующее утро, когда протрезвел, я подумал, а ведь я мог встретить на экзамене Веру, Бог миловал!

По окончании учебного года я приехал в РОНО за обещанным освобождением. Павел Михайлович, само радушие, объяснил мне, что отпустить меня никак не может: понимаешь, никто не хочет ехать в деревню, детей жалко! Всем сердцем сочувствуя детям, я напомнил ему о данном честном слове коммуниста, но заведующий уже чувствовал себя борцом за правое дело, и никакие доводы на него не действовали. Тогда я сообщил ему, что в школе работать все равно не буду, а на него подам в суд. Насчет суда я, конечно, блефовал, но что было делать? Мать моего приятеля работала народным судьей в Свердловске. Выслушав меня, она сказала, что по закону я должен отработать три года, и у меня нет шансов выиграть дело в суде, а впрочем, народный судья в Байкалове ее приятельница, и может быть она чем-нибудь поможет. Она написала письмо приятельнице, упирая на то, что работодатель не создал мне нормальные условия питания, в результате у меня начальная стадия язвы желудка с возможной потерей трудоспособности, запечатала в конверт и отдала мне. С этим письмом я помчался на кукурузнике обратно. Надо же такому случиться, что в этот самый день в Байкалово из Свердловска прилетел будущий учитель физики тоже с направлением в Байкаловскую школу, но его место оказалось занято. Моя ситуация повторялась во всех деталях, только со сдвигом на год! Мы познакомились перед дверью заведующего, который только что послал физика в… Городище! Теперь я уверен, что по крайней мере, в Свердловской области существовала такая практика, когда при распределении ОблОНО и РОНО завлекали молодых специалистов в школы райцентров с приличными условиями жизни и работы, а потом под благовидным предлогом, что место занято, их переправляли в самые неблагополучные районы, откуда все бегут, поэтому там большая текучка, а молодой специалист, имея на руках направление, не может просто так отказаться, ведь государство затратило на него средства, и он обязан отработать. Это типичное отношение Советских бюрократов к реальной жизни – вместо того, чтобы решать проблему в корне, они лакируют снаружи, чтобы проблему не было видно! Я подробно рассказал физику, что его ждет, и посоветовал все-таки сесть на автобус и самому проверить. Он так и сделал, а я остановился в Доме колхозника напротив РОНО. Вернувшись на следующий день, физик сказал: меня туда пулеметом не загонишь! Оказалось, что ему предложили мою комнату у Анастасии Парамоновны, то есть, они там думали, что я уже не вернусь. Мы пошли с ним вдвоем и обложили кабинет завРОНО – то физик зайдет, то я, потрясая письмом в суд. Здесь мне дважды повезло: во-первых, народная судья Байкалово оказалась в отпуске, а заведующий не мог знать, что в письме, а во-вторых, на его неоднократные звонки в Свердловский ОблОНО никто не отвечал. В конце концов, он сдался: ладно, езжай в Свердловск и ищи работу, а трудовую я тебе пришлю после начала учебного года, если я ее тебе сейчас отдам, то мне больше не дадут учителей, скажут: ты же сам их отпускаешь. Я снова ему поверил, но на сей раз он не обманул и выслал мне трудовую книжку сразу после начала учебного года.

В тот год в европейской части России стояла невыносимая жара. «Последний дождь прошел в апреле, — вспоминает жительница подмосковных Люберец Светлана. — И вот в начале августа в Шатуре вспыхнули торфяники». Очень быстро огонь перекинулся на все, что находилось вокруг торфяников: горели дома, сельскохозяйственные и промышленные предприятия, деревни и поселки. Из-за пожаров дым над Москвой был настолько плотный, что не видно было противоположного берега Москвы-реки. В Горьковской области площадь территории, охваченной огнем, в 18 раз превышала подмосковную, однако руководство страны в первую очередь спасало столицу. К Шатуре начали стягивать армию — всего около 24 тысяч человек. Кроме этого, власти мобилизовали около 30 тысяч добровольцев. Торфяники разбили на несколько квадратов и ввели туда девять специально мобилизованных трубопроводных бригад, вода подавалась беспрерывно. Всем водителям цементовозов было дано указание: если они наткнутся на очаг огня, заливать его цементом». Несмотря на все эти меры, пожар под Москвой удалось потушить только к началу осени. Когда подвели итоги, оказалось, что в огне погибли 104 человека, 19 подмосковных деревень полностью сгорели. Советские граждане знали, что в то лето было много пожаров, но о масштабах не догадывались: в газетах об этом не писали, информация передавалась по сарафанному радио, например, ходил слух, что несколько солдат, которые тушили огонь, провалились в горящие торфяники, другие утверждали, что провалился целый состав с солдатами. В том же году на юге страны разразилась эпидемия холеры. Болезнь распространилась в половине регионов страны, а в Казани, Крыму и Астраханской области власти даже ввели карантин. В ноябре 1972 г. Калининградская область и сам Калининград подверглись воздействию почти ураганных ветров с ливнями, а в Сибири и на Дальнем востоке кое-где выпало по две-три месячных нормы осадков и случилось много наводнений. В условиях, когда Москва полностью окутана едким дымом, ходят слухи, что люди проваливаются под землю, свирепствует холера, ураганы и наводнения, обыватели всерьез решили, что вот-вот наступит конец света. Но такие аномальные погодные условия случались и раньше, например, в 1936 году, потом в 1972 и в 2010. Таким образом, можно утверждать, что метеорологические аномалии возникают на Земле регулярно с периодичностью примерно 35 лет, и людям следует готовиться к этому, чтобы уменьшить количество жертв.

30 сентября 1972 года я был принят на работу в бюро переводов НИИТЯЖМАШа Уралмашзавода – на Валерино место. Здесь я встретил старых знакомых с иняза: переводчиков с немецкого Витю Ромакера и Володю Поротникова и переводчика с французского Толю Судницына. Начальник бюро Наталья Николаевна Маркова была, как тогда говорили, из «шанхайцев», то есть, детей эмигрантов, осевших на востоке, в основном в Харбине и Шанхае, которые после войны решили вернуться на родину. Многие имели высшее образование. Одним из выдающихся представителей этой волны иммиграции является Олег Лундстрем и его джаз-оркестр. Причиной отъезда было то, что после войны политическая ситуация в Китае обострилась, здесь шла борьба за самоопределение, отторжение всего иностранного. Но советская родина-мать встретила своих блудных сынов неласково. Власть с подозрением относилась к этим людям, считала их шпионами, многие были расстреляны, все были посажены в тюрьму. После 1947 года их уже не расстреливали и стали выпускать из тюрем. Иностранные дипломы не признавались, и им пришлось учиться заново, чтобы получить советский диплом. Все они очень бедствовали, но те, кто выжил, отличались удивительной цепкостью и интеллектом. В молодости Наталья Николаевна была красивой женщиной. В пятьдесят лет, когда я ее впервые увидел, она все еще была привлекательна. Сильный характер помог ей выжить и добиться положения в обществе, только иногда во время застолья она позволяла себе немного расслабиться и крепко выпить, не пьянея.

После войны Свердловск превратился в один из крупнейших промышленных и культурных центров страны. Здесь находилось более сотни промышленных предприятий, среди них самые крупные Уралмаш, Электротяжмаш, Химмаш, Верхисетский металлургический завод (ВИЗ), не считая оборонных предприятий. В 70-е годы назрела необходимость модернизации устаревшего оборудования, ведь многие станки были еще трофейные немецкие, но передовая технология находилась на Западе. Пришлось закрытый город Свердловск открыть для иностранных специалистов. Я как раз начинал свою работу переводчиком в это время. Уралмаш производил много оборудования на экспорт – это в первую очередь горное оборудование (шагающие экскаваторы, буровые установки, дробилки, коксовые печи) и прокатное оборудование (машины непрерывной разливки стали для Японии, рольганги и т. д.), оборудование для атомных электростанций Ловииса в Финляндии и Козлодуй в Болгарии. У нас было много работы по переводу чертежей, инструкций, проспектов. Я с увлечением осваивал новые понятия и английские термины по машиноведению, технологии производства и т. д. В процессе работы я освоил технический английский язык, патентное дело и машинопись (компьютерами мы еще не пользовались).