Леонид ЧеркасскийЯ рядом с корнем душу успокою
ГЛАВА ВТОРАЯ В Военном Институте языкам учили хорошо, не забывали о страноведении и гуманитарных дисциплинах, поэтому выпускников охотно разбирали высокие организации, прежде всего, разумеется, военное ведомство. Но не только. Молодые офицеры (“вояка из ВИЯКА”) положительно зарекомендовали себя на дипломатическом поприще, в силовых структурах, в прессе. В этом последнем случае их демобилизовывали, или делали вид, что демобилизовывают, но эти случаи вне моей компетенции. Российские имперские замыслы, полагаю, включали иностранные языки в число стратегически значимых компонентов. Впрочем, немало вияковцев, вопреки всякой логики, работы по специальности не находили, армии они были не нужны, и молодые люди меняли профессию; я знавал бывших вияковцев, администраторов кинотеатров, инженеров и даже заместителя директора крупного отеля, но это, пожалуй, ближе к силовым структурам. На пятом курсе мы все чаще задумывались о своем будущем; от нас самих почти ничего не зависело, – за нас решали сильные люди, которые загодя тщательно изучали Личные Дела с целью подбора будущих работников, исходя из критериев национальной допустимости, биографической бесспорности и государственной безопасности. Деловые качества абитуриента, конечно, имели значение и немалое, но как производное от объективных критериев и только в неразрывной связке с ними. Я был молод и не слишком глуп и понимал, что рассчитывать на второе чудо не приходится. В 1951 г. я состоял в КПСС, заканчивал престижный Институт, учился пристойно, проявлял склонность к литературной работе, кое-что опубликовал в “Литературной газете” и в журнале “Смена”. Но всего этого ничтожно мало для успеха еврея, который, оказывается, имманентно представляет собой угрозу государственной безопасности любимой родины. Следовательно, с “критериями” все обстояло архискверно. В процессе отбора мой сокурсник и добрый приятель Всеволод Овчинников, будущий писатель и журналист, еще до сдачи государственных экзаменов, был зачислен в штат газеты “Правда”, главный партийный орган страны, где мечтали работать многие юные романтики. Сева ходил среди нас беззаботным инфантом. Остальные томились неизвестностью. Вероятно, не он один получил заверения в дружбе, но это широко не рекламировалось и становилось известным позднее. Каждый ушел в себя. Ленинградец Сева Овчинников тоже был романтиком. В “Правду”, между прочим, творческую характеристику на него написал преподаватель китайской литературы Лев Залманович Эйдлин, уже тогда видный китаевед. На меня подобную характеристику он писать не стал бы: она все равно не имела бы “законной силы”, сами понимаете. Оставшееся до выпуска время Сева коротал между Институтом и газетой, где понемногу осваивался с обстановкой. Познакомившись со многими важными персонами и узнав, что “Правде” требуется еще один корреспондент, мой приятель без колебаний порекомендовал меня. Повторяю, Сева был романтиком, я, к несчастью, тоже, поэтому, получив приглашение, я направился по указанному адресу для беседы с самим начальником отдела кадров. Позднее я много раз бывал в здании комбината “Правда” на улице того же названия, что впадает в долгий Ленинградский проспект, но не в редакции “Правды”, а в “Огоньке” и в “Комсомольской правде”, где печатал свои переводы из китайской поэзии. Редакцию “Правды” я посетил единственный раз, и мне тошно вспоминать тот унизительный визит. Но как говорят китайцы: вспоминаю для забвения… Длинные правдинские коридоры были гулки и пусты. По стенам змеились медные трубы, и я живо себе представил: наверняка, это пневмопочта, по ней мчатся важные депеши, и умные люди творят историю. Кабинет невелик, по-большевистски скромен и прохладен, товарищ Шишмарев открыт и радушен, у него слегка усталый вид ответственного за всё коммуниста. Он пожал мне руку и стал расспрашивать о китайском языке, о моих литературных делах. Я с энтузиазмом сообщил старому кадровику о первых публикациях в прессе, но с каждой пройденной фразой мой визави становился все более рассеянным, глаза его стекленели. Опытный иезуит очевидно закончил первичный осмотр посетителя, понял главное и, сделав широкий приглашающий жест, произнес историческую фразу: – Итак, если мы Вам понравимся, а Вы понравитесь нам, будем работать вместе. Вошел помощник, пригласивший меня в фойе, где вручил жуткую по объему анкету для заполнения тут же за столом. Я принялся за работу, а помощник стал кружить надо мною, как ворон, в ожидании окончательной проясненности пятого пункта. Партийное наше родство не возымело действия. Товарищу Шишмареву, конечно, всё и так было ясно, но его деятельность осеняли демократия и порядок. Возможно, моя военная форма тоже требовала чистоты эксперимента. В сущности это и была та БОЛЬШАЯ ЛОЖЬ, которая всегда лежала в основе деятельности партии коммунистов и о которой еще в 1918 г. в ужасе писала Зинаида Гиппиус, вместе с Д.Мережковским пытавшаяся вырваться из большевистского ада. Я быстро добрался до пятого пункта, где был честен и прям, как никогда. Шестого функционер дожидаться не стал и, утратив ко мне интерес, скрылся в кабинете. Заполненную анкету я все-таки ему сдал, он невнимательно поблагодарил и велел звонить. С товарищем Шишмаревым я так и не попрощался и более никогда его не встречал. Через некоторое время я позвонил помощнику главного кадровика и спросил, сохраняя спокойствие, намерены ли они брать меня на работу. – Нет! Что вы! – в его голосе слышалось неподдельное изумление. Я повесил трубку. На душе стало темно и пусто. Одно к одному. Группу офицеров-выпускников, в том числе и меня, в те же дни пригласили в Большое здание Министерства обороны на Арбате, посадили в тихом зале и стали по одному уводить куда-то вглубь помещения к высоким начальникам. Я уже знал, что кое-кого посылают в Китай, другим приготовили должности преподавателей в Суворовском и Нахимовском училищах, а мне веселый полковник предложил на выбор Читу или Благовещенск и для пущей важности пометил эти две точки указкой, как бы объясняя боевое задание. Я выбрал первую точку, так как в Чите у меня были знакомые. Моя мечта рушилась, как карточный домик, меня направляли переводчиком в Забайкальский военный округ. И пусть! Я ни с кем не желал общаться и возненавидел весь мир. Я даже не позвонил милой и славной моей подружке: она окончила медицинский институт и готовилась к отъезду по распределению и личной просьбе на Иссык-Куль – у нее было плохо с легкими, требовалось кумысолечение. Она уехала в великом недоумении. Лишь год спустя, уже в Чите, я стал лихорадочно искать ее, делая запросы в союзное и республиканское Министерства здравоохранения, в ее Институт и в конце концов разыскал, но поздновато: она стала строить свою жизнь по-своему, без моего участия. Благодаря товарищу Шишмареву и его банде, я возненавидел русских, в том числе и Ниночку с Иссык-Куля, от которых мне нечего ждать добра. Я погорячился. Вот даже Всеволод Овчинников совершил гражданский поступок, к счастью, оставшийся для него без нежелательных последствий. Возможно, сам товарищ Шишмарев пожурил неразумное дитя: нельзя, друг мой, быть добреньким к потенциальным врагам, никак нельзя! Сева не внял: все годы мы оставались друзьями, а в конце 80-х вместе заседали в Центральном правлении общества Советско(Российско)-Китайской дружбы. “Правда” выходила без моего участия, тогда мне было больно. А сейчас эту газету я и в руки не возьму, поумнел на целую жизнь.
Два года армейской службы в Чите отмечены тремя главными событиями: моей женитьбой, очередной “невстречей” с органами государственной безопасности и моим гражданским состоянием в связи с реабилитацией невинно осужденных еврейских врачей. Конечно, смерть Сталина тоже была событием неординарным, в тот миг не оцененным в полной мере; она произвела сильное впечатление, за которое впоследствии приходилось краснеть; уход тирана был связан со всем остальным причинно-следственной связью, ибо только его смерть спасла врачей и круто изменила мою жизнь и судьбу молодой моей жены, и всех остальных, евреев и неевреев. Нелли приехала из цветущего Тбилиси с любовью, цитрусовыми и грузинскими винами, названия которых – “Киндзмараули”, “Твиши”, “Тетра” – греют душу и настраивают на возвышенный лад всякого, кто пригубит бокал. Историю нашего знакомства и всё, с ним связанное, я опускаю, это тема для другой поэмы. Я уговорил жениться одновременно со мной моего доброго приятеля Костю Лебедкина, классного радиста, который вообще-то подумывал о женитьбе и имел в Москве кое-кого на примете; сказано-сделано, невеста не заставила себя ждать, и мы сыграли сразу две свадьбы в “большом зале” нашей квартиры, снятой у пожилого мужчины с обманчиво-грубоватой внешностью; его старушка-жена когда-то училась на Бестужевских курсах и донашивала брюссельские кружева. Каким ветров занесло ее из Петербурга в забайкальские степи? Неведомо. Мы с Костей служили в части, входящей на правах автономии в Разведуправление военного округа и размещались в небольшом и неприметном здании-избе; личный состав был невелик; и командир в целях конспирации запретил присутствовать на свадьбе всем сразу, но мы успешно преодолели это неудобство, ну а гости, естественно, были у нас с Костей одни и те же, за небольшим исключением. Неожиданно возникли сложности с водкой. Накануне свадьбы, за день до праздника, в одночасье она исчезла их всех магазинов города. Но женихи не растерялись. Вооружившись рюкзаками, мы отправились ночью на вокзал к прибытию московского поезда (Москва-Хабаровск). На ступеньках вагона-ресторана народ не дремал. Обычный в тех краях бизнес: деликатесы, сигареты, напитки по двойной-тройной цене. Сделка честная и обоюдовыгодная. Директор вагона-ресторана заработал кучу денег, а мы, рассовав кегли по бездонным рюкзакам, довольные воротились в тепло предварительных объятий наших невест. На следующий день город был залит водкой, но это не омрачило нашей радости от доблестного ночного рейда. Еды было много. Запомнился огромный таз, в каких варят варенье, куриного чахохбили, секрет приготовления которого Нелли привезла из Грузии. Водки и вина хватило на все тосты, даже с учетом разработки не-магистральных сюжетов и тем. Наконец, смолкнул веселия глас, гости разошлись, Костя с Женей удалились к себе, и моя теперь уже жена отправилась в брачные покои… Но не тут-то было… Из темноты сформировался последний дорогой гость, сержант Номоконов, торжественный и предвкушающий. Он якобы подзадержался на суровой службе и вот прибыл поздравить молодых со счастливым бракосочетанием. А где старший лейтенант Лебедкин? …Стояла тревожная холодная ноябрьская ночь, невеста (благодаря визитеру) в одиночестве возлежала на подушках, а сержант Номоконов произносил спичи, поднимал искрометные тосты, пел здравицу, не забывая семейство Лебедкиных. Остывшее чахохбили, зелень и сыр, благородная краковская колбаса были ему в радость и гармонировали с московской водкой столичного же разлива. У меня возникло острое желание разрядить в негодяя всю обойму, а сейчас, спустя 45 лет, мы с женой, вспоминая читинскую рапсодию, находим доброе слово и для сержанта Номоконова, кавалера с изысканными манерами французских мушкетеров. Принято считать, что женатому человеку легче служится. Так оно и есть. Вечерние встречи четырех молодоженов-соседей скрашивали забайкальскую монотонную жизнь. Однако же за год до женитьбы произошло событие, вымотавшее меня до донца. После первого года службы я получил законный отпуск и, побегав по Москве, отбыл в Сочи, где снял койку у знакомой хозяйки в доме с полным пансионом. Меня поселили в большой удобной комнате с парнем моих лет, евреем, студентом плехановского института, в окружении фикусов и других растений. Развязный и нагловатый, сокоечник посвящал меня в тайны торговой деятельности, которой он намеревался заняться тотчас же по окончании учебного заведения. Он витийствовал: начинать нужно с малой торговой точки, лучше всего на рынке, и обязательно с некоторым запасом денежных знаков для подкупа должностных лиц в случае, сказал он со значением, “неблагоприятного стечения обстоятельств”. Ему было точно известно, сколько стоит прокурор, сколько судья, сколько адвокат. Для 50-х годов тема новая и пугающая. Его забубенность и безоглядность настораживали. Я был военным человеком, далеким от его забот, свято хранил “государственную тайну” и был верен присяге. А еще тянулся к литературе. Я пытался сдерживать его порыв, советовал не болтать по-пустому; предмет разговора меня ничуть не интересовал, и я направлял ход его страстных монологов на что-либо нейтрально-лояльное, к примеру на отдыхающих за стеной отроковиц; наша милая еще крепенькая хозяйка, бывшая “диетсестра правительственных дач”, скороговоркой выпаливала, скосив глаза к стене: “ Их можно, можно…” и убегала по хозяйственным делам. Но я не об этом. Я вспоминаю неугомонного соседа, постоянно вовлекавшего меня в рискованные беседы во время распития пива или модного в здешних местах “Букета Абхазии”. Интересно, помогла негоцианту его стратегия? Сочинские дни пролетели стремительно, и вот уже я приземлился в аэропорту г. Читы, где меня с нетерпением ожидал мой приятель, заведующий секретной частью, тоже мечтавший о лазурной волне. Меня временно назначили на место отпускника: с секретным делопроизводством я был знаком и, не скрою, мне было приятно сознавать, что мне доверяют. Все шло гладко и спокойно: входящие, исходящие, учет копировальной бумаги, прием-выдача офицерам ключей от персональных сейфов, покоящихся в матерчатых мешочках и скрепленных сургучной печатью. Всё правильно. Как-то среди пакетов, переданных мне под расписку фельдъегерем, один произвел на меня впечатление, какое, если помните, произвел на Робинзона Крузо след голой человеческой ноги, отпечатавшийся на песке, на его необитаемом острове. Он остановился как громом пораженный! Я взял пакет в руки, “как гремучую в двадцать жал змею”, – в руках у меня был вовсе не “молоткастый, серпастый”, поразивший впечатлительного таможенника, но обыкновенный серый конверт, ценность и мощь которого заключались в адресе отправителей, способном превратить “свободного гражданина свободной страны” в соляной столб или “в дымок спаленной жнивы”: “УКР МГБ, г. Сочи” или по-народному: “Управление Контрразведки Министерства Государственной Безопасности, г.Сочи”. Почему Сочи? Где Сочи и где Чита. Какая связь? Самая прямая! Я еще глубже вдавился в стул. А кто только что вернулся с юга? Я вернулся!!! А вслед за мной в качестве сопроводительной бумаги пожаловал ПАКЕТ… В чем моя вина? В беседах с плехановским прохвостом? Неужели я тоже брякнул лишнее? В полухмельную минуту слегка потерял над собой контроль. Не может такого быть. Но, с другой стороны, все мы люди, все человеки. А если меня обвиняют в “недоносительстве” на собутыльника, вынашивающего явно преступные планы? Да, именно собутыльника, а кого же еще? А диетсестра правительственных дач? Донесла? Оклеветала?.. Что там в ПАКЕТЕ? На конверте запретительная формула: “Литер Б”. Стало быть, не вскрывая пакета, но лишь проставив на нем входящий номер (по Книге входящих секретных и совершенно секретных бумаг), я обязан вручить его адресату в собственные руки, в данном случае командиру части, который, в свою очередь, распишется в общей Книге и впредь станет хранить документ в своем сейфе. Превозмогая себя, я проделал эти несложные операции и вернулся к себе, с замиранием сердца ожидая, что будет дальше. События развивались стремительно, по моим ощущениям. “Старший лейтенант Черкасский, к командиру части!” – прозвучал голос дежурного. Я ждал вызова с минуты на минуту. Наверно, так ждут приглашения на казнь. Я собрал всю свою волю в кулак, так, что ли? – Товарищ подполковник! Старший лейтенант Черкасский по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал я уставным голосом. Он – буднично: – Вам к подполковнику Прошкину. – К замполиту, стало быть, который, ввиду дефицита посадочных мест в помещении, располагался с командиром в одном кабинете. Правильно: от партии секретов нет! – Слушай, тут есть идея организовать яркий праздничный стенд, кое-что я уже подсобрал, обмозгуй, сходи в парткабинет… – и тому подобное. Я побожился, что всё сделаю в лучшем виде. На военном языке это прозвучало короче: “Слушаюсь!” В коридоре мне стало совсем худо. Я пытаюсь передать свои ощущения от всего происходящего. Почти кафкианский сюжет. Нет никаких сигналов, доказательств, обвинений. Ничто не говорит, будто ПАКЕТ имеет отношение именно ко мне, кроме устрашающего обратного адреса, начертанного по дьявольскому совпадению во дни моего пребывания в городе Сочи. Могла ли сочинская контрразведка теоретически иметь какие-либо дела с Разведуправлением Забайкальского военного округа? Не знаю. Мне было не до теории. Объективно, как в случае с Анной-Луизой Стронг, всё указывало на меня, всё сходилось на мне. А тут еще странноватый разговор с замполитом. Какой стенд? При чём тут стенд: до праздника вон сколько времени! Они пытаются ослабить мою бдительность, отвлечь от главного, не вспугнуть раньше времени, а вечерком или в полночь тепленького взять в постели. Мы кое-что слышали о почерке сыновей и внуков металлического Феликса. Сюжет между тем закручивался в тугой клубок. Из штаба Округа примчался виллис, и в кабинет к начальству стремительным шагом проследовал сочинский коллега, капитан из военной контрразведки СМЕРШ. Как пес, я ждал удара. Но он не последовал. Вскоре капитан отбыл, не внеся ясности в мою судьбу. В обеденный перерыв, ко всему безучастный, я бродил по пыльным улицам постылого города, как бы прощаясь с миром людей и все-таки надеясь на чудо. Я вдруг надумал не ночевать дома, но быстро понял, что меня это не спасет, но лишь подтвердит мою “вину”. И вновь, как тогда в Москве, много дней я жил в страхе, постепенно затухавшем, а через месяц успокоился, в день объявления Приказа о моем повышении по службе: отныне я становился референтом по Китаю, что доказывало мою невиновность и голубиную чистоту. А содержимое пакета осталось для меня тайной. Пакеты, повестки, вызовы, “чистосердечные признания”, отчеты о внешнем и внутреннем наблюдениях и всё такое прочее были эмблемой, знаком, символом нашей жизни, порожденных Неведением, Страхом и Ложью. Это как бафометическое крещение огнем; древние греки закаляли железо погружением то в горячую, то в холодную воду. Но мы-то люди из плоти и крови. Есть разница. А прекраснодушные фантазии Николая Островского оказались исторически бесплодными и несостоятельными. Спустя год я стал семейным человеком и все волнения, порожденные местными и общегосударственными пакостями, мы делили с Неллей пополам или множили на два. Задача для софистов и агностиков. В Чите мы посещали шикарный Дом офицеров, где мою жену – знай наших! – нарекли “шамаханской царицей”; любили спектакли областного драматического театра и бегали в кино, в кино, в кино. Мы существенно пополнили фонды моей второй библиотеки (первая осталась в 1941 г. в Киеве) за счет подписок на собрания сочинений и отдельных изданий. В Чите я успел получить около 20 томов академического горьковского 30-томника и все их прочитал. В магазине подписных изданий я как-то наблюдал прибытие со свитой знаменитого комбрига Драгунского, дважды Героя Советского Союза. Адьютанты грузили в автомобиль всю имевшуюся на полках и в подсобках изящную словесность, в то время как сам генерал в распахнутой шинели, демонстрируя грудь в орденах, стоял посреди торгового зала в позе воина-победителя. Замечательный еврейский генерал, а вел себя как гимназист! В Чите мы пережили муки и боль: сочетание “убийцы в белых халатах” было невыносимо и немыслимо. В те трудные дни мы держались вместе с нашим приятелем, поэтом Юнием Гольдманом. Бытовой антисемитизм озлобился. Помню, шли мы втроем по улице – Герой Советского Союза капитан Безукладников, майор Шибаев и я. Беседовали, офицеры Советской армии. И вдруг мне вдогонку: “Еврей! Еврей! Еврей!” Я не оборачивался. Мои попутчики тоже сделали вид, будто ничего не случилось, и продолжали беседу. Никто из них не возмутился, не отреагировал. Люди не из худших. Я и сейчас слышу тот бессмысленный вой. Весной большие начальники поручили мне секретную работу в войсках (в разгар антиееврейской кампании!): проверку по вопроснику Личных дел офицеров дивизии в Борзе. Я бездельничал в резерве, так как мое хитроумное учреждение упразднили; мне предлагали оскорбительные должности начфина или командира взвода, – офицеру с высшим военным образованием, со значком-ромбиком на кителе, какие носили выпускники военных академий. Я категорически отказывался и требовал работу по специальности. Командировка давала сторонам передышку. Сообщение о реабилитации врачей застало меня в момент просмотра очередного Дела. Я слышал разговоры штабных офицеров. “Никогда не верил, что генерал Вовси-предатель”, “Я лично был знаком с профессором Егоровым, сколько жизней он спас…” По-другому заговорили… Как я возликовал! Как был счастлив! И как вел себя после возвращения! – Не считаю возможным разбазаривать государственные средства, потраченные на мое обучение! Хочу отдать стране свои знания с максимальной пользой, а вы пытаетесь заткнуть мною дыры, для которых вполне пригодны сержанты с начальным образованием! Тогда демобилизуйте меня!” Демагогия в такой ситуации благотворна, тем более, что в моих словах была изрядная доля истины. И мое Дело было отправлено в Ставку маршала Малиновского, Командующего Дальневосточной группой войск. Он и подписал Приказ о моем увольнении из рядов Армии в числе многих других. В ожидании светлого мига каждый день, как на дежурство, мы отправлялись с женой в кассу Аэрофлота, чтобы убедиться в постоянном наличии там билетов на Москву. Книги, не унесенные в свое время комбригом Драгунским, мы заблаговременно отправили в столицу малой скоростью. А вскоре очень большой скоростью последовали за ними. Нас провожали Лебедкины, мы пили грузинский коньяк “пять звездочек”, и с той поры я предпочитаю его всем иным коньякам на свете.
У меня родилась дочь, я стал отцом семейства, но работы не было. “Демобилизованный воин” звучало пристойно, но моя профессия китаеведа не пользовалась повышенным спросом, скорее пониженным, а мой нос заставлял вздрагивать должностных лиц. Я занялся тем, к чему меня влекло всегда, литературой, точнее – художественным переводом с китайского. Перспективы были обнадеживающие: советско-китайская дружба переживала “медовый месяц”; контактные связи расширялись, прежде всего, через перевод. Китайцы широкомасштабно переводили русскую классику, Н.Островского, Фадеева, Шолохова, Маяковского, Симонова, многих других советских писателей и поэтов. Мощно разворачивалась индустрия художественного перевода с китайского в московском издательстве “Иностранная литература” и в “Гослитиздате”. Это была политика, и партия денег не жалела. В 1954-1957 гг. я активно сотрудничал в “Огоньке”, “Комсомольской правде”, “Литературной газете”. Закладывался фундамент моего творческого сотрудничества с Восточной редакцией “Гослитиздата” (теперь – издательство “Художественная литература”). На первых порах я принял довольно скромное участие в издании четырехтомной “Антологии китайской поэзии”, но уж в 1955 г. выпустил в свет массовым тиражом “Рассказы” современного писателя Чжан Тяньи, чьи произведения издавал впоследствии в этой редакции трижды. Руководила Восточной редакцией Мария Николаевна Виташевская, женщина властная, жесткая, с туманным прошлым. Она приближала или отдаляла бесправных переводчиков по прихоти своей загадочной души, сталкивала людей лбами, то есть проводила проверенную на практике политику пряника и кнута. С ней было нелегко, ибо, как ни странно, литература как творение духа человеческого была ей чужда. Но с ней приходилось иметь дело, даже Анне Андреевне Ахматовой и поэтессе А.Адалис, которые по подстрочникам переводили в ту пору китайскую и корейскую классическую поэзию и делали это блестяще. Как-то, при посильной поддержке инициативной группы переводчиков, для ”стимуляции творческого процесса и спаивания коллектива”, в связи со смехотворно-некруглым юбилеем Редакции, у себя на квартире, в Доме композиторов, рядом с Центральным телеграфом, М.Н.организовала дружеский вечер и пригласила в качестве почетных гостей А.Ахматову и А.Адалис. Разговор был ни о чем, летучий и несущественный, и я не в состоянии извлечь из шкатулки памяти хоть что-нибудь мемуарное; запомнилась только вскользь брошенная Ахматовой фраза: “Адалис, передайте селедку!” Сказано было державно, но без аффектации, просто, но с непостижимым подтекстом: “Адалис, передайте неразрезанный том Парни!” А потом наваждение исчезло, и мы разбрелись по домам. В Издательстве я подружился с молодым редактором Геннадием Ярославцевым, китаистом, умным и способным переводчиком. Долгие годы творческой работы мы были рядом, я помню его приветливую улыбку и высокий профессионализм. Монументальным трудом Геннадия я считаю его мастерский перевод нескольких тысяч поэтических строк в эротическом романе ХVI в. “Цзинь, Пин, Мэй”; его можно найти в израильских магазинах. После выхода в двух томах первого издания романа я откликнулся шутливыми стихами: Эротика эротикой, а семью надо кормить. Ближе к 1957 г. я сделал попытку устроиться на работу в Институт востоковедения Академии наук. Совершенно случайно я встретился с проф. И.М.Ошаниным, известным ученым-филологом, моим педагогом в Военном институте. Узнав, что я безработный, он велел мне явиться к нему в Институт, где он в то время и после, в течение многих лет, руководил составлением “Большого китайско-русского словаря”. Не премину отметить, что мне тоже довелось принять участие в написании статей для IV тома (вышел в свет в 1984 г.). Но это произойдет нескоро, а пока с робкой надеждой я переступаю порог старейшего в России научного учреждения, который через несколько лет станет моим родным домом, моей надеждой и защитой и, увы, источником горьких разочарований. Илья Михайлович ждал меня в условленное время и в условленном месте, велел посидеть, а сам скрылся в кабинете тогдашнего Заместителя Директора. Через некоторое время он вышел и проронив “Зайдите!”, не глядя на меня, быстро удалился. Недоумевая, я вошел в кабинет. Товарищ Ковалев встретил меня по всем правилам, укоренившимся в советских учреждениях с расистским уклоном. Мерзавец популярно разъяснил мне, что, к величайшему сожалению, принять меня в Институт более чем затруднительно, поскольку у меня нет “опыта работы” в подобного рода учреждениях. Больше по инерции, чем в попытке что-либо доказать, я отвечал, что возраст и армейская служба не способствовали приобретению такого опыта и что, не трудясь “в подобного рода учреждениях”, я такого опыта не приобрету никогда. Его розовые щечки порозовели пуще и он вновь углубился в дурную бесконечность: работа-опыт- опыт-работа-работа-опыт… Я осторожно затворил за собой дверь. Уже потом я получил нравственную и творческую свободу взирать на него с великой брезгливостью, никогда не здороваться, ибо он принадлежал к худшей, гнилостной породе людей. Илье Михайловичу Ошанину, русскому интеллигенту, человеку чистому и благородному, было мучительно стыдно смотреть мне в глаза после беседы с гомункулусом, любовно взращенном в мутном бульоне коммунистических идеалов. Я это понял еще тогда. Аудиенция меня не подкосила. Я человек закаленный. Но жилось трудно, особенно в первые после демобилизации годы. Печатался нерегулярно. Конечно, наши родители нам помогали, но мы хотели трудиться сами. Из-за границы стали съезжаться в Москву те, кому после окончания Военного института повезло больше. Такое у меня было настроение. Я не завидовал бывшим однокашникам, за себя было обидно. Порою приходилось унижаться. Был случай, правда, единственный, когда я заплатил редактору деньги за право перевести несколько десятков стихотворений для сборника “Молодые поэты Индонезии” (издательство “Молодая гвардия”). По подстрочникам я не не переводил никогда, пришлось сделать исключение. Получив 40% гонорара, я “отстегнул” аферисту-работодателю жирный куш. И лишь вмешательство моего друга Марка Шнейдера предотвратило дальнейшее мое падение. “Если ты дашь ему еще хоть копейку, я перестану с тобой разговаривать!” – ультимативно заявил грубый Марк. И я не дал. А тот даже не пикнул. Удивительно другое: через годы он неожиданно позвонил мне по телефону и снова предложил работу. С каким упоением послал я его далеко-далеко за парнасские дали! Появилась у меня такая чудная возможность.
|
| Следующая глава | Оглавлeниe |