Во глубине сибирских руд

Летом 1976 года на завод пришла телеграмма из Москвы с указанием отправить меня… в Сибирь! Речь шла о командировке по линии «Проммашэкспорта» для работы переводчиком с иностранными специалистами. Для всех это было полной неожиданностью. Оказалось, что отдел кадров завода обязан подавать сведения о составе своих сотрудников в головную организацию, то есть, в «Проммашэкспорт», а те отбирают сотрудников для командировки за границу. СССР построил в Индии уменьшенную копию «Уралмаша», и теперь нужны были специалисты для обучения местных кадров. Особенно нужен был переводчик со знанием тематики нашего завода: шагающие экскаваторы, буровые установки и т. д. Выбрали меня как молодого перспективного специалиста, но поскольку я еще не имел опыта устного перевода, мне предлагалось сначала потренироваться, работая с индийцами дома. Я думаю, что подошел им по всем критериям: хорошее качество переводов плюс общественная работа. Естественно, завод не мог отказать, и в августе 1976 я приступил к работе. Для меня это была первая командировка в жизни. Я ехал поездом до Кемерово, а потом автобусом до Междуреченска, где находится Красногорский угольный разрез, место моей работы.

Здесь очень красивые места – Горная Шория, покрытые непроходимой тайгой отроги Кузнецкого Алатау с чистыми реками и глубокими оврагами, которые здесь называют распадами. В распадах сверкает зеркало озер, богатых рыбой, а в тайге повсюду попадаются могучие кедры. Я видел эти места осенью, когда в воздухе появляется хрустальная свежесть, а тайга поражает многообразием красок от увядающих листьев. Междуреченск – молодой город, мой ровесник. Его называют угольной столицей Кузбасса, он относится к Томусинскому району (город построен у впадения реки Уса в Томь). Здесь находятся разведанные запасы в миллиарды тонн высококачественного коксующегося угля, причем настолько близко от поверхности земли, что частично можно добывать открытым способом, поэтому с одной стороны реки расположены шахты, а с другой стороны – открытые карьеры или «разрезы». Здесь находится крупнейшая в Европе шахта Распадская. В Красногорском разрезе, где слой угля составлял всего несколько метров, огромные шагающие экскаваторы «вскрывали пласт», то есть, снимали верхний слой земли до угля и складывали эту землю («вскрышу») в отвалы сбоку для того, чтобы после выработки пласта вернуть вскрышу на место и посадить сверху деревья, это называется рекультивация. Сам уголь в забое выбирали небольшие карьерные экскаваторы с прямой или обратной лопатой и грузили в самосвалы.

Шагающий экскаватор или, по-английски, драглайн – это трехэтажный дом с машинным залом, кабиной машиниста и стрелой для ковша длиной 90 метров. «Уралмаш» выпускал шагающие экскаваторы ЭШ-15/90, что означает «экскаватор шагающий с объемом ковша 15 м³ и длиной стрелы 90 метров». Для наглядности, в ковш легко помещался легковой автомобиль. Такой машиной управляет бригада из четырех человек во главе с машинистом или, по-английски, оператором, который пользуется очень большим уважением и получает высокую зарплату. Драглайн собирают на месте. Он весит две тысячи тонн, и перемещение машины на новое место представляет большую проблему. Шагающий механизм был предложен как альтернатива гусеничному ходу, он более надежен и позволяет снизить нагрузку на грунт. В основании драглайна есть опорная плита, которой он опирается на грунт и производит вскрышу на расстояние до 90 метров. Если надо переместиться, то специальные опорные башмаки или лыжи (по одному с каждой стороны) с помощью гидроцилиндров приподнимаются над грунтом и перемешаются вперед, затем корпус драглайна поднимается, опираясь на башмаки, и перемещается вперед, делая «шаг», как если бы человек в сидячем положении, опираясь на руки, перебрасывал тело вперед. Стрела должна была многократно выдерживать вес ковша с грузом и в то же время быть достаточно легкой, иначе она просто отломится. Кроме того, из-за больших нагрузок в металле стрелы возникают трещины, и нужно их вовремя заметить, то есть, требуется осмотр. Американцы и наши занимались этими проблемами параллельно, но пришли к разным решениям. Наши придумали так называемую вантовую конструкцию стрелы, что придавало ей легкость, но затрудняло контроль трещин. Американцы посмотрели и сказали: это шедевр инженерной мысли, но мы пойдем другим путем. Они придумали дельтообразную трубчатую конструкцию, заполненную газом, утечка газа улавливалась специальными датчиками в кабине, сигнализируя о наличии трещины. Я должен был переводить устно и письменно все, что касалось обучения индийских специалистов работе на наших «динозаврах».

В приемной Красногорского разреза мне сказали, что иностранцы ждут меня в соседней комнате, я вошел и растерялся: предо мной стояли шесть очень смуглых мужчин разной комплекции и роста, но для меня они все были на одно лицо! Они буквально набросились на меня и затормошили, оказалось, что программа обучения есть только на русском языке, и они даже еще не знают, что им будут преподавать. Кроме того, планировались три отдельных программы – для электриков, механиков и операторов, причем все они должны были вестись с разными преподавателями и в разных местах одновременно! Поэтому индийцы прислали двух электриков, двух механиков и двух операторов. Я сказал, что вряд ли справлюсь с таким заданием один, и руководство бросилось звонить в Москву, а мы с индийцами поехали в гостиницу переводить программы.

Пока готовили второго переводчика, преподаватели читали вводный курс для всех. Потом приехал мне на помощь Володя Закржевский из Ленинграда, он только что закончил ВУЗ по специальности «механик», но в переводе был не силен. Как позже выяснилось, ответственный за эту программу чиновник в «Проммашэкспорте» просто не догадался, что для трех разных программ нужно три переводчика, он прислал еще одного, но смета уже была утверждена, и дополнительных денег ему бы никто не дал. Тогда он разделил мою зарплату между нами двумя. Когда мы с Володей это поняли и дозвонились до чиновника, он сказал, что если мы будем «выступать», то о загранкомандировках можем забыть (Володю планировали послать в Иран). Нужно было выкручиваться: я взял самый сложный материал – электрику, а Володе отдал механику с тем, чтобы он иногда помогал операторам. Все письменные материалы (схемы, инструкции, лекции) переводил я. Руководство считало меня старшим переводчиком и по всем вопросам обращалось ко мне. Для Междуреченска иностранные специалисты были редкостью, поэтому нас поселили в самой лучшей гостинице, и все бытовые вопросы и питание руководство разреза взяло на себя. В той же гостинице жил еще один иностранец – мистер Чендлер из американской компании «Электрохол». Его фирма хотела продать несколько своих мощных самосвалов и в качестве рекламы прислала один такой самосвал для испытаний с таким условием: если после испытаний наши решат закупить партию самосвалов, то этот им достанется бесплатно, а если нет, то наши должны за свой счет отправить его обратно. Мистер Чендлер должен был следить за правильностью эксплуатации своего оборудования, но поскольку фирма сама прислала его, то переводчика у него не было, а русского он не знал вообще, поэтому он стремился при любой возможности передавать руководству свои замечания и претензии, включая бытовые, через меня. Он много рассказывал мне о своей машине и даже пригласил посмотреть. Я уже привык к гигантизму шагающих экскаваторов, но этот самосвал оказался настоящим великаном, я такого никогда не видел: стоя рядом, я доставал головой лишь до середины колеса. Уходя, я обратил внимание, что из заднего моста торчит голова человека: оказывается, в заднем мосте был люк для обслуживания, в котором легко помещался человек! В бытовом плане мистер Чендлер чувствовал себя очень одиноким, он показывал мне фотографии своей любимой женщины в Америке и жаловался, что не может так долго обходиться без женщины. Я передал его просьбу руководству, и вот однажды в субботу утром мне позвонил портье и сказал, что нужно сообщить мистеру Чендлеру, что к нему пришла девушка. Мистер Чендлер спустился и быстро вернулся. Он мне объяснил, что эта девушка баскетбольного роста с мощной фигурой. «Она же меня задавит!» - сокрушался он. Больше таких просьб он не высказывал.

Так мы трудились два с половиной месяца и все очень сдружились. В последнюю неделю занятий было мало, и советские специалисты, участвовавшие в программе, стали приглашать своих индийских коллег в гости, естественно, с переводчиком. Поскольку таких приглашений на каждый день выпадало не по одному, то мы с Володей ходили в гости каждый вечер, как на работу. Надо отдать должное, сибиряки – народ очень гостеприимный и хлебосольный, они и на работу злы и гулять горазды. Тогда юмористы шутили, что в магазинах нет ничего, зато дома в холодильниках есть все – как раз на такой случай, поэтому в каждой квартире нас ждал стол, обильно уставленный выпивкой и закуской. Мои индийцы, которые вообще не пьют, были в шоке. Они сразу ставили стаканы вверх дном для верности. Тогда хозяева обращались ко мне: ну, ты-то русский? Когда я отвечал утвердительно, мне тут же наливали. Я пробовал объяснить, что я на работе, но за праздничным столом это звучало неубедительно. Первый тост предоставлялся гостям, и мистер Мурти говорил о дружбе наших народов, а я переводил. После тоста все выпивали, и я, естественно, брался за вилку, чтобы закусить. В это время хозяин просил всем налить и говорил ответный тост, а я переводил. Дальше весь цикл повторялся многократно, и в конце вечера у меня хватало сил только для того, чтобы не упасть по дороге в гостиницу. Попрощавшись и закрыв дверь в номер индийцев, я открывал дверь соседнего номера и падал на пороге.

Так продолжалось неделю, после чего руководство Красногорского разреза объявило официальный прощальный вечер в охотничьем домике в тайге. На следующий день индийцы должны были уезжать домой. Прибыл переводчик из Кемерово Федор Иванович Ярославцев, между прочим, тоже из бывших шанхайцев. Я его очень ждал, сказал, что больше не могу без содрогания смотреть на спиртное, и что за официальным столом придется переводить ему. Он сказал: нет, моя работа начнется завтра, а сегодняшний вечер ты должен работать, как хочешь! Меня посадили во главе огромного стола по правую руку от директора Красногорского разреза, настоящего сибирского богатыря. Рядом со мной сидели по порядку все индийские специалисты, где-то за ними затерялись Володя и Федор Иванович, которым, в отличие от меня, предстояло быть просто гостями, и еще дальше все специалисты, принимавшие участие в программе, человек пятьдесят. Директор, хотя и пожилой, но еще сильный мужчина, сказал, чтобы ему налили полный стакан (150 грамм) водки доверху, чтобы был полон, как ковш шагающего экскаватора, он пьет только один раз, но по полной. Потом он произнес тост, а я переводил, все время думая, как я сейчас перед всеми опозорюсь, ведь я даже не мог смотреть на этот стакан! Чтобы не халтурить откровенно на глазах у всех, я пригубил из своего стакана, и успел закусить, прежде, чем мистер Мурти взял слово. Дальше так и пошло: звучали тосты, я переводил, все выпивали по полной, а я половинил. Всю мою алкогольную хворь как рукой сняло, и к концу вечера я оказался самым трезвым из всех гостей, кроме индийцев, разумеется. После официальной части люди вышли из-за стола и пошло свободное общение. Многие хотели поговорить с индийцами, но Володя уже был не в форме, так что опять отдувался я. Перед отъездом кто-то все-таки сумел напоить моих индийцев, и в автобус их заносили (много ли им надо?). В автобусе главный инженер оглядел всех хозяйским глазом – никого не потеряли? – а потом достал из-за пазухи бутылку водки и провозгласил: на посошок! Это было достойное завершение моей сибирской командировки! За хорошую работу руководство наградило меня грамотой и премией.

В ноябре 1976 года мне исполнилось 28 лет, после чего я выбывал из комсомольского возраста. Еще год назад парторг отдела сказал мне, что отделу выделена одна квота, и предлагал мне подать заявление в партию. Я сказал, что еще не готов, надеясь, что этим дело и кончится. Но через год он снова насел на меня, говоря, что я – единственная подходящая кандидатура, и если я откажусь, то подведу отдел. В партию я вступать не хотел. Эти члены партии были у меня перед глазами, и моральный облик многих был сомнителен. Я знал о собраниях комсомольского актива – этих будущих партийных функционеров – с выездом на какую-нибудь турбазу с девочками и попойками. Это я знал из их собственных хвастливых рассказов. Цинизм и безверие в обществе нарастали, и никакая советская демагогия уже не могла привить людям веру в коммунистическую идею. Я тоже чувствовал фальшь; я работал не покладая рук, вел общественную работу, вкалывал в колхозах, а когда доходило дело до жилья или других материальных благ, то в очереди перед собой я почему-то всегда видел спину «более достойного» кандидата. Эта партия предала моего отца, тем самым санкционировав его отправку в ГУЛАГ на верную смерть по ложному обвинению. Наиболее активные и не обремененные принципами люди смекнули, что членство в партии является обязательным условием карьерного роста.

Но у парторга нашлись помощники с той стороны, откуда я не ждал: мой отец и брат (без пяти минут кандидат философских наук) стали убеждать меня, что я должен согласиться. Думаю, что они искренне желали мне добра, вопрос в том, какого добра. В конце концов, я пошел на такой компромисс: я вступаю в КПСС не для того, чтобы делать карьеру или приобретать привилегии для себя, а чтобы бороться с нарушениями изнутри, потому что снаружи их не взять, у них круговая порука. Порядок приема был такой: сначала тебя принимают только кандидатом на год, якобы, чтобы узнать тебя лучше и убедиться, что ты достоин. После подачи заявления ты должен пройти утверждение на собраниях в отделе и бюро парткома института. Последняя инстанция – это совет ветеранов партии завода. Здесь ветераны обычно задают вопросы о политической ситуации в мире, кто возглавляет компартию в какой стране и так далее. Меня должны были принимать в январе 1977 года. Я готовился, читал газеты, переживал, как перед экзаменом. Вот я стою перед дверью, сейчас моя очередь. Выходит тот парень, что заходил передо мной, и, потирая руки, обращается ко мне: сейчас хлебные карточки получим! Я сначала даже не понял, что это он так называет партбилет! Меня эти слова как будто ошпарили, но идти назад было поздно. Так я вступал в КПСС. В то время в народе ходил такой анекдот: Абрам приходит домой и говорит: Сара, я в партию вступил. Сара отвечает: Ну, Абрам, вечно ты куда-нибудь вступаешь, то в дерьмо, то в партию. В советский кинопрокат вышли новые фильмы «Служебный роман» и «По семейным обстоятельствам».