Леонид ЧеркасскийЯ рядом с корнем душу успокою
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Много лет я мечтал познакомиться с ленинградским китаистом Виктором Васильевичем Петровым, да все как-то не получалось. Помогли “Алексеевские чтения”. Приуроченные ко дню рождения академика В.М.Алексеева, они проводились в Ленинграде каждые два года и неизменно вызывали большой интерес. На “Чтениях” по теоретическим проблемам литератур Дальнего Востока литературоведы-ориенталисты из многих научно-исследовательских институтов и университетов страны делали доклады, спорили, выдвигали новые идеи. На заседаниях и вне их как-то сама собой образовалась группа китаистов-единомышленников, симпатизировавших друг другу. Это была даже не группа, а нечто иное; хозяева-ленинградцы О.Фишман, Е.Серебряков, В.Петров, Л.Меньшиков, Н.Спешнев и москвичи – Л.Эйдлин, М.Шнейдер, В.Сорокин, Д.Воскресенский (позднее – Б.Рифтин) и автор этих строк на долгие годы останутся друзьями. Мы ценили научные усилия друг друга, одобряли стиль и направление работы каждого, порой подтрунивали друг над другом, и всякий раз в тех или иных комбинациях встречались за душевными искрометными пирушками, чаще всего у Петрова, либо у Серебрякова или Спешнева. У китайцев тоже существовала такая традиция. Мои посещения дома Петровых начались где-то в начале 60-х годов, почти одновременно с утверждением “Алексеевских чтений”, длившихся четверть века. Виктор Петров и “Алексеевские чтения” – особая тема. Незабываемы задиристые, убийственно аргументированные речи Виктора Петрова, страстные монологи Ольги Фишман, блистательные пассажи Льва Меньшикова, рассудительные и глубокие размышления Евгения Серебрякова. “Красуйся, гордый слог петров”, – только и мог написать я в традиционном четверостишии после закрытия очередных “Чтений”. Спустя годы мне снова вспомнились первые наши конференции:
“Алексеевские чтения” сближали одних и разъединяли других. Это было неизбежно и аукнулось в наши дни. Но я размышляю o близости и дружбе. Неприязнь и отчуждение – не мой сюжет. А мой – прекрасный дом Петровых. Будь в России больше таких домов, в ней никогда не возникало бы “острых национальных проблем”. Для меня лично Россия – это дом Петровых, дом Араповых, дом Серебряковых, дом Воскресенских. И это главное в моем понимании России. Квартира Виктора Васильевича поразила меня духовным уютом, отзывчивостью, естественной для каждого члена семьи, и, не в последнюю очередь, высокой целесообразностью, подчиненной исправному функционированию Кабинета-Библиотеки. Многие побывали в этом добром и веселом жилище в деловой части города, в непосредственной близости от Московского вокзала. Побывал и я. Я попытаюсь передать мои ощущения от встреч именно с Библиотекой, считая их однако далеко не самыми важными среди моих встреч в этом доме. Стиль – это человек. Библиотека – это Петров. Но Петров – понятие гораздо более широкое, чем Библиотека; она лишь одно из многих проявлений его творческих интересов, материальная реализация лишь одного из его начинаний и проектов, осуществленных или только задуманных, но не доведенных до конца. Библиотека Петрова в те годы представлялась нам, приобщенным к ее тайнам, отнюдь не застывшим монументом, но живым, существующим во времени и пространстве, организмом, в котором отдельные части гармонично и рационально сочетались с другими частями, в совокупности составляющими некий великолепный “гарвеев круг”! “Замкнутый круг” “размыкался” масштабностью, так сказать, самого “круга”, его подпиткой извне, на капиллярном уровне получавшего питание и отдававшего на том же уровне все ненужное. Виктор Васильевич хорошо знал, что нужно ему. Он обладал замечательной коллекцией справочников и словарей, которые позволяли, не отходя от стола или отходя от него на несколько шагов, получить нужную информацию или разъяснение по самому широкому спектру человеческих знаний, не говоря уже о синологии. Прекрасно были представлены русская проза и поэзия, мировая литература. В Кабинете-Библиотеке хранились досье на многих деятелей китайской культуры. В большинство из них я не заглядывал – это было бы неэтично, но две папки мне вручил для просмотра сам Виктор Васильевич. Дело было так. Я составлял большой сборник переводов китайских поэтов ХХ века. Среди других имен в списке значились Лян Цзундай и Цзун Байхуа, поэты не первого ряда, но интересные лирики, мастера популярного в 2О- годы в Китае жанра “короткого стихотворения” (“сяо ши”). Переводам сорока поэтов должны были предшествовать вразумительные статьи биографического характера. О Лян Цзундае и Цзун Байхуа я знал удручающе мало. На всякий случай я пожаловался Виктору, не рассчитывая, честно говоря, на поддержку. Не произнеся ни слова сочувствия, точными скупыми движениями Виктор откуда-то извлек две папки и молча положил их на стол. Он любил эффекты. Когда я заглянул внутрь, я понял, что совершаю интеллектуальную кражу, отличающуся от классических аналогов лишь тем, что в ее совершении на равных правах участвовал сам потерпевший. В папках хранились разнообразные сведения о нужных мне поэтах – вырезки из китайских газет, журнальные статьи, библиографические справки; все это собиралось не сразу, по крупицам и не в одном месте. Ценнейшие источники! Слаб человек, и я воспользовался минимумом предоставленной мне информации, не решаясь пить из источника большими глотками (это все, что я смог сделать в сложившейся ситуации). Я дал зарок никогда больше не обращаться к Виктору с подобного рода просьбами; я считал, что он должен сам распоряжаться материалом, собранным с таким тщанием и упорством. И он много раз распоряжался им в научной, педагогической и переводческой деятельности. Досье – это тоже Библиотека Петрова. О запахах. Кроме ни с чем не сравнимого запаха наташиных пирогов, доносившегося их кухни, я запомнил волнующий запах книг. Он становился почти нестерпимым при встрече с очередным томом; листая пожелтевшие от времени страницы раритета, я вдыхал его таинственный аромат. А теперь о главном. Кроме справочников, словарей, тезисов и докладов всех мыслимых и немыслимых конференций и симпозиумов, Кабинет-Библиотека вмещал в себя почти всю литературу Китая новейшего времени, поэзию, по крайней мере. В библиотеке было почти “два локтя” Ай Цина и Цзан Кэцзя, “по локтю” Тянь Цзяня и Ван Япина с Ван Цзинчжи, и только “пол-локтя”, к примеру, Чжу Сяна или Бянь Чжилиня. Имелась в виду часть руки среднего индивида без гипертрофированных конечностей, а точнее- часть руки от кончика среднего пальца до локтевого изгиба. Сказанное мимоходом “мне осталось просмотреть локтя полтора” или “еще пол-локтя, и я готов” или отчаянное ” и четверти локтя не наберется !” было понятно обоим. Не следует однако думать, что эдакое разнузданное “по-локтевое” поглощение книг было доступно всем смертным. Виктор Петров слишком много сил и ума отдал своему детищу, чтобы превратить его в “публичку”. “Допуск” в Библиотеку не в последнюю очередь был обусловлен научной целесообразностью, как ее понимал Виктор Васильевич, но никак не абитуриент, а также зависел от нравственных устоев претендента и, конечно же, от личного благорасположения хозяина. Я “сближался” с Библиотекой поэтапно, в соответствии со сказанным выше. Поначалу просматривал необходимую литературу, сидя за письменным столом, причем с самого начала безнадзорно. Ни Виктора, ни обеих Наташ, дочери и жены, постоянно не бывало дома, и беззащитное книгохранилище попадало в мои руки. Я работал несколько часов, затем уходил (без книг!), простившись с милейшей Марией Васильевной, родственницей Виктора. Таким образом, уже на первом этапе я пользовался вопиющей свободой и мог, передвигая стремянку, ревизовать самые соблазнительные уголки Библиотеки. Позднее, после некоторого раздумья, мне стали выдавать книги “на дом”, то есть для работы в гостинице, где я мог более эффективно распорядиться командировочным временем. Кстати, в пору существования института командировок, когда из Москвы до Ленинграда можно было доехать почти бесплатно (спальный вагон 18 р.), не то, что теперь до Санкт-Петербурга, в заявлениях о цели поездки я неукоснительно писал “для работы в библиотеке В.В.Петрова”. В одно прекрасное утро свершилось и ЭТО. Виктор вручил мне стопку книг (не одну и не две) и разрешил увезти их для работы в Москву! Степень его доверия достигла критической точки. Его великодушие и моя благодарность были равны по мощности. И все же, как мне это видится с дистанции прожитых лет, происходящее в глубине души казалось нам обоим действием естественным и закономерным. Я помню эту сцену. Упаковав книги и попрощавшись с друзьями, я медленно прошествовал по долгому коридору, направляясь к выходу, чтобы в тот же день отбыть в столицу. Сердце Виктора все же не вынесло перенапряжения и он, забегая вперед – да, именно так! – забегая вперед и заглядывая мне в глаза, страстно запричитал: “Так ты вернешь, вернешь? И не посылай по почте! Ни в коем случае! Можно с оказией, но лучше привези сам…” Чувствуя себя хозяином положения и наглея от безнаказанности, я ронял вельможно и ободряюще: “Не боись! Верну…со временем”. И возвращал, и получал снова. Впоследствии Виктор присвоил Библиотеке имя видного китайского литератора ХI века. Однако все по порядку. В канун нового 1977 года я получил от Виктора стихотворное послание следующего содержания (цитирую полностью, без изъятий ): Леониду Евсеевичу Черкасскому, почетному читателю Библиотеки им. Су Сюня В ответ на Ваше исходящее от 30 ноября 1976 г., без номера, КАТЕГОРИЧЕСКИ СУСЮНИМ:
По поручению дирекции от первого лица изложил В.П. (подпись) 31 декабря 1976 г. Ленинград ООО5
В славных этих строках весь Виктор, его отношение к друзьям и трепетная преданность КНИГЕ. Виктор Петров – самый конкретный из известных мне китаистов. Он не любил говорить о китайской литературе вообще, никогда не писал о ней приблизительно и неточно; за каждым произнесенным словом или написанной строкой – дни и недели тщательной проверки, скрупулезного анализа, высветляющих мысль сопоставлений. Читая дружески-озабоченное стихотворное послание, я почувствовал гордость за присвоенный мне титул “почетного читателя”, столь для меня лестный. Я уже писал, что Виктор любил эффекты. Долгие годы он втягивал меня в умственную игру, к которой с удовольствием присоединялся Евгений Александрович Серебряков. Всякий раз, приезжая в Ленинград и прямо с поезда (по строгому предписанию Наташи), направляясь в сторону улицы Восстания, я знал, что меня ждет после того, как я “покручу” старинный “сигнал прихода”. А ждали меня упоительный наташин завтрак и торжествующий вопрос Виктора, например, такой (вопросы менялись в зависимости от темы моей работы): “ А тебе известно, что существуют еще три статьи о Маяковском в Китае, не упомянутых в твоей библиографии?”. Я бледнел, а удовлетворенный Виктор раздумчиво продолжал: “Впрочем, может быть, не три, а одна”. Если подобное заявление делалось в присутствии Евгения Александровича, он неизменно подтверждал достоверность информации, добавляя от себя новые драгоценные подробности. В “Послании” Виктора Петрова в канун нового года не было ничего случайного. Почему Библиотека была названа именем Су Сюня? Да потому что Виктор был предан академику Алексееву, считал себя его учеником, вложил немало сил в составление “Аннотированной библиографии” его трудов, участвовал в подготовке к изданию фундаментальных книг Василия Михайловича “Китайская литература” и “Наука о Востоке”. Виктор хорошо знал работу Алексеева “Утопический монизм и “китайские церемонии” в идеологии Су Сюня” и его перевод “Трактата о шести канонах” сунского ученого, которого ценил весьма высоко. Ориентированный мыслью В.М. Алексеева и сам серьезно увлеченный творчеством Су Сюня, Виктор Петров решил заняться дальнейшим изучением его эссеистского наследия. Виктор не назвал бы свою Библиотеку, даже в шутку, именем не столь выдающимся, ибо уважал авторитет академика, сам обладал превосходным художественным вкусом и любил обступившие его со всех сторон (за исключением оконного пространства) книжные полки. Теперь всем должна быть ясна природа моей спеси и горделивого чувства “почетного читателя”. Оценим словесные изыски послания. “Сусюним” – от “Су Сюня” и добродушного “сюсюкать” явно оксюморонного происхождения ввиду своей несовместимости с административно-грозным тоном самого Послания. “Сюйчжимот” – от “Сюй Чжимо”, не последнего персонажа в китайской поэзии, широко представленного в Библиотеке (до “локтя”) – к просторечному “жмоту” (“скряге”), – что менее всего было свойственно мятежной натуре поэта. Кстати, именно сейчас здесь, в Израиле, я начал и завершил новую монографию – о поэзии Сюй Чжимо. Когда-то Виктор мне пожелал:
Так вот оба несоответствия внешней формы сущности в стихах Виктора служили сигналом того, что продолжается игра, на этот раз в виде новообразований, и что истинный смысл вовсе не в словах. Я это понимал и потому назвал Послание “славным”. Сюй Чи, Фан Цзин (к которому была применена чрезвычайная мера отсчета – на “корзины”), Сюй Чжимо, – поэты ХХ века, – щедрой рукой были выданы мне “под прополку”. Сидя за столом в кабинете (на первом этапе), упираясь в расположенное сверху толстое стекло, я впервые листал сборники Сюй Чжимо “Флорентийская ночь”, “Скитания в облаках”. Тогда же прочел, а позднее перевел такие вот строки:
Однажды Виктор загадочно мне сообщил, что в недрах Библиотеки есть у него “кое-что другое” из Сюй Чжимо, но до поры до времени оно останется в спецхране. Был у него и свой спецхран! Там хранились особо ценные издания; мне посчастливилось заглянуть в них тоже. Через 10 лет, получив из Китая новый сборник Фан Цзина и вспомнив “избирательность“ Директора “Библиотеки имени Су Сюня”, в своем Послании выделившего поэта среди других, я стал читать сборник более внимательно и набрел на примечательные стихи “Промокашка”, связанные с событиями “культурной революции” 1966 г. :
Таков Фан Цзин, названный Виктором “бесценным”. Виктор любил и умел слушать. И я читал ему новые переводы. Перечислительный ряд в Послании – ненавязчивая рекомендация для переводчика. Получив “отсрочку”, я водрузил через какое-то время на свои места “требуемых” поэтов и других авторов, ибо никогда не сдавал дворцовых экзаменов и не удостаивался высокой ученой степени “цзиньши” и не мог рассчитывать на послабление (льготой я уже воспользовался), тем более, что Виктор Васильевич даже для победителей императорских экзаменов не делал исключений (“Будь хоть цзиньши, дело дрянь!”), а во-вторых, мне нужны были новые книги, и я не считал возможным грубо нарушать регламент. И были новые книги, и щедрые Витины советы, и новые приезды, и радость общения в Ленинграде и в Москве. А потом болезнь… Продолжая традицию, я писал Виктору стихи. Одно датировано 11 мая 1982 г.; я вернулся из Владивостока, где читал в Университете спекурс по китайской литературе и где еще не остыли ладони и сердца от лекций Виктора Васильевича, посетившего Владивосток ранее.
В Москве из телефонного разговора с Наташей я узнал, что Виктор в больнице, состояние у него подавленное, не хочет есть и разговаривать. Я отправил ему “Гастрономическую рапсодию в трех частях”, которую рискну привести полностью, потому что эти строки вызывают во мне печаль, и мне, которого друзья, в том числе Виктор, порой называли “красным акушером”, за действительный факт моей биографии (военный фельдшер), хочется вспомнить все, как было в ту пору: Часть первая Флуг был ученым, а Сун – китайская династия Х-ХIII вв.
Часть вторая Часть третья А потом Виктору стало легче, мы встречались снова, и были книги, и общие встречи, и даже застолья. В ноябре 1986 г. вместе с Б. Рифтиным, В. Сорокиным и другими китаистами я участвовал в работе Международной конференции по китайской литературе в Шанхае. Побывали и в Пекине, где дважды встречались с поэтом Ай Цином. И, разумеется, по приезде я написал Виктору длинное письмо в стихах, тем более, что узнал об обострившейся его болезни. Виктор Петров первым прокладывал пути к Ай Цину, и его книга, изданная в 1954 г., стала на много лет основным источником по изучению и осмыслению творчества выдающегося поэта Китая. В письме к Виктору я, в частности, писал, вспоминая крупных европейских ученых:
Выходит, что теперь, цитируя эти строки, я как-то претендую и на “открытую”. Далее – подробности встречи с Ай Цином :
Виктор знал всё, что происходит на книжном рынке, какие книги выходят в свет, особенно китайские. И в конце:
“Библиотека имени Су Сюня” лишилась души, и в мире без Виктора сумрачно и тоскливо.
…Слепой монах, превосходно разбирающийся в литературном стиле, судит о качестве сочинения, сжигая его и принюхиваясь к запаху горелой бумаги. Выводы его безошибочны. Он высоко оценивает сочинение Ван Пинцзы, от запаха же сожженного сочинения хвастливого студента из Юйханя его тошнит. Однако юйханьский студент находит свое имя в списках выдержавших экзамен, а Ван провалился. Узнав об этом, монах говорит со вздохом: “Ваш покорный слуга, хотя и слеп на глаза, но не слеп на нюх, а вот те, кто сидят за дверными пологами (экзаменаторы), и на нюх слепы… Точная метафора! Не такое ли бывало в советско-российских высших учебных заведениях во время вступительных экзаменов, когда раздача вожделенных “проходных” баллов осуществлялась в строгом соответствии с национальной принадлежностью абитуриента, суммой взятки и указаниями вышестоящих инстанций, где, сами понимаете, качество устного или письменного ответа играло вспомогательную роль? Сжечь следовало прежде всего саму систему, и тогда глаза обрели бы зоркость, а нос не путал розарий с выгребной ямой. Удивительно то, что со времени создания повести “Министр литературного просвещения” знаменитым китайским новеллистом Пу Сунлином прошло без малого триста лет, но в мире ничего не изменилось, и это сильно огорчало Ольгу Лазаревну Фишман, которая, будучи профессионалом-китаистом, исследовала творчество писателя и процитировала приведенные здесь строки в книге “Три китайских новеллиста”. Ольга Фишман прошла прекрасную школу китаиста. Она окончила аспирантуру при Ленинградском Университете, специализируясь в области китайской классики, защитила диссертацию в 1946 г. Но уже в 1942-1943 гг., еще до поступления в аспирантуру, преподавала китайский язык. На кафедре китайской филологии ЛГУ О.Фишман работала под руководством академика В.М.Алексеева. В разные годы вела курсы китайского языка, спецкурс “Китайская поэзия и проблемы ее перевода”, общие курсы истории китайской литературы и спецкурс “Библиография и справочные пособия”. Этот последний Василий Михайлович ценил особенно высоко; он был убежден, что без знания справочников по Китаю, каталогов, библиографических указателей, без умения пользоваться хронологическими таблицами стать полноценным китаистом невозможно. Читала Ольга Лазаревна со студентами и древние тексты и сочинения современных авторов. Ее приход в китаеведение был стремительным и ярким. Допустить подобное самое справедливое в мире государство не считало возможным. В середине 1949 г. оно арестовало ее мужа – германиста А.Г. Левинтона и, не переводя дыхания, изгнало из университета жену как пособника врага народа. Наступили трудные дни и тяжкие годы. Друзья оставались рядом, и сильная духом, Ольга не сломалась и победила. В 1965 г. она защитила докторскую диссертацию, стала заведовать китайской группой Ленинградского отделения Института востоковедения Академии наук СССР, публиковала литературоведческие работы, переводы китайских классических новелл, философскую прозу, современных писателей Лу Синя, Тянь Ханя, Чжао Шули. Скончалась Ольга Лазаревна 17 января 1986 г. Она могла бы еще жить долго, если бы в самом начале ее не подстрелили на лету государственные снайперы, которые всегда брали на мушку самых лучших. Оля не смогла оправиться в полной мере от своей беды. Она трудилась исступленно и вдохновенно. Ею написаны серьезные аналитические статьи, в той или иной степени связанные с главными ее трудами – монографией “Китайский сатирический роман” (1960) и книгой “Три китайских новеллиста” (1980). В этих исследованиях проявились недюжинная эрудиция автора, ее умение мыслить нетривиально, ее высокая мораль – первоснова творчества ученого. Каждое китайское имя, любое сочинение, находившиеся в поле ее творческих интересов, перекликались с другими книгами и именами, романами, повестями, произведениями “малых форм” (бицзи), которые покорно раскрывали перед Ольгой, упорствующей в жажде “понять и упорядочить”, свои малые и большие секреты. “Китайский сатирический роман” был рожден эпохой китайского Просвещения. Сопрягая его с европейским и обращаясь к идеям Вольтера, Гете, Руссо, других мыслителей и художников, Ольга тонко и безошибочно выявляла черты китайского аналога. Листая сотни и тысячи страниц романов и эпопей ХVI- ХVШ веков, бесценной сокровищницы китайской словесности, она чувствовала себя в своей стихии. Ольга Лазаревна не только великолепно ориентировалась в море иероглифических текстов, но и глубоко понимала их глубинные связи с творениями предшественников, их эстетическую, историческую, познавательную ценность; она постигала законы развития этой прозы, ее символики, языка, тропов, ритма, фабулы и сюжетосложения. Сочинения великих мастеров заполонили душу исследователя, вознамерившегося расслышать “гул событий”, уловить движение мысли и чувства людей далекой старины. Во всех романах, прочитанных и осмысленных ученым, Ольгу Фишман прежде всего интересовали духовная сторона бытия, семейные и сословные отношения в обществе, положение женщины, принципы экзаменационной системы и воспитания юношества. Естественно и закономерно поэтому было ее обращение к творчеству предшественников и современников сатирического романа, авторов “малых форм”. Так появлялись ее статьи и книги о Пу Сунлине и его “Странных историях”, о Юань Мэе со сборником “О чем не говорил Конфуций”, о Цзи Юне, сочинителе “Заметок из хижины “Великое в малом”. Эти три автора в 1980 г. встретились под одним переплетом, где золотом по коричневому было начертано: “Три китайских новеллиста. ХVП-ХVШ вв.” И здесь тоже Ольга Лазаревна чувствовала себя как рыба в воде, может быть, даже вольготнее, чем на романных просторах; ариадниной нитью, помогавшей ей выбраться из лабиринта словесных хитросплетений утонченных, афористичных, порою весьма изощренных текстов, была идея добра, идея силы нравственного примера, убежденность в победе добра над злом, то есть те нравственные императивы, которые исповедoвали китайские прозаики, ставшие близкими собеседниками ученого. Они предостерегали современников и потомков: “Не путать правильного с ложным, помнить о том, что является добром, что злом”. Ольга Фишман составила сводную типологию сюжетов и тематики в сборниках своих авторов, дабы люди не путали понятия! Исчерпывающие ситуативные таблицы! Умнейшая Ольга Лазаревна! Вы хотите, к примеру, знать, какого человека награждает Небо? Извольте: добродетельного, почтительного к старшим, целомудренного, сохраняющего верность в любви, верную жену, доброго, совершившего добрый поступок, щедрого, обманутого. А вот людей, достойных кары, в таблицах Ольги Лазаревны много больше. Их тоже необходимо знать как для личного спокойствия, так и в качестве предостережения. Вот они: развратник, обманщик, нечестный, неверный муж, неблагодарный, презирающий искусство, злой, задумавший зло, равнодушный к чужой беде, вор, разбойник, отнимающий жизнь у живых существ, убийца, мошенник, сутяга, нарушивший запрет, недобросовестный в исполнении своих обязанностей, взяточник, пьяница, сплетник, заносчивый, хвастун, наглец, неверующий, грабитель могил, по незнанию потревоживший могилу, скупой, проявляющий ложную скромность… Кажется, никто не забыт, господа? Устами китайских писателей автор монографии говорит о нравственных заповедях, направленных на воспитание человека, на выявление доброго начала в его душе. С высокой убежденностью в правоте сказанного она цитирует слова Цзи Юня: “Тигр не станет жрать пьяного, ибо тот его не боится. Когда человек боится, сердце его не на месте, раз сердце не на месте, то и мысли в смятении, тут-то злой дух и завладевает человеком. А если человек не боится, сердце его спокойно, раз сердце спокойно, то и воля тверда, а раз воля тверда, то никакой злой дух не осмелится и подступиться…” Исследователю ясна первопричина использования, особенно Пу Сунлином, фантастики. Единственно возможная форма выражения мыслей и чувств писателей во времена “литературной инквизиции”, судилищ и казней инакомыслящих. Ольга Лазаревна не понаслышке была знакома с подобными “литературными инквизициями”, как и с нравами экзаменационных комиссий, столь впечатляюще изображенных Пу Сунлином. Она пережила личную трагедию и долгие годы страдала от запрета на упоминание в открытой печати вопиющих фактов преступлений советской власти. Этика и мораль волновали Ольгу Лазаревну Фишман всегда, а сама она являла образец настоящего человека, если угодно, “совершенного человека”, каким его себе представлял древнекитайский мудрец и философ Конфуций. …Эта хрупкая женщина с болезненным цветом лица и тонкими пальцами, пожелтевшими от никотина, обладала обезоруживающей улыбкой, сильной волей и голосом, к которому прислушивались не только ученики и друзья, но и непримиримые оппоненты. Курить ей было нельзя , но она курила отчаянно. Поначалу я называл ее по имени-отчеству, но довольно скоро мы сообща сколотили прочный мостик “Оля-Лёня”, хотя оба давно вышли из юношеского возраста. Ее дарственная надпись на одной из книг “Дорогому Лёне с дружеской теплотой” не расходилась с правдой жизни, что в такого рода литературно-эпистолярном жанре случается далеко не всегда: жанр дарственных надписей, как показывает практика, допускает известные преувеличения и даже вымысел. Я надписывал ей свои книги тоже без вранья. Из нас двоих, Марка и меня, Оля больше благоволила к Марку: он более обстоятелен, неспешен, к нему, как я понимаю, уютно прислониться; я же по характеру больше походил на нее самоё, – постоянно горел синим пламенем, гонялся за химерами, негодовал и клокотал. Двойная доза таких эмоций утомительна. Видные китаисты Виктор Васильевич Петров и Борис Борисович Вахтин считали Ольгу своим учителем. Так оно и было. Читатели знакомы с В.Петровым. Б.Вахтина упоминает в своих сочинениях Сергей Довлатов. О жизни Бориса вне синологии я знал мало и, очевидно, то, о чем я не знал, грело его сильнее. Мы с ним постоянно спорили, и я вовсе об этом не жалею; меня огорчает, что лишь теперь, слишком запоздало, когда Бориса нет в живых, я оторопело понимаю: он был прав всегда, даже когда бывал неправ, потому что у него было великодушное сердце и скептический ум и его принадлежность к группе ленинградских писателей “Горожане”, куда входил С.Довлатов, раскрывают этого человека с неожиданной для меня стороны. В “Ремесле” С.Довлатов писал: “Мужественный, энергичный – Борис чрезвычайно к себе располагал. Совершил немало добрых поступков элементарного житейского толка”, ну и другое. О Вахтине – авторе рассказов, сценария фильма “Чего же ты хочешь, Лёня?” мы , москвичи, знали лишь понаслышке. Фильма я не видел, но, насколько мне известно, ко мне этот фильм отношения не имел, несмотря на совпадение имен; а еще Борис был замечательным художником-фотографом, он запечатлевал свой Ленинград, невыразимо прекрасный и доселе никому неведомый. С некоторыми из его работ я познакомился и восхитился. Как ни странно, нас, и меня в том числе, интересовал Вахтин-китаист, а теперь я понимаю: китаеведение было далеко не единственной его привязанностью. Он открыто поддерживал диссидентское движение, в сущности, сам к нему примыкал, подписывал “Письма”, неугодные государству, и любил людей. Говорили, что отец Бориса еврей; мать – известная русская писательница В. Панова. С.Довлатов вспоминает один из эпизодов своего общения с Верой Фёдоровной. “Конечно – говорю – я против антисемитизма. Но ключевые позиции в русском государстве должны занимать русские люди…” Мне думается, Довлатов предвидел реакцию В.Пановой и рассчитывал на нее. А его заявление было не более чем экстравагантной выходкой. “Дорогой мой – сказала Вера Фёдоровна, – это и есть антисемитизм. То, что вы сказали, – это и есть антисемитизм, ибо ключевые позиции в русском государстве должны занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди…” В такой семье воспитывался Борис Вахтин. Меня удивляло и даже поражало, с какой теплотой и нежностью обращался Борис с Ольгой Лазаревной, как был ей предан, как светилось его лицо, когда он с ней беседовал. Я терялся в догадках. Он казался мне жестче, но я ошибался, я не знал его истинного облика. Ольга Лазаревна, конечно, знала о Борисе гораздо больше, потому что тоже была с ним мягка. С Виктором Петровым они сблизились в нелегкие годы. Ольгу Лазаревну привлекали в Викторе полемический задор, который был свойствен ей самой, верное служение научной истине, импонирующее ее собственной щепетильности и неуступчивости в науке. Наверно, только Оля и могла сказать о Викторе: “Какое счастье, что у нас есть такой компетентный и бескомпромиссный рецензент; он нас избавляет от стыда за ошибки, которые могли бы без него остаться незамеченными”. К сказанному хочу добавить частности. Оля никогда не жалела усилий для установления мира в буйном стане китаистов, где нередко возникали нешуточные баталии, правда, на почве китаистики и поначалу в рамках научных споров, но, к сожалению, порою перерождавшиеся в личную и стойкую неприязнь, а то и враждебность. А в основе-то вполне “мирные” сюжеты: было ли на Востоке Возрождение по типу европейского или каковы принципы перевода китайской классической поэзии на русский язык и т.д. На “мирные эти сюжеты” сторонники “школы академика В.М.Алексеева” и “школы академика Н.И.Конрада” смотрели разными глазами и трактовали их тоже по-разному. В этом суть. Мы с Борисом принадлежали к разным школам. В одном из синологических сражений косвенно, но довольно чувствительно, пострадал и я. Оля поспешила на выручку, когда хотели “зарубить” мою докторскую диссертацию. В своем месте я расскажу о некоторых любопытных коллизиях, царивших в университетско-академической среде. А много лет до трудной защиты в нелегкой миссии посланца мира Оля выступила впервые. Случай был попроще. Тогда я служил не объектом лживых наветов, но действовал как равноправный участник спора. Как я уже говорил, с Борисом Вахтиным у нас не раз возникали словопрения. Они не носили фатального характера и касались, к примеру, характеристики рифмы в его переводах из знаменитого средневекового собрания лирических стихов “Нефритовая башня” или общей тональности древних народных песен “юэфу”: при анализе и переводе этих последних Борис проявил изрядное мастерство и отличное знание предмета. Я тоже к тому времени обладал некоторым опытом перевода китайской классики и написал кандидатскую диссертацию на тему, частично пересекавшуюся с его штудиями. В тот день, на очередной Ленинградской конференции по теоретическим проблемам литератур Дальнего Востока, мы оба, находясь в некотором раздражении, поссорились. Вы скажете: не напоминает ли этот сюжет историю о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем? И я отвечу: нет, не напоминает! Наука, во всяком случае, востоковедная наука, состоит из таких “мелочей”, и мы к ним относились всерьез. Итак, мы поссорились. Это бы не беда, но еще до начала заседания Боря пригласил группу китаистов, в том числе, разумеется, москвичей, к себе домой на дружескую пирушку. Как быть? Воспользоваться полученным ранее приглашением или ввиду изменившейся ситуации от него отказаться? Почти как в случае с котом Бегемотом: “передо мною стоит серьезная проблема – быть ли мне вообще на балу?” Угадывая мои мысли, Ольга Лазаревна отвела меня в сторону: “Приходи непременно, но чуть пораньше. Я тоже буду. Разберемся. Пиши адрес”. Прийти мне хотелось. Непримиримых разногласий у нас с Борисом не было. Хорошо помню уютный кабинет в доме Вахтиных на Черной Речке и нас двоих, по-петушиному сидящих друг против друга с Ольгой посредине, и думаю с сожалением и теплотой: какие это были замечательные споры и какие славные примирения! А потом мы сидели за веселым, продуманным столом и поедали прославленные слоёные горячие тартинки с запеченными серебристыми кильками в сопровождении лука и кружочков крутого яйца, сочиненные женой Бориса, очаровательной актрисой одного из ленинградских театров. Водка была холодна и прекрасна. Борис, без видимых усилий превратившийся из яростного спорщика в доброго и хлебосольного хозяина, был хорош с буйной своей шевелюрой и блеском в глазах, – по красоте с ним мог соперничать разве что Лёва Меньшиков, и Оля была мила и умиротворённа, – до следующей китаеведческой схватки. Главное: не путать правильного с ложным!
|
| Следующая глава | Оглавлeниe |