Леонид ЧеркасскийЯ рядом с корнем душу успокою
ГЛАВА ВОСЬМАЯ Сообщение так называемой “Государственной Комиссии…”(ГКЧП) повергло нас с женой в ужас. Нелли собиралась в сентябре в Израиль, где уже почти год жила наша дочь с семьей. В ту пору она готовилась к сдаче жизненно-важного экзамена для подтверждения врачебного диплома, и помощь мамы по уходу за детьми (младшей – Маше – было 4 года) и по обеспечению “тыловых служб” была крайне необходима. “Мы никогда не увидим наших детей!” – Я был бледен и растерян. Через несколько дней врач обнаружит у жены микроинфаркт, и ее поездка, теперь уже по медицинским показаниям, окажется под угрозой. Но великий целитель профессор Сыркин, которого знают все, изучив электрокардиограммы и обследовав больную, пришел к отважному и, вероятно, единственно разумному выводу: – Отказ от поездки к дочери опаснее для вашего сердца, чем сама поездка. – Он оказался хорошим пророком: ничего дурного не произошло, дочь в присутствии материнской любви и заботы экзамен успешно сдала. Но в тот день, 19 августа 1991 г., мы были в отчаянии. С этим я и отправился на работу. В Институте в одночасье всё изменилось. Кое-кто удовлетворенно потирал руки: “Наконец-то в стране наведут порядок! Всё встанет на свои места!” Более осторожные загадочно улыбались. Я вижу эти лица, слышу их голоса, помню имена. И Янаева, жалкого фигляра с испитым порочным лицом, бегающими глазами и подрагивающими пальцами, и Крючкова с Язовым, и всех остальных, тоже не забываю. Да, такие могут наломать дров! И, как всегда “в минуты жизни горькие” я ушел в Главную редакцию восточной литературы издательства “Наука”, с которой связана моя творческая жизнь, начиная с первой монографии, вышедшей в свет в 1963 г. тиражом 1100 экземпляров. И был я с Редакцией, а она со мной, ровно 30 лет. И издал я в этой Редакции двенадцать книг исторической прозы и сборников переводов китайской поэзии, не считая участия в коллективных работах, титульного редактирования и т.д. Редакция литературоведения стала для меня родным домом, а ее женщины были мне друзьями и помощниками в востоковедных делах, ангелами-хранителями в трудный час, возлюбленными подругами в часы беспечных застолий. Мужчин здесь было мало, и никто из них не стал мне другом. В памятные для Главной редакции дни, вместе с другими “приближенными” сочинителями, год за годом обращался я к нашим героиням с восторженными речами в стихах и прозе, ничего не требуя взамен, “кроме”… – как лукавила М. Цветаева, – “ужина и жемчужин и, быть может еще – души”. Меня неизменно одаривали неметафорическими бутербродами, жемчужинами улыбок и душевной отзывчивостью. Куда же мне было податься в тот треклятый августовский день, как не в милую обитель, когда казалось, мир рушится, и наши этики-эстетики, манускрипты-фолианты упраздняются и выбрасываются на помойку? Конечно, в Редакции тоже были разные люди, но людей “правильных” было все-таки больше, и вот все мы, “правильные” люди, просидели бок о бок полный рабочий день у телевизора, жадно вслушиваясь в скупые, туманные сообщения и пытаясь обнаружить в интонации диктора что-либо обнадеживающее. Сопереживание помогало не заблудиться в тумане мучительного неведения. Но то был случай особый. Память удержала много светлых ликующих мгновений моего содружества с Редакцией.
Что такое Главная редакция? Что-то вроде родильного дома, где впервые во весь голос, всеми своими распахнутыми страницами, заявляет о себе новое сочинение, прежде всего сочинение научное. Но не только. Здесь рождаются “Памятники культуры Востока”, сборники художественных переводов с восточных языков, увлекательные записки и дневники путешествий, популярные серии языков мира, в том числе самых экзотических. И что же? Сидят в кабинетах чопорные, иссушенные экономикойполитикойлингвистикой ученые дамы и надменные мужчины и терзают робких, осунувшихся от научных бдений авторов или, – и того хуже, – равнодушно, хотя и профессионально, делают свое дело, лениво препираются с самолюбивыми докторами наук и ни на чем не настаивают: ”Хотите оставить, как было, извольте: вы авторы”? В нашей Главной редакции все выглядит и происходит по иному сценарию, и режиссер здесь талантлив, и лицедейства нет и в помине.
Я невольно перешел на стихи, а это означает, что поведу я рассказ о “повивальных бабках” наших книг, если, конечно, можно назвать “бабками”, пусть даже “повивальными”, очаровательных, несравненных, божественных Женщин Главной редакции восточной литературы, тонких, умных, великолепных во всем, и прежде всего, в искусстве обращения с хрупкой, легкоранимой психикой творцов-востоковедов. Но первое слово – о многолетнем и бессменном Главном Редакторе Олеге Константиновиче Дрейере. Не служебная зависимость (она никогда не определяла наши отношения), не желание подслужиться (игра сделана: все мои книги с грифом “Издательство “Наука” уютно расположились на моей полке), но чувство благодарности и любви к верному товарищу, феноменальному Издателю, сумевшему собрать под свою руку лучших редакторов столицы, самых ослепительных женщин, искусных и даровитыx художников, производственников и корректоров, и за несколько десятилетий издать сотни первоклассных и даже выдающихся сочинений!
Вторым человеком в Редакции я считаю Соломона Абрамовича Вуля, зубра полиграфии, профессора книжных дел, вождя московских экслибристов, заведущего производством Ее Светлости книги. Соломон Абрамович уходил на пенсию, отмечая почтенный юбилей, и творческие люди провожали его поцелуями, цветами и стихотворными заверениями в преданности и любви. Я преподнес ему свой комментарий к событиям дня от имени известных поэтов. Б.СЛУЦКИЙ Б.АХМАДУЛИНА Р.РОЖДЕСТВЕНСКИЙ Кстати, в честь Олега Константиновича Дрейера я как-то написал “Олегию”, ибо он, повторюсь, был создателем преимущественно женской редакции, которую досужие остряки называли “цветником”, и это была сущая правда. А спустя годы – “гербарием”. А вот с этим я никогда не соглашусь!
И еще: “Есть женщины в нашей “Науке”:
Ближе всех, естественно, была мне Редакция литературоведения, руководимая Ларисой Керцелли. Она сочиняла и печатала отличные рассказы, написала оригинальную книгу “Рисунки Пушкина”, умнейшая женщина, с ней рядом хотелось казаться умнее и глубже, чем ты был на самом деле. Не всегда получалось. Она изящна, уверена в себе, слегка высокомерна, но у нас с ней доверительные отношения. К моей круглой дате она неожиданно сделала мне щедрый подарок: преподнесла картину работы своего покойного мужа-художника. Мои сомнения в правильности такого шага были смяты ее фразой: “Я считаю возможным это сделать”. Она всегда четко выражала свои мысли. На одной из своих книг я надписал ей:
Тема получила развитие:
Среди приходящей ученой братии Генриетта Бурова явно меня выделяла, и только к моему шефу, Льву Залмановичу Эйдлину, относилась теплее, замирая всякий раз, когда сидя в Редакции за праздничным столом во дни рождений или в честь выхода книги автора из “нашего круга”, мой шеф протягивал уютную руку и невзначай касался легализованных пространств ее прекрасного тела. Позднее Генриетта объясняла “замирание” исключительно высоким уважением к видному ученому и опасением, как бы запретительный жест не огорчил и не обидел невинного озорника. Я долго не догадывался, что Геня еврейка, и вот сейчас мы оба живем в Израиле, близко друг от друга, но встречаемся реже, чем в Москве: жизнь нелегка, и Геня вместо привычной и знакомой работы с рукописью, занимается делом, требующим немалых физических усилий и не располагающим к частым встречам, а ведь мы, увы, не становимся моложе. На многих моих книгах я вижу ее имя и знаю, что Геня Бурова – верный мне человек, как и я ей, и это уже навсегда. Наташа Северина, по мнению знатоков, была самой красивой женщиной не только в Редакции, но во всей Московской области. Долгое время я был в нее красиво влюблен, не замечал недостатков, восторгался ее женственностью и шармом. В ней была заключена тайна, пугающая, как бездна, куда влекло неудержимо и властно. Наташа ценила мои скромные интеллектуальные достоинства, милостиво принимала знаки внимания, кои я ей оказывал, и жила своей отстраненной жизнью. Работать с ней было интересно и нескучно: она понимала шутки, сама была остроумна и язвительна, мы понимали друг друга и находили в деловом соперничестве общий язык. В ее присутствии мне бывало не по себе, будто сквозь меня пропускали ток довольно высокого напряжения, но это состояние не угнетало, но, напротив, придавало бодрости и силы. Интересно, какая она сегодня, пленительная Наташа Северина? Такие женщины не должны стареть! И все же из всех встреченных мною на счастье женщин в родной Редакции и в других творческих сообществах мне всех дороже мой надежный незаменимый друг Раечка Мажокина. Она деликатно и бережно редактировала большинство моих книг, – монографий и сборников переводов, – изданных в “Науке”. Но главное не это. Она обладала великим качеством – душевностью и была ею наделена как никто. Душевность – форма ее существования, Рая укутывала ею щадяще и нежно. Раечка – женщина привлекательная, сильная и самостоятельная. Я как-то написал в ее честь “юбилейные” стихи, одобренные ее мужем, чудным человеком, писателем-романистом Володей Комиссаровым. Недавно, после многолетней мужественной борьбы с тяжелой болезнью, он ушел из литературы и жизни. Веселый, насмешливый и колючий, внешне похожий на А. Твардовского, он чаще обличал, чем восторгался. А меня пощадил и “юбилейные “ строки принял к сведению:
Два года назад я был в Москве, мы сидели с Раей вдвоем, нам хотелось плакать от радости встречи и горечи предстоящего расставанья, от сознания уходящих лет, какой-никакой жизни, где было немало незабываемых минут, и чувствовали мы себя родными людьми, один белоголовый и с нитями седины другая . В тот приезд была у меня еще одна встреча, в Главной редакции, которой в сущности уже не существует, и бродит по кабинетам и коридорам запустение и тишина, а нижний этаж прибран к рукам “коммерческими структурами”, магазинами и лавками, и, стало быть, то, чего мы опасались 19 августа 1991 г., произошло позднее, иначе, под другими девизами и лозунгами, но с такими же ошеломляюще-гибельными последствиями. Из старых коллег остались единицы; они сидят в окружении пустующих столов и что-то читают, возможно, последние рукописи из нищего и убогого портфеля Редакции. На почти затонувшем “корабле” я встретил двух замечательных женщин, заведующих фактически потухшими Редакциями – Валентину Дмитриевну Подберезскую и Зою Михайловну Евсенину, испивших до дна горечь тотальной гибели востоковедной науки. Мы долго беседовали с Зоей Михайловной. – Понимаете, Леонид Евсеевич, я умею издавать книги, а больше делать ничего не умею. Меня не научили торговать. Как дальше жить?.. Я смотрел на чудное лицо и вспоминал ее сияющие глаза в той жизни, сводившие с ума любого наисерьезнейшего книжного червя, а сейчас глаза ее угасали вместе с редакцией, и голос звучал буднично и спокойно. Гордые женщины! Последние из могикан! …
Где-то в начале 80-х годов по поручению Главной редакции в лице О.К.Дрейера я приступил к работе над составлением для книги “Восточные мотивы” раздела “Русская поэзия”, занимавшего добрую половину сборника. Над остальными разделами трудился мой коллега В.Муравьев. Титульную редактуру осуществлял известный ученый-индолог П. Гринцер. Составители, как было сказано в кратком предисловии, стремились наметить те сюжетные и концептуальные разветвления, в которые на протяжении почти двух веков воплощались восточные мотивы в русской, английской, американской, французской и немецкой поэтических традициях. Перечитывая издания ХIХ-первых десятилетий ХХ веков, я многое открывал для себя впервые и лишний раз убедился в очевидном: среди восточных мотивов в русской классической поэзии преобладают вариации на темы ветхозаветных текстов и сюжетов, начинающиеся с переложений псалмов Ломоносовым. Здесь уместно сделать извлечение из статьи Вяч. Вс. Иванова “Темы и стили Востока в поэзии Запада”, задуманной и осуществленной как послесловие к книге. “В “Палестине” Вяземского, – пишет ученый, – то предельно точное воссоздание иного ландшафта, которое уже предвосхищает бунинское “На пути из Назарета”:
Из многочисленных продолжений традиций, начатых Ломоносовым, упомяну хотя бы тексты Ф.Глинки и Н.Языкова, среди стихов которого есть и такое воспроизведение ветхозаветных сюжетов, как “Сампсон”. Благодаря Пушкину и Лермонтову у всех у нас с детства стоит перед глазами перевоплощенная в русской поэтической стихии ветхозаветная поэзия, постоянно вдохновляющая и поэтов других больших европейских литератур”. Вспомним строки Ф.Глинки из псалмов Давида:
Или из “Сампсона” Н.Языкова:
В составленном Львом Рожанским сводном комментарии к книге подробно сообщается о тех произведениях, где отражены различные периоды жизни царя израильско-иудейского государства, история Сампсона (Самсона) из Книги Судей Израилевых и многое другое. Однако советский Главлит не выказал ни восторга, ни любви по поводу библейской тематики в тот скорбный час, когда готовая рукопись “Восточных мотивов” неотвратимо легла на его стол, напоминающий лобное место. Главлитовских держиморд вдохновляла поэзия циркуляров и секретных списков запрещенных к изданию книг. Обилие ветхозаветных сюжетов в нашей рукописи их шокировало, не помогли жалкие наши доводы: мол, на этих мотивах и сюжетах зиждется изрядная часть русской классики и эту историко-литературную данность отменить никак невозможно. Радетели духовной чистоты нации наш лепет встречали надменной улыбкой и, поигрывая мускулами вседозволенности, вынудили нас изъять из корпуса ”Мотивов” прекрасные сочинения во имя сохранения всего остального. Точности ради отмечу, что главлитовскому произволу подверглись не только стихи библейских циклов, хотя они – в первую очередь, но и многие другие. Из книги, к примеру, убрали стихотворение “Эфиопы и бревно”, принадлежащее перу А.Апухтина, под тем предлогом, что оно может оскорбить национальное чувство братского эфиопского народа. Вообразите, что творилось бы в почтенном учреждении, узнай оно, что описанный наивным поэтом эфиоп, вообще не эфиоп, а чистокровный иудей, – очень даже возможный вариант, мы-то знаем! Рвали в клочья растрелянного большевиками Н.Гумилева, причем, что особенно обидно, незадолго до государственной реабилитации поэта и появления в журнале “Огонёк” первой после десятилетий полного замалчивания публикации. Выбросили из сборника замечательную поэму “Сакья-Муни” подозрительного Д. Мережковского… И все же “Восточные мотивы” вышли в свет тиражом 40 тыс. экземпляров и мгновенно разошлись. Несколько позже в Издательстве возникла идея переиздать сборник в расширенном виде и с учетом вредоносных деяний Главлита, но российская действительность перечеркнула и эти планы.
|
| Следующая глава | Оглавлeниe |