Леонид ЧеркасскийЯ рядом с корнем душу успокою
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ В Союз российских писателей я был принят в 1970 г., где и состою по сей день. Правда, уже года четыре не плачу членские взносы, но хорошо знаю, что многие литераторы, живущие в России, тоже не платят. Но зато исправно выполняю свой долг перед Федерацией Союзов писателей Израиля, куда был принят в 1993 г. Последние годы московской жизни (до декабря 1992 г.) избирался членом Бюро Объединения художественного перевода Москвы, а позднее – членом Правления Московской писательской организации, которое добровольно и даже гневно покинул при “великом размежевании” 2000-ой армии московских литераторов примерно на две равные части по соображениям идеологии и политической ориентации. Нечего и говорить, что ушел я в организацию, возглавляемую видным публицистом и общественным деятелем, демократом Ю. Черниченко. Насмотрелся всякого. Наслушался “под завязку”. Сталкивался с подлецами, водил дружбу с замечательными людьми. Писательские дела и творчество отнимали все силы. Воскресений не было. На заседаниях Бюро, руководимого блистательной Еленой Матвеевной Николаевской, ведомого Ответственным секретарем славной Танечкой Луковниковой, я упивался интеллигентностью, дружелюбием и высокой эрудицией окружающих. Чего стоили рассуждения и речи несравненного Льва Адольфовича Озерова, поэта, теоретика, педагога. Мы говорили об удачах перевода с испанского, о некоторых неточностях передачи строфики и тональности в целом тонкой интерпретации польского поэта, нас интересовала китайская и японская классика. Порою мне казалось, будто в мире всё не так плохо, люди еще не разучились слышать и слушать друг друга, а взаимоуважение не стало абстрактным понятием. Островки благородства в море хамства, равнодушия и агрессивности! – Вы, конешно, профессор? – с тонкой иронией обращается ко мне в туалете русский “инженер человеческих душ”, едва стоящий на ногах, – а вот скажите мне… – Коллега, – перебиваю рядом стоящего, – не делайте из национальности профессию… – И выхожу вон. Такие сценки не единичны. В Малеевке на заснеженной тропе сталкиваюсь с писателем Личутиным, тем самым, которого обуяла идея создать для евреев специальные резервации, дабы сохранить их и уберечь от “народного гнева”. В справном кожушке, с сотоварищи, он внешне похож на человека. А вон обращенное к мартовскому солнцу миловидное покрытое кремом для загара лицо поэтессы Т.Глушковой; любимицу муз нетрудно представить в добротной эсэсовской форме, выгодно подчеркивающей ее незаурядные прелести. На почте стою за барьером чуть ли не плечом к плечу с прозаиком П. Проскуриным в ожидании завоза свежих газет. В одной из них, ну конечно, в “Правде”, социалистический реалист осудил возвращение к читателям поэзии Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, назвав этот процесс “эксгумацией трупов”, явив в который раз истинный свой облик обскуранта и мракобеса. Да мало ли с кем я встречался! Но было в моей прошлой жизни немало светлого и человечного. С Александром Петровичем Межировым мы знакомы много лет. Всегда любил и люблю его поэзию, меня привлекает этот человек, слегка загадочный, любитель мистификации, верный подданный прекрасного пола. Помню, в Переделкино, небрежно повязанный на его шее цветной платок сигнализирует о радостном и даже торжественном миге встречи; в обычные дни платок лежит невостребованный. Так президент государства, появляясь в официальном Доме приемов, выбрасывает штандарт символом высокого своего присутствия. Я наблюдал за межировской игрой на бильярде: Игрок с большой буквы и Поэт тоже с большой буквы. Я говорю об этом убежденно, зная о трагических событиях последних лет, о вынужденной эмиграции в США, о беспредметных дискуссиях по поводу честнейшего его стихотворения “Коммунисты, вперед!” Когда-то, еще в 50-е годы, Александр Петрович редактировал составленный мною сборник военных стихотворений китайских поэтов “Песня о громе”. Мы несколько раз встречались в странной полупустой комнате на Солянке в большом доме, где, как он объяснял мне, он трудится в уединении. Мне это было по душе, и очень хотелось узнать его поближе. Но этого не произошло. Мы виделись урывками, в Домах творчества, от случая к случаю, и лишь много лет спустя, в Дубултах, говорили много и откровенно. Он помог мне решиться на отъезд в Израиль. От тех лет сохранились две книги поэта с его автографами- “Проза в стихах” и “Бормотуха”. В надписи ко второй книге, сделанной 11 октября 1991 г., сказано: “Леониду Евсеевичу – на память о бормотухе бытия земного. Почтительно, сердечно.” А в стихах:
А с поэтом Михаилом Александровичем Дудиным мы не встречались ни разу, но я помню его и с благодарностью перечитываю его письма, одобряющие мою деятельность как китаиста, переводчика и литературоведа. “Большое Вам спасибо за журнал “Дальний Восток, – писал он из Ленинграда, – и за вашу животрепещущую современную статью, напечатанную в этом журнале, “Под сенью великой стены”. Мне дороги они своей параллельной прояснительностью, и за это вам неменьшая благодарность, чем за сборник “Трудны сычуаньские тропы”. Он даже написал стихотворное послание в связи с выходом в свет этого сборника и включил его в очередную книгу. На титульном листе собрания собственных переводов “Вершины” М. Дудин написал: ”Леониду Евсеевичу Черкасскому с глубочайшим уважением к его подвигу по сближению двух гигантов в измученной раздорами обители нашей”. Мне важны не слова, не оценки, но понимание и соучастие в том, что составляет суть моего существования. С благодарностью вспоминаю долголетнее сотрудничество с “Иностранной литературой”, “Литературной газетой”, но особенно с “Огоньком” и “Комсомольской правдой”. В трудные для меня 50-е годы меня привечал заведующий отделом поэзии журнала “Огонек” Анатолий Алексеевич Кудрейко ( да, да, тот самый: “мудреватый”!). И никакой он не “мудреватый”, – может, когда-то и был, но не теперь; он замечательный всепонимающий поэт и редактор. Он никогда не уходит от прямых ответов, не юлит, “не подпускает туману”, с авторам уважителен и серьезен: он отбирает тексты со словами “это пойдет” (и это шло!) или отвергает их с подробной аргументацией. С ним хорошо спорить или соглашаться: он улыбается хитроватой улыбкой, и морщины на его лице становятся заметнее. “В битвах поседелый”, он одобрял такие вот строки:
Анатолий Алексеевич предпочитал лотос. Как было сладостно в конце недели (далеко не каждой) покупать в магазине Союзпечати, недалеко от Киевского вокзала, остро пахнущий новизной и типографской краской свежий номер журнала и тут же, не отходя от прилавка, с опаской и тревогой (меня всегда волновала эта процедура) медленно листать страницу за страницу (я часто не знал, в каком именно номере будут стихи), чтобы, наконец, открыть вожделенную страницу с моими переводами. Публикации в “Огоньке” вселяли в меня веру в то, что жизнь наладится: и таких публикаций было больше двадцати. Кроме всего прочего, далеко не лишним был сравнительно высокий гонорар, исправно поступающий из кассы комбината “Правды”, где большую часть полезной площади занимала одноименная газета, не очень давно оттолкнувшая меня со всей большевистской прямотой. “Комсомольская правда” находилась по соседству с “Огоньком”. Меня согревали встречи с редактором отдела культуры Ю. Иващенко. Он много раз печатал мои материалы, был ко мне внимателен и даже сообщал по телефону дату публикации. Увы, мало-помалу он начал спиваться, и я не раз видел его пьяненьким и бледным, переходящим от стола к столу в буфете или в ресторане ЦДЛ. Это был открытый, доверчивый и, видно, слабохарактерный человек. Я потерял его из виду и не знаю, где он и что с ним. Мне легко и радостно работалось в Детгизе и в “Радуге” – с умнейшим Алёшей Файнгаром, с Людой Губаревой, в которой непостижимым образом сочетались обольстительная женщина с требовательным редактором, и право же, не могу сказать, что в ней преобладало: пожалуй, все-таки обольстительность, и это великолепно! Долгие годы тесной творческой и человеческой дружбы связывали меня с Главной редакцией восточной литературы издательства “Наука”, но об этом я уже поведал читателям, преимущественно в стихах: самое малое, чем я могу отблагодарить лучших их людей, встреченных мною в жизни, если, конечно, не считать ближайших друзей вне редакции. Я пунктирно обозначаю здесь дела литературные; понятно, что они переплелись с моей академической научной работой и дополняли друг друга. И я бы счел себя счастливым и удачливым человеком, если бы мог абстрагироваться от всего “остального”, но “остального” было слишком много, оно было черным и злобным, перечеркивало успехи и достижения, оскорбляло человеческое достоинство и постоянно напоминало, особенно таким, как я, что покоя нам не будет, грядут великие перемены. Последние годы моей жизни в России были отравлены событиями мерзкими и позорными: жизнь евреев в этой стране стала невыносимой. Пишу лишь о том, чему сам был свидетель. Или о чем прочел в красно-коричневой прессе, широко распространяемой в России.
Меня глубоко потрясло отвратное действо, совершенное в Центральном Доме литераторов, которому по чистой случайности я не стал свидетелем и которое впоследствии получило юридическую номинацию “Дело Осташвили”. Перекрытое множеством других громких “Дел”, названное – по своему сценарию было событием неординарным, с подтекстом, намного превышающим свои пространственно-временные характеристики. Впервые, следуя букве и духу закона, к уголовной ответственности за разжигание национальной розни в России привлекали конкретного, живого антисемита, однако власти действовали вяло и нерешительно, демонстрируя крайнюю пугливость и бессилие. Судебное разбирательство показало, что антисемитам и погромщикам почти ничего не угрожает, а сам процесс был использован национал-патриотами для усиления шовинистической истерии. Некто Осташвили с группой головорезов ворвался в Дом литераторов во время заседания объединения “Апрель”, куда входили писатели разных национальностей, в том числе русские и евреи. Я тоже посещал эти собрания, но в тот вечер отсутствовал. Вскочив на сцену и согнав оттуда ведущих заседание литераторов, Осташвили с мегафоном в руке стал выкрикивать антисемитские лозунги и оскорбления, пообещав в следующий раз явиться сюда уже не с мегафоном. Тем временем его боевики рыскали по залу, издеваясь над людьми. Зал отнюдь не безмолвствовал, но силы были неравны и по возрасту и по устремлению сторон. Лишь появление милиции утихомирило подонков, и они организованно, с чувством исполненного долга, покинули Дом литераторов. Фашистская выходка, а потом и суд, получили широкую огласку. В “Письме писателей России” (о нем подробно ниже) идейный хулиган был взят под защиту; провокация была представлена в “Письме” как “обоюдовульгарное, не без комических черт происшествие в ЦДЛ”. Да, авторы “Письма”, как нам скоро станет ясно, были великими знатоками природы комического! На УП съезде писателей России Т.Пономарева вопрошала: “Почему нет процессов над националистами из республик, а был процесс над Осташвили? Это было бы полезнее”. Но не сказала, кому. Поэт Ст. Золотцев, как всегда, первый поспешил поведать читателям о том, что, де, в ЦДЛ “Штольтенберг-Осташвили”, не без подачи функционеров “Апреля”, устроил спектакль, сеющий межнациональную рознь”. Иначе говоря, провокация в Доме литераторов, по его разумению, носила антисемитский характер; устроили ее, естественно, сами евреи во главе с евреем Осташвили и помогали ему в этом деле все те же евреи из объединения “Апрель”. Отработанный механизм во всем обвинять евреев сыграл на этот раз с Золотцевым злую шутку; знай он что к чему, – ни за что не стал бы называть учиненные в доме литераторов противоправные действия антисемитскими. Придумал бы что-нибудь другое: он мастер на выдумки. Можно лишь догадываться, с какой силой получил по рукам незадачливый репортер, движимый холуйским желанием выслужиться и не преуспевший в своем рвении: ведь задумка-то у организаторов этой своеобразной “пробы сил” была иная. Какая именно, мы узнали, полистав не без отвращения газеты шовинистического и откровенно фашистского толка, вполне легально выходившие в свет и продававшиеся во многих местах столицы, вплоть до вагонов пригородных электропоездов. Наглядный урок Золотцеву, чтоб впредь не ошибался в определении стратегии вышестоящих инстанций, преподнесла газетенка “Народные новости” (1991), сочинив трогательную рождественскую (не по сезону!) сказку, столь же далекую от истины, сколь далека от нее была фантазия Золотцева. “Константин Осташвили, кадровый рабочий с 30-летним стажем, – доверительно поведала она своим активистам, – пришел в ЦДЛ, поел бутербродов со свининой, возможно, впервые в своей жизни, и сказал писателям по-рабочему, прямо всё, что о них думает. Ну, погорячился рабочий, кого-то евреем обозвал, попросил покинуть зал. А что обижаться, если всё правда? Действительно, в этот день в ЦДЛ заседала еврейская писательская организация “Апрель”. Вот и посоветовал им рабочий убираться в Израиль, а не устраивать свои сборища в центре России. И всё, даже в рожу никому не дал. В газете все это представили как погром. Да если бы Осташвили захотел, он бы один разогнал всех жиреющих за рабочий счет писателей-интеллигентов страны”. Совсем другое дело! По-простецки, доходчиво. Не то, что этот недотепа Золотцев. Сильными мазками воспроизведен портрет рабочего человека, режущего правду-матку, не взирая на лица (точнее – взирая!) Обращает на себя внимание, острый, как рапира, выпад против еврейства (“бутерброды со свининой”), правда, несколько ослабленный ламентациями по поводу классовой обделенности нашего героя, вкушающего бутерброды “возможно, впервые в своей жизни”. Внешне эффектный пассаж противоречив и бьет мимо цели: ведь искомых бутербродов Осташвили лишили отнюдь не евреи. Но до такой утонченной мысли бравые читатели “Народных новостей” едва ли додумаются. Итак, началась лепка “образа Осташвили”. А Ст. Золотцев сдуру чуть не отдал “родную кровинку” на откуп евреям! “Пульс Тушина” (июнь 1991 г.) к сказанному дружественной редакцией от себя добавил: “26 апреля погиб лидер общества “Память” К. Смирнов-Осташвили, который согласно официальной версии, повесился в местах заключения”. “Рабочий Осташвили” неожиданно становится вождем “Памяти” (очевидно, посмертно); его фамилия русифицируется, как бы приобретая более пристойный вид. Версия самоубийства покамест не отрицается. Сам этот факт был подтвержден компетентными органами (хотя его причина так и осталась до конца не проясненной), однако националистическая пресса в дальнейшем стала “отрабатывать” свой вариант ухода Осташвили из жизни. “Воля России” (июнь 1991 г.) переводит тему в иную плоскость: “Вы не забыли еще о том вселенском хае по поводу прошлогоднего скандала в ЦДЛ? Тогда Центральное телевидение не отводило своего бдительного ока от невоздержанного на слово Осташвили. ЦТ не мчалось туда, где били и убивали русских только за то, что они говорили по-русски. ЦТ неотрывно наблюдало за судом над дебоширом”. Ну шалун, ну дебошир. Как всё это мелко и назначительно, в том числе и антисемитизм, рядом с ужасом русофобии, стращает “Воля России”. В хор лжесвидетельств вливается голос “Русской газеты” (сентябрь 1991 г.): “Рабочий К.В. Осташвили-Смирнов имел неосторожность сказать на вечере еврейской писательской организации: “Товарищи евреи, покиньте зал”. За эти слова он получил два года каторги, где и был повешен”. Получается так: Осташвили, придя в писательский дом, деликатно попросил “товарищей евреев” очистить помещение, за что был неадекватно наказан. Тупо повторялась фраза “еврейская писательская организация”, которой не существовало в природе, и это было очевидно для всех. Главное было убедить людей, будто Осташвили не повесился, но был повешен. Подразумевалось: повешен демократами, защитниками евреев. “Русское дело” (1992, # 1), само того не желая, придало известным событиям новый ракурс: “Когда судили Осташвили, патриотическая печать как в рот воды набрала, а некоторые опубликовали фамилию бабушки – Штольтенберг, умолчав о том, что она немка. Вот что сломало Осташвили, грустно заметившего после суда: “У русского народа нет интеллигенции!” Реплика прелюбопытнейшая! Оказывается, чудовищное допущение, что подсудимый “из евреев”, “сломали” Осташвили и, следовательно, его самоубийство (не убийство!) получало морально-психологическое обоснование, правда, лишенное цивилизаторской окраски. Впечатляют также “страсти” погромщика по интеллигенции. Какой однако сложной натурой был этот грустный Осташвили! Дополнительный штришок к возне желтой прессы нанесла газета “Русское воскресение” ( июнь 1992 г.): “25 июня 1990 г. начался суд над рабочим К.В. Смирновым-Осташвили, которому за одно слово “еврей, а на самом деле(!) за требование национально-пропорционального представительства дали 2 года каторги, а затем зверски убили”. Как видим, в очередном пересказе “речи Осташвили”, как утки “всплывают” новые “подробности”: оратор якобы вещал о “пропорциональном представительстве” (что это такое, мы хорошо знаем), и это, по мнению газеты, оправдывало пафос речи самого Осташвили и поведение в зале его молодчиков. Текстов много больше, но я ограничиваюсь приведенными. Они смердят,но вождей “русской идеи” это не смущает; они открыто вывешивают на стенах Санкт-Петербурга объявления о наборе боевиков для грядущих погромов. С указанием места, где идет запись.
…Я взглянул на телеэкран и узнал себя: камера запечатлела делегата VП съезда писателей России в тот миг, когда он опускал в урну бюллетени тайного голосования по выборам руководящих органов литераторов страны. Почему из толпы голосовавших оператор выбрал именно меня одного, – репортаж был коротким, – сказать не могу и даже не догадываюсь. Вероятнее всего, это произошло случайно. В спешке и суматохе (стиль работы!) нежелательный по сути персонаж, я был помещен в эпицентре событий съезда, символизируя, так сказать, его единство. Литератор, голосовавший “против”! До съезда Когда я мысленно перелистываю сценарий съезда, я пытаюсь понять, что особенно меня в нем поразило, что показалось мне наиболее странным, почти немыслимым во всей атмосфере его работы. Сейчас, отделенный от тех декабрьских слякотных дней не только семью годами, но новым гражданским состоянием, принесшим мне обостренное чувство времени и справедливости, я начинаю понимать, что чудовищный съезд не был обособленным эпизодом, и что его организаторы готовили именно такой съезд, каким он был, и никакой другой. Начинался съезд задолго до своего открытия. Вполне резонно избрать точкой отсчета время публикации текста, названного одним из его соавторов Т.Глушковой “самым значительным документом”. Речь идет о “Письме писателей России”, адресованном Верховному Совету СССР, Верховному Совету РСФСР, Центральному комитету КПСС, и опубликованном в газете “Московский литератор”(“МЛ”) в марте 1990 г. “Письмо” ошеломило меня абсолютной лживостью от первой до последней строки. Сегодня все давно позади – и съезд, и демарши правой печати после него. Меня не уязвляет более это “Письмо”, написанное от имени российских писателей, хотя многие из них с брезгливостью и негодованием от него отмежевались. “Письмо” стало теоретической основой съездовских речей и послесъездовских публикаций. Оно четко наметило ориентиры, по которым следовало вести огонь, и сформулировало основополагающие тезисы черносотенной программы. Ничем не прикрытый манифест антисемитизма и расизма, этот документ имеет антицивилизационную направленность. Я не стану подробно пересказывать содержание “Письма”, встреченного “общественностью”, а затем съездом с одобрением и энтузиазмом. С каким рвением раскупалась в перерывах между заседаниями газетенка новосибирского филиала общества “Память”, где был перепечатан текст “Письма”! Приведу лишь несколько тезисов из этого документа, известного многим читателям. “Насаждается, – пишут авторы “Письма”, – кощунственное понятие “русского фашизма”, “нацизма российского”, “российского национализма” – явления, которого у нас никогда не было и нет”. “Не замечателен ли сам по себе факт, – “уличают” врагов П. Проскурин, В.Распутин, И.Шафаревич и другие, – что фабрикация мифа о “русском фашизме” “происходит на фоне стремительной реабилитации и безоглядной идеализации сионистской идеологии? Эта идеализация равно касается нынче и советских, и зарубежных культурных, общественных деятелей еврейского происхождения, – в том числе политических деятелей фашистского государства-агрессора Израиля”. Еще один важный постулат “Письма” Н.Дорошенко, С.Куняева и их соратников: “Некритическое, слащаво-умильное, по существу раболепное отношение к еврейству в его прошлом и настоящем, к здешнему и зарубежному, к империалистам и сионистам в том числе, оказывается, с точки зрения ведущих средств массовой информации, главным мерилом личного, общественного, профессионального достоинства советских людей нееврейского происхождения”. Темная злоба застилает глаза, и там, где идет речь об элементарной порядочности в противоположность пещерному антисемитизму, литературные пастыри обнаруживают “раболепное отношение к еврейству”. “Даже формальная констатация еврейской национальности конкретного лица или лиц, – бредят В.Кожинов, А. Проханов, В. Сорокин и остальные, – обрекает (заметьте: обрекает! -Л.Ч.) русского человека (а впрочем, и украинца, и белоруса, и чуваша, и азербайджанца и т.д.) на клеймо антисемита”. “Формальная констатация” – и человек “обречен”. Как нужно низко пасть, чтобы записывать фразы, вызывающие лишь горький смех. Но “74” создателей “Письма” ничего не смущает, и они “углубляют” предыдущую мысль: “…ибо права “высшей” нации на деле включают в себя разом: и сокрытие национальной принадлежности, и, напротив, спекулирование ею (ее льготным статусом!); и национальное самозванство, маскировку под чужим именем, и национальную гордыню. Это обеспечивает в итоге свободу от исторической ответственности и тем паче – от того “национального покаяния”, которого вымогают у других народов страны, в первую очередь – у русского народа”. С ними бессмысленно вести дискуссию. За свою достаточно долгую жизнь я встречал прекрасных и талантливых евреев и евреев жуликоватых и малопривлекательных, сам еврей, но я что-то не примечал в них тех черт характера, кои приписывают им “знатоки еврейской души”. Наши аналитики “путают” гордость от сознания своей принадлежности к еврейскому народу с гордыней, национальное достоинство со спекулированием национальной принадлежностью, отстаивание своего менталитета с самозванством. Именно “льготным статусом”, добавлю, объясняется “эвакуация” миллиона моих соплеменников из России в Израиль и готовность новых тысяч последовать их примеру. “Из любви” к Жириновскому и Баркашеву. “Историческая ответственность”, “национальное покаяние” – непременные аксессуары любых обвинений в адрес моего народа с незапамятных времен. Здесь не место для пространных рассуждений на эту тему. Будем придерживаться текста “Письма”, где, кроме всего прочего, звучит гневная отповедь по поводу обвинения в “зоологическом антисемитизме русского народа”, как будто само “Письмо” не достаточное тому подтверждение! С другой стороны, самоочевидно, что никто никогда не говорил об антисемитизме целого народа. Из самого “Письма” логически следует, что большинство средств массовой информации противостоит национал-патриотам, и лишь небольшие группы россиян заражены этим вирусом; тем не менее, и они представляют угрозу демократии. Гитлер тоже начинал с мюнхенских пивных, а куда растеклась вонючая пена из кружек первых нацистов? Наконец, бурное негодование у творцов документа вызвал “Закон об антисемитизме”, по их мнению, “жизненно неактуальный и узкий вопрос”, в обстановке, как они считают,” несчетных человеческих жертв, которые несут сегодня разные народы страны, но отнюдь все же не собственно еврейский!” В этой, как говорят китайцы, большой лжи, наряду с бесспорным фактом (трагедии других народов) нет лишь одного абзаца, где было бы сказано, что во всех бедах и несчастьях, во всех мерзостях российской жизни они обвиняют евреев. И авторы “Письма”, и позднее ораторы на съезде, и сочинители диких публикаций после съезда – неизменно в поисках виновных обращаются к сионистам, евреям, жидам – выбор лексики диктуется темпераментом и образовательным цензом. Блюстители “чистоты”, авторы романов и поэм, сменившие в своих сочинениях классовый подход на подход расовый, националистический, не унимаются и гнут свое: “Мы говорим решительное “нет” как провокации (и возможному инспирированию) еврейских погромов, так и специфическому законодательству в пользу одного какого-либо народа”. “Возможное инспирирование” (садистски холодно делается это допущение) они предусмотрительно возложили на самих сионистов. Второе “нет” необходимо 74-м авторам для главного вывода: “Этот искусственный закон особенно опасен для русского населения, сполна уже испытавшего на себе его действие в 20-30-е годы. Как известно, по существу это был закон о геноциде русского народа”. За аксиому выдается то, что противоречит исторической правде. И это хорошо известно миру, как и тот непреложный факт, что “Закон об антисемитизме” есть констатация разгула антисемитизма в стране. Покоясь на зыбкой почве своей “аксиомы”, они могут утверждать что угодно, вплоть до обвинения евреев в “антирусской, антироссийской идеологической кампании”, буквально “вынуждающей” к ответным мерам против тех, кого, с подачи И. Шафаревича, называют “русофобами” и кто, оказывается, оскорбляет национальное достоинство русского народа. После публикации “Письма” черносотенная печать закусила удила. Активизировался “Московский литератор”, и не только он. Отвечая на вопросы корреспондента, известная нам поэтесса Т. Глушкова объясняла причину появления документа “глубочайшей дискриминированностью России и русского народа.” И уточняла, что конкретно имели в виду авторы “Письма”, говоря о “геноциде русского народа”, вызванном “Законом об антисемитизме”: ”…десятки, сотни тысяч растрелянных, зверски замученных, утопленных, заживо зарытых в землю, среди которых, однако, фактически не было евреев, хотя огромное большинство их в дореволюционной России, как известно, принадлежало именно к классу экусплуататоров, крупных, средних и мелких собственников”. В дореволюционной России, в черте оседлости, в глухих местечках, где евреи волею монарха были отторгнуты от земли, крестьянского труда, где кормильца семьи, имея в виду его доходы, называли “человеком воздуха”, – в этих-то местах “огромное большинство принадлежало к классу экспуататоров”? Недрогнувшей рукой рисует эрудированная дамочка искаженный до неузнаваемости социальный портрет самого бесправного и униженного народа Российской империи, где на одного сахарозаводчика Бродского приходились тысячи и тысячи нищих ремесленников, сапожников и портных. Многие из них ушли в революцию и ей служили, мечтая вместе с русским пролетариатом покончить навсегда с невежеством и нищетой и стать на путь заманчивых социалистических преобразований. В упоении революционной романтикой они жестоко заблуждались, но заблуждались не только они. Ошибки истории исправляла сама история. Но эти люди, вопреки утверждениям Т.Глушковой, оказались в числе растрелянных и зверски замученных, утопленных и заживо зарытых в землю. Почитайте “Ахипелаг ГУЛАГ” Солженицына или загляните в Мартиролог, составленный военным историком Д.Волкогоновым. Писания Глушковой и само “Письмо” были расчитаны на тех русских людей, которые не знают истории и не желают знать; они-то позднее и составили благодатную почву для красно-коричневых, для рекрутирования из их среды новых сторонников. Между тем наступил декабрь. На съезде Я был избран делегатом с правом решающего голоса от Объединения художественного перевода Московской писательской организации. От съезда я не ждал ничего хорошего, внимательно просматривая предсъездовские материалы, но в работе съезда решил участвовать, чтобы все увидеть и услышать самому, а не довольствоваться репортажами и стенограммами (где бы я их, собственно, получил?). Я просидел на заседаниях все четыре дня, имея при себе блокнот и ручку, и наиболее важное записывал дословно. Заседания проходили в большом зале театра Советской армии, в здании, представляющем собой пятиконечную звезду, – с земли этот идейный архитектурный изыск остается неразгаданным; облететь здание сверху на вертолете, дабы полюбоваться символом сталинской эпохи, в принципе возможно, но кому из советских людей посчастливилось совершить такой облет? Устроители съезда очень гордились представленным им помещением. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло: проклятые демократы, находившиеся у власти, чинили препятствия работе Оргкомитета, и только маршал Язов пришел на выручку писателям. “Наш съезд, – говорили они, – проходит в здании театра Советской армии, а тем самым находится как бы под эгидой Советских вооруженных сил”. Ко всему, что происходило на съезде, вооруженные силы не имели ни малейшего отношения, если, конечно, не считать самого министра обороны: участник будущего путча сочувственно относился к русским патриотам. Хорошо сказал на съезде поэт А. Марков: “Здание напоминает римский цирк. Здесь жаждут крови”. Делегаты забыли, что они писатели: профессионального разговора о творчестве не было или почти не было. Текущий момент, политика, расстановка противоборствующих сил на идеологическом фронте, экономика, в том числе книгоиздательство – вот что заполняло их речи. И в каких выражениях, в какой тональности! Еврейский вопрос в зале широко не обсуждался; он витал в воздухе; его обозначали ораторы-единомышленники, спаянные “Письмом”, крупными мазками. С евреями все было ясно; обсуждать было нечего, и это производило зловещее впечатление. Аудиторию волновал текущий момент. Весь в черном, с трибуны кликушествовал Ю.Бондарев: “Грядет пора благоденствия грызунов. Кто они, предтечи растления? Уже разносится запах гнилости и серы. Если бесам удастся раздуть национальную вражду, то жертвами будем мы все…” В нагнетании апокалипсических видений от Бондарева не отставал В.Распутин: “Трагическое ощущение опоздания. У России украли даже ее имя. Патриотизм отменяется. Культура рушится. Свобода пошлости, насилие. Молодежь развращается. Пресса заболела бешенством матки. Если мы сдадимся – грош нам цена”. Распутин говорит без аффектации, почти не повышая голоса, как человек, знающий себе цену и знающий истину в ее завершенном виде. Он ратует не только за чистоту родного Байкала, но и за чистоту расы, и не менее, если не более целеустремленно. Писатель – давно свой человек в кругу национал-париотов и черносотенцев. Что произошло? “Тишина” Бондарева для моего поколения стала художественным открытием. Меня увлекали “Батальоны просят огня” и “Горячий снег” как мужественные свидетельства участника и летописца Отечественной войны. Новые вещи прозаика, псевдозначительные “Мгновения”, претенциозная “Игра” разочаровывали и огорчали. Блистательным было начало Распутина. У всех на памяти “Деньги для Марии”, “Прощание с Матёрой”, повесть “Живи и помни”, выдвинувшая ее автора в число лучших прозаиков страны. Последнюю крупную вещь Распутина “Пожар”(1985) невозможно сравнить с первыми его сочинениями. А больше ничего и не было, кроме погромных речей. И чем глубже становилась пауза, тем яростнее разворачивалась борьба с врагами “русской идеи”. Подобная же метаморфоза произошла с обезумевшим Бондаревым, как бы не превозносили его боевые соратники с Комсомольского проспекта, где обитало правление писателей РСФСР: “Нападки на Бондарева – это нападки на Россию”. Вот так. Неправое дело приводит к творческому коллапсу? Слишком простое объяснение. Быть может, литературное бесплодие, наступившее спонтанно, в силу каких-то личных обстоятельств, порождает агрессивность и жажду самовыражения в любых, самых неожиданных формах? Кто знает. А.Проханов, один из лидеров правых, на съезде говорил: “Писателя ждет бедность и нищета. Скоро мы будем освобождены от наших книг, как крестьяне от своих садов, которые они вырубили, чтобы не платить непомерные налоги. Культура – вот что нас объединяет”. Сказано со знанием дела. Редактируемая им газета “День” блюла культуру беснующейся толпы национал-патриотов. Это для них она печатала шедевры сатиры и юмора, вроде: “Бориска, брысь-ка!” или “Пока в России льется кровь, Горбачев кушает мацу”. Талантливые вещицы, сродни самому редактору. Все говорят о текущем моменте. А.Арцыбашев: “Мир потрясен стремительным разорением России. Утрачена вера. ХХ век – век оцепенения”. А. Тарханов: “Перестройка перешла в стадию абсурда. Идет открытое предательство наших идей. Спасем наше общество от заморской чумы”. Т.Понамарева: “У нас Москва может проходить под красным фонарем. Порнография. Подачки, а у нас все гниет”. В.Ханозов: “Поклонение Западу. Политика откровенного предательства. Нравственный стриптиз.” В.Рогов: “Прорабы перестройки”! Их мечта – превратить страну в полуколониальную, раздробленную территорию, над которой будут властвовать транснациональные монополии, все эти хаммеры, ротшильды, максвеллы, рокфеллеры, оппенгеймеры”. В.Горбачев: “Национальный характер – вот что важнее всего! Почему это некоторых так волнует пятый пункт?” А.Наумов: “Русофобия. Полная вакханалия. Национальное чужебесие!” Т.Глушкова: “Среди всех национальных опасностей, угроз и бед в СССР “гуманисты” ставят главным антисемитизм. Не русофобию, которая, как чума, охватила сегодня мир”. Прокушев: “Жаль, что нельзя транслировать заседания съезда по телевидению. Тогда бы нас не посмели называть черносотенцами, фашистами, антисемитами”. Это я и называю “подразумеваемым” антисемитизмом. А вот что сказал единственный из доживших до наших дней делегат первого съезда писателей СССР (! - 1934), крошечный человечек в кепочке, Македонов: “Еврей Мандельштам первый выступил против Сталина в защиту русского крестьянского народа. Тогда не было разделения по крови: этот писатель русский, а этот русскоязычный. От дурной болезни расизма надо избавляться как можно скорее.” Наивный идеалист в кепочке! Болезнь уже поразила костный мозг. А теперь о том, что происходило в перерывах между заседаниями. Происходило разное. В огромном фойе театра шла бойкая торговля литературой, а этажом выше, в многочисленных буфетах, писатели пили чай, кофе, лимонад с пирожными и бутербродами, бережно завернутыми в тонкий целлофан. Целлофан шуршал, второй этаж благодушествовал и жевал, хотя, впрочем, до него доходили токи неслыханного непотребства, творимого под ним, в полном соответствии с идеями “Письма” и при поддержке (если бы только при попустительстве!) организаторов сьезда. Дальнейшее изложение событий хочу предварить замечанием о том, что процедура прохождения в театр была четко отработана; у всех дверей постоянно дежурили молодые спортивного вида штатские – вежливые, бдительные и неумолимые. Пройти в театр без предъявления мандата делегата или специального пригласительного билета было невозможно, в чем мы с моим другом-литератором убедились, раза два намеренно пытаясь пройти внутрь, разговаривая и размахивая папками, но не предъявляя документов. Нас останавливали и просили предъявить. Так вот, в фойе, в разных его точках, раскинулись лотки по продаже фашистской литературы, в основном изготовленной ротапринтным способом и извлекаемой из объемистых чемоданов. Тексты люди покупали охотно и в больших количествах, особенно товарищи из глубинки. Выстраивались очереди. Чемоданы пустели на глазах; писательские папки вспухали, как железы внутренней секреции при неправильном обмене веществ. Я тоже купил “Майн кампф” Гитлера, “Протоколы сионских мудрецов”, брошюру новосибирского филиала общества “Память” – “Катехизис еврея, проживающего в СССР”. Я читал много дряни, но с такой гнусностью встретился впервые. И эту брошюру среди прочих заталкивали в свои кожезаменители рыцари изящной словесности. Продавались ценные раритеты: хорошо зарекомендовавшие себя черносотенные издания начала века, посвященные жидовству, ритуальным убийствам, “Делу Бейлиса” и многому другому, находившему повышенный спрос у покупателей. Чемоданы с ценной для съезда литературой беспрепятственно пропускались бдительными стражами в штатском; других путей проникновения в театр, кроме дверей, не существовало. Трудно предположить, что чемоданы сбрасывали с вертолетов на звездную крышу. Точности ради добавлю: устроители позаботились о стойке с центральной прессой, где по желанию можно было купить, с одной стороны, “Известия” и “Московские новости”, с другой – для идеологического равновесия, – “Советскую Россию” и “Правду”. Продажа фашистской мерзости продолжалась полных три дня. Как такое могло случиться? Всё тот же вопрос. Неужели не нашлось ни одного порядочного человека, кто бы попытался остановить это безумие? Почему же, такие люди нашлись. На четвертый день работы съезда к микрофону был “допущен” один из таких людей, ленинградский прозаик С.Лурье, выкрикнувший задыхающимся голосом всё, что он думает о происходящем. Его слушали насмешливо. Председательствующий, не помню, кто именно, деятель типа П.Проскурина, а, может быть, он сам, ответствовал: “Немедленно прекратить! Мы осуждаем! Надо послать людей для проверки сигнала”. Через какое-то время, надо полагать, после тщательной проверки, звучным голосом было заявлено буквально следующее: – Мы проверили, никакой такой литературы в фойе театра не продается. Похоже, нас провоцируют, товарищи! Он был отчасти прав. На четвертый день держатели чемоданов действительно исчезли вместе с тарой. Возможно, их выпроводили тотчас же после реплики С.Лурье, но не исключено, что их не было уже с утра. Я не проверял. Убежден,что акция с самого начала была рассчитана на три дня, дабы на четвертый разыграть политический спектакль, понимая, что кто-нибудь непременно заявит протест. Ну хорошо. Председатель – прохвост и мерзавец. Такое бывает. А как на реплику о “провокации” отреагировал зал? Как он-то не сгорел от стыда, набитый под завязку литературой, объявленной фантомом, призраком, мифом? Допускаю и даже знаю, были люди, из брезгливости не подходившие к стойкам, но зал-то был полон. И он безмолвствовал в наркотическом забытьи, с “Письмом писателей России” в сердце. Или от ужаса от всего происходящего. Позднее Н.Дорошенко в “Московском литераторе” убежденно писал: “Был это, конечно же, съезд единомышленников.” Реакция зала на выступление С.Лурье хорошо иллюстрирует эту фундаментальную мысль. Но хочу добавить, делегаты съезда – далеко не все писатели России. Месяц спустя после описываемых событий “Литературная газета” опубликовала статью “инакомыслящего” поэта Ст. Золотцева. Критикуя одного из своих оппонентов, он заявил: “Нельзя, клеймя съезд за то, что в фойе театра Советской армии кооператоры продавали антисионистскую литературу, одновременно обливать презрением здание театра за его пятиконечную форму”. Как ловко этот шарлатан пытается обелить преступников, именуя их “кооператорами” и называя фашистскую литературу, которую те продавали, “антисионистской”. Понятно, для него это одно и то же и одинаково дорого. Обратите внимание: хитрец перенес центр тяжести филиппики на смехотворную тему конфигурации здания театра, как будто это никому не было известно давным-давно и будто устроители съезда и его делегаты, надрываясь, строили это здание своими руками. Однако вернемся в зал заседаний. На съезде тот же Золотцев по обыкновению делился с коллегами сокровенным: “Россия всегда была братством народов, а не тюрьмой народов”. Прислушаемся к голосам самих народов России. Калинкин (Мордовия): “У нас запрещено преподавание родного языка”. Милюев (Татарстан): “Сколько раз мы говорили о гибели нашей культуры и языка в рамках автономии. Мы сняли сковывающее нас слово “автономия”. Данилов (Якутия): “Как говорит пословица, золото и алмазы не приносят счастья. Мы свидетели бурного развития валютного цеха страны. А что у нас? Одно горе, страдание и варварство. Пустыня с лунным ландшафтом. Баснословные прибыли государства: 80 млрд долларов ежегодно. А Якутия – беднейшая в стране”. Эминов (крымско-татарский народ): “Дома отняты, могилы осквернены. В Крыму – палаточные городки, домой вернулись не все. Может пролиться большая кровь.” Исакапаев (Тува): “Трагическая жизнь. Даже телеграфные столбы срыты”. Доржай (Тува): “Летом у нас едва не случился новый Карабах. Много погибших и раненых. Тувинец поднял руку на русского. Страх зашевелился, и русская часть населения покидает родные места”. Бедюров (Алтай): “Мы призываем к дружбе и единению. Мы отвергаем национальный апартеид”. Мишин (Карелия): “Я чухонец. В процессе роста национального самосознания нельзя забывать малые народы. Гонения против финского языка начались еще в 30-е годы. Нас ругали за то, что мы говорим на финском языке без перевода. Нас становится все меньше”. Немтушкин: “ Я как раз и есть “ныне дикий тунгус”. Настоящая дикость пришла к нам вместе с залпами “Авроры”. Моя мать была шаманкой. Знала астрономию. Мир для нее был как раскрытая книга. Нам бы теперь вернуться к язычеству, не к идолам, конечно, но к нравственной чистоте”. Ходов (Северная Осетия): “Собака быстро стареет, потому что постоянно чего-то ждет: то кость, то прогулку. Так и мы: живем в ожидании светлого будущего…” Вот она, как говорится , “дружба народов на марше”! Звучали на съезде речи писателей-демократов, но их было мало и не они определяли атмосферу съезда. Пришла пора голосования. Делегаты получили огромные списки, включая список кандидатов на очередной съезд писателей СССР. Каждое творческое объединение выдвинуло своих людей пропорционально его списочному составу. Вполне демократично. После вдумчивой фальсификаторской работы нового руководства списки стали неузнаваемы. Наступил мой черед – вычеркивать ненавистные имена. На съезде “единомышленников” это не могло помочь делу, но душу облегчало. Конечно, в бюллетени попали и люди безупречные, и за них я голосовал. А сколько известных и даже выдающихся прозаиков, поэтов и драматургов по причине политического инакомыслия (не жаловали национал-патриотов) и национальной непригодности (евреи) в списках не оказалось вовсе. С такими вот бюллетенями, испещренными моей ненавидящей рукой, я подошел к урне, где и был схвачен телеобъективом как один из энтузиастов съезда! Как это они не заметили моей семитской внешности? А, может быть, заметили и сделали это намеренно? Убежден и знаю: у многих русских писателей это собрание сподвижников и соратников вызвало чувство горечи, стыда и протеста, а те из них, кто участвовал в голосовании, поступили с бюллетенями так же, как я. С тяжелым сердцем покидал я театр и покидал навсегда, хотя в тот час об этом точно еще не знал. Перед тем, как сесть за письменный стол в Раанане, я пережил немало тяжелых минут, потому что после съезда фашистский шабаш в прессе и на улице разгорелся с еще большим остервенением.
Фильм-спектакль “Поминальная молитва” московского театра “Ленком” не нуждается в представлении; многие в свое время видели его на сцене, миллионы – по телевизору. Мы восхищаемся игрой великого русского актера Евгения Леонова, перевоплотившегося в Тевье-молочника, мудрого философа и доброго отца семейства, который с таким достоинством и благородством несет по жизни свою боль и свою надежду. Подобное же чувство восторга и благодарности охватывает нас, когда мы видим на экране в фильмах “Комиссар” и “Луна-парк” других блистательных артистов России Р.Быкова и О.Борисова, рассказывающих людям всего мира нечто весьма существенное о характере и судьбах еврейского народа. А на другом полюсе российской культуры возникают совсем иные персонажи, типа поэта Ст. Золотцева. Близкий ему по духу критик В. Кожинов сущность типизации объясняет так: “развертывание, доведение до конца тех возможностей, который художник усмотрел в известных ему реальных людях”. Нас увлекают не стихи Ст.Золотцева, но сам “художник”, “развившийся со всей полнотой” до определенного типа российского литератора наших дней. Достаточно обратиться к его опусу “ Спекулянты в храме”, опубликованному в газете “Московский литератор”. Выражая общую для российских национал-патриотов точку зрения, Ст. Золотцев категорически не приемлет спектакль “Поминальная молитва” в интерпретации московского театра. Негодуя по поводу общего состояния отечественной культуры, Золотцев пишет: “Свалка…помойка…меня от этого всего увольте. На иных традициях, на иных слоях искусства и литературы воспитан”. Какой слог! Сколько неподдельного гнева и горечи. Постараемся, по возможности, щадить его душу, открытую красоте. Так на чем же он воспитан? “Вот, например, очень люблю Шолом-Алейхема. Издавна люблю”. Спасибо ему за любовь, тем более, что именно она вынудила его “побежать” на пьесу Гр. Горина “Поминальная молитва”, поставленную М.Захаровым, – инсценировку “Тевье-молочника”. Грустной и улыбчивой повести великого еврейского гуманиста. Пошел, увидел и – ужаснулся”. И продолжает, переведя дух: “Я трижды убежден: автор “Тевье-молочника” в дальней Америке переворачивается в гробу, когда идет “Поминальная молитва” – так кощунственно исказил, попросту испохабил “видный“ советский сатирик его повесть”. Предварительно замечу: эту постановку Тель-Авив встретил восторженно. Почему с такой готовностью видный черносотенец “встал на защиту” еврейского писателя? Я не стану анализировать пьесу, равно как и ее отношение к оригиналу. Общеизвестно: время вносит в старые сюжеты свои коррективы, происходит новое прочтение старого. Вспомним новаторские постановки произведений Фонвизина, Гоголя, Островского, Достоевского, Чехова. Я обойду проблему современного прочтения классики. Моя задача много скромнее: я намерен проследить за аргументацией ученого-филолога, по слухам – кандидата наук, в его жалких потугах доказать недоказуемое. “Горин с Захаровым, – надрывается рецензент, – внесли в спектакль столько русофобской грязи, что диву даешься – постарались, ребята! – причем эта грязь пятнает и еврейский народ. Русские показаны в спектакле тупым и диким быдлом, готовым чуть что – рубить евреев”. Наш критик делает вид (и довольно неискусно), что он только что спустился на грешную землю. Погромы в России во времена Шолом-Алейхема, увы, “имели место”, и те, кто их совершал, и были “тупым и диким быдлом”. Да что там – во времена Шолом-Алейхема! Перечитайте “Окаянные дни” И. Бунина, и вы узнаете подробности многочисленных погромов в советской России 1917-1918 гг. Неужто погромщиков следует изображать в облике падших ангелов? Придя домой и прочтя оригинал, Золотцев – о ужас! – сцены погрома текстуально в нем не обнаружил. В жизни они были. Да и в повести, между прочим, тоже: в речах, беседах, в самой атмосфере изображаемой действительности. Не от хорошей жизни устремились герои “Тевье-молочника” в Штаты! Что же, в таком случае, не устраивает критика: некоторый формальный, но правомерный отход от текста (но отнюдь не духа) повести или близость спектакля исторической правде? “Натуралистическая сцена погрома” покоробила чувствительного рецензента: “Толпа пьяных русских мужиков врывается в еврейский дом, громит, рушит, крушит, топчет все и вся”. Золотцев полагает, что кишиневский и прочие погромы отличались галантерейным обхождением? Там не насиловали девушек? Не поджигали дома? Не занимались грабежом? “Зато”, судорожно напоминает кандидат наук, “черта оседлости” была прозрачной, и люди пользовались относительной свободой, многие еврейские семьи спасались в погребах русских людей во время фашистской оккупации”. Да, это правда. Евреев с Россией сближает многое. Репатрианты из России близко к сердцу принимают тяготы и беды, выпавшие на ее долю; многих из нас неодолимо тянет на свою первую родину, к русским друзьям. Но какое это имеет отношение к черносотенцам и погромщикам? Ст. Золотцев не внемлет здравому смыслу; в притворном ужасе он всплескивает руками: “Нынешняя молодежь, взирающая на погром, который был показан в Ленкоме, будет знать другое: крупнейший славянский народ и народ Шолом-Алейхема – враги”. Почему же? Разве пьеса хоть одним словом обмолвилась, что русские – враги? В назидание потомкам она рассказывает, что во времена Шолом-Алейхема в России были и “плохие” русские, – “толпа пьяных мужиков с топорами”. Так ведь были! Но разве ими исчерпывается русский народ? А еще пьеса предостерегает против рецидивов прошлого (и делает это более чем своевременно) и, быть может, именно в этом основной ее пафос. Вот и выходит, что не автор и постановщик распространяют “гнусную ложь”, а лично господин Золотцев. От дешевого передергивания общеизвестных фактов во имя очередного “разоблачения” русофобских настроений”, критик мягко переходит к еще более бездарному пассажу. …Некто мясник Лейзер, уезжающий в Америку, чтоб не стать жертвой погрома и не предвидящий там для себя удачи, вздыхает: “Хорошо там, где нас нет, а поскольку мы теперь везде, то где же хорошо?” Вцепившись в последнюю фразу, критик возликовал: “Неужели сатирик-драматург сам считает, что в мире всюду стало плохо из-за еврейской диаспоры? Да это ж чистый антисемитизм, уважаемый Григорий Израильевич!” Ох уж эти ученые! Нагромоздят всякий вздор, только бы начальство заприметило: “Молодца! Так их, в душу мать!” А между тем сакраментальная фраза “расшифровывается” элементарно, было бы желание в ней разобраться. Сама пословица “хорошо там, где нас нет” предельно ясна: человек верит, что где-то в ином краю, где его нет, дышится вольготнее, и он верит в эту химеру. Коннотативного оттенка пословица в себе не таит: мол, там хорошо именно потому, что там нет нас. Подобная трактовка немыслима, если, конечно интерпретатор в здравом уме. Добавив к пословице фразу-задиру с полушутливым оттенком, автор пьесы тем самым несколько изменил и общий смысл, но не так, как хотелось бы Золотцеву. А вот как. Была у человека крохотная надежда: где-то лучше, светлее, чище, но люди успели побывать и “там” и “здесь”, “везде”, и убедились в иллюзорности их мечты. Плохо всюду! А наш критик выстраивает некую расистскую концепцию, приговаривая: “Поймал-таки! Пригвоздил!” А кого пригвоздил-то? Сам себя и пригвоздил к столбу благоглупости. Чего добивался настырный критик? Его бы устроило, если бы русская пословица отныне читалась так: “Хорошо там, где вас (евреев) нет”. Но это может произойти не раньше, чем данное речение станет устойчивым сочетанием, то есть пословицей, и войдет в каждодневный обиход. Лично я в такой исход дела не верю. А если г-н Золотцев верит, пусть ждет. Еще несколько штрихов к портрету Ст. Золотцева, одного из самых крикливых и исполнительных национал-патриотов. Я слушал его речь на похоронах моего приятеля, поэта и переводчика Михаила Абрамовича Курганцева, и меня унижала лицемерная скорбь прожженного антисемита. Я видел реакцию этого человека на спектакль Марка Розовского, случайно сидел рядом с ним и его женой в московском Доме литераторов. Его коробило все, происходившее на сцене, а когда актеры исполняли пронзительно грустную “сценку с оркестром” (“Абрам играл на скрипочке, а Янкель на трубе…”) мой сосед едва сдерживал свои патриотические чувства. А как он выступал на заседаниях Правления московской писательской организации! Помню, речь шла о сдаче в аренду зарубежной фирме части особняка на улице Герцена под валютный ресторан, с немалой выгодой для писателей. Арендаторы намеревались при ресторане открыть казино. Это обстоятельство переполнило чашу терпения целомудренного Ст. Золотцева. С великой страстью убеждал он собравшихся, что, мол, близость казино пагубно отразится на писательском самочувствии, что достоинство русского литератора будет оскорблено одним лишь соседством с вертепом разврата и низменных страстей. Вы думаете, я преувеличиваю? Человек, на котором пробу негде ставить, толкует о достоинстве и чести. А уделил я ему повышенное внимание лишь потому, что уж очень он типичен, как сказано выше, для современных российских национал-патриотов. Что касается спектакля “Поминальная молитва”, я за него спокоен: ему суждена долгая театральная жизнь, в отличие от его бездарных и мелких хулителей.
С чувством гадливости я перелистываю подшивки “Пульса Тушина”, номера газет баркашевых-батоговых – “Народные новости”, “Русская газета”, “Русский порядок”, “Воля России”, “Русское дело”, “Русское воскресение”, купленные мною в центре Москвы, на переходе между двумя станциями метрополитена – Пушкинской и Чеховской. К русскому народу эти черносотенные издания касательства не имеют, как не имеют касательства к тому, что происходит во “чреве Москвы”, величайшие сыны России, чьими именами названы станции. Прислушайтесь к голосам русских фашистов. Их сочинения тиражируются в тысячах экземпляров. Сравнительно немного, но, как всякие бациллы, они размножаются. Начнем с их культурного лидера, газеты “Московский литератор”. “Вот был я в Кремле недавно. А там музыка, шум. Дай, думаю, подойду. Прихожу к Кутафьевой башне, а там – веселье! Вдоль тротуара легковушки, у них на крышах – штуковины вроде рогов, потом мне объяснили, что это семисвечники, на них лампочки горят. Рядом автобус, на нем написано “Передвижная синагога”. Тут же вьются такие в черных пиджачишках, черных шляпенциях с черными бородами – ну прямо умора! Потом мне сказали, что это тут главные, хасиды, что ль. Бог их знает. В общем, нормальный праздник, только еврейский! …Люди они культурные, интеллигентные, по очередям, например, как мы, русские, никогда не лаются, да я их в очередях и не видел никогда! А то, что праздник у них в Кремле, когда нам плохо – так это нормально! – ведь это ожидание мессии…” Редактор Н. Дорошенко это печатает , и это читают. Плечом к плечу с “МЛ” шагает “Пульс Тушина” во главе с В. Фомичевым, бывшим партсекретарем московских поэтов; покинув партию коммунистов, он немедля примкнул к партии фашистов. Этот господин прославился тем, что обратился к генеральному прокурору СССР с заявлением по поводу того, что “Еврейская газета” причислила его детище к “антисемитским изданиям”, между тем, как оно, сами понимаете, предназначено для детской воскресной школы. Заглянем внутрь. “Культурные программы “Эха”, – сообщает “Пульс Тушина”, – почти полностью заняты безудержным восхвалением особых качеств представителей богоизбранной нации. О чем картавите, картавые вещуньи?” Нет, нет, последняя фраза относится к двум карикатурно изображенным черным воронам с характерной семитской внешностью, стоящим у микрофона. И никакого антисемитизма, упаси бог! На полосе газеты напечатан образец гражданской лирики самого Фомичева, оперативно откликнувшегося на такие строки Евг. Евтушенко:
Фомичев парирует:
Сколько горделивой силы в этих строках. Бездарный рифмач атакует крупного поэта, заодно “разоблачая” его как скрытого еврея, но об этом я даже говорить не желаю. Лучше вслушаемся в “Монолог московского дворника” работы Л. Чашечникова:
И так далее. Врага надо знать в лицо. Проза в “Пульсе Тушина” не менее талантлива. Есть там своя восходящая звезда, некто П. Чусовитин. Говорят, скульптор. Проза у него мускулистая, ядреная.
Нехорошо В Ялте сын присяжного поверенного Бухштаба, гимназист, бросил икону в отхожее место. Это подметил, заглянув в нужник, гулявший по городу великий русский писатель Чехов и подумал: “Нехорошо. Некультурно. В человеке всё должно быть прекрасно – и лицо, и одежда, и душа, и мысли…”
Передохните, читатель, и двинемся дальше.
В мире прекрасного Ходит Аркадий Исаакович Райкин по греческому залу, прекрасным интересуется. А солененького захотелось – страсть! Ну, развернул он селедочку фаршированную в уголочке, возле Афины Паллады, и скромно так кушает. Тут смотрительница Марья Евграфовна ему возьми да по простоте душевной и брякни: – Вы бы дома покушали, а потом бы в музей шли. А он как вскинется: – Ты глаза-то протри, вошь тифозная! Не видишь, кто перед тобой? Я, может, репетирую…
Обиделся, видите ли, задним числом истинный русак за известную сценку А. Райкина, встречавшую в русской и любой другой аудитории неизменный горячий прием. Упрекать народного артиста в русофобии? Возня пигмея. А вот стишата из “Русского воскресения”:
Думаю, высокий патриотизм автора по кличке И. Барков, прочти он сие творение с трибуны VII съезда писателей, заслужил бы долгие и несмолкающие. Не менее впечатляет “элегия” “Крематорий”:
Прекрасную смену выпестовали старшие наставники – С.Куняев, Ю.Кузнецов, В.Сорокин и другие барды черносотенного движения! Не на эти ли “слои искусства” намекал Ст. Золотцев, “традиционно” близкие ему бодрящим “воспитательным” пафосом? На эти, господа, на эти! Для пропаганды “русской идеи” пускаются в ход откровенная ложь, подтасовка фактов и запредельный бред. Национал-патриоты не гнушаются “Делом Бейлиса”, “Протоколами сионских мудрецов”, “подлинность” которых, как они пишут, “подтвердила последующая история самым чудовищным образом” (“Русское дело”, 1992,#1). Черносотенцы цитируют давным-давно разоблаченную фальшивку как подлинный документ; провокаторы и сегодня используют “дело Бейлиса”, отвергнутое всем просвещённым человечеством как “кровавый навет”. Более того. Они напрямую связывают “ритуальное убийство”русского мальчика (которого убили русские наемные убийцы) с “Делом врачей”, перепечатывают в своих изданиях тексты 1953 г.,” разоблачающие” “убийц в белых халатах”, и вновь обласкивают Лидию Тимашук, как их предтечи в 1911 г. поднимали на щит содержательницу притона Веру Чеберяк; он печатают в “Правде” пасквиль Д. Герасимова “Сатанинское племя”, все с теми же обвинениями в ритуальных убийствах и хасидских зверствах, “ибо, – вносит посильную лепту “Русская газета”, – как тогда объяснить, куда исчезают ежегодно тысячи детей. Неужели их всех можно”списать” на маньяков типа Чикатило и ему подобных?” Такова логика откровенного фашизма. Фомичевы-баркашевы-батоговы ступают след в след за духовным пастырем, “мужественным мыслителем” И. Шафаревичем, за его “снайперски точной работой “Русофобия” (“Воля России”), после опубликования которой крунейшие ученые мира отвернулись от члена-корреспондента Академии наук, человека с мягкими манерами, одухотворенной внешностью, за которыми проглядывает оскал шовиниста и расиста. В своих изданиях, служа “русской идее”, они клеймят позором Организацию Объединенных Наций за ее естественную, хотя и запоздалую акцию, считая, что русские к этой акции непричастны, поскольку-де за резолюцию ООН проглосовали Украина, Белоруссия и ныне не существующий СССР, и, таким образом, характеристика сионизма как формы расизма для них остается в силе. Они, батоговы, утверждают, например, что “Сталин был не жутким тираном, но выдающимся государственным деятелем”. У честных людей однажды возникло желание изолировать Батогова от общества, но за него заступились два “народных академика российской академии”(???) П.Проскурин и А. Проханов, и редактор фашистского листка отделался легким испугом, продолжая прерванное дело. Ошалев от ненависти, они шаманствуют: “малый народ” установил в России фашистскую власть, выжег на челе нашей Родины красную звезду. Сейчас эта звезда извивается в муке приращения еще одного щупальца…” На полосах своих изданий они вопят: “Рисуйте свастику!”, “Пархатые – не россияне!” и даже – “Спасите христианскую Америку! Прекратите завоз жидов!” Они тщатся обнаружить “болезни вырождения у жидов”, демонстрируют фотографии мифических “жидовских развратников и садистов”, поклоняются “меткому гитлеровскому слову”, рисуют гнусные карикатуры на “пархатый фашизм”. Для этих внечеловеков Холокост – “миф ХХ века”, и они глумливо похохатывают над трагической участью миллионов евреев, трактуя Катастрофу с позиции “русской идеи”: “К сожалению эта цифра увеличена в 20 раз, – читаю я в “Русском воскресении” (июнь 1993 г.), – так называемым “холокостом” вряд ли было охвачено больше 300 тыс. (по другим данным – 240)… а они с бесстыдством продолжают ныть о каком-то непонятном холокосте”. Бойкая торговля фашистским товаром продолжается. Фашистская зараза гуляет по России: она стойка к внешним воздействиям, как вирус. “Русская идея” имеет длительную историю. В последние годы ее подпитывали “идеи” черносотенного национализма Н.Емельянова, откровения М. Антонова в журнале “Вече”, роман В. Белова “Все впереди” и многое другое. Следуя курсом Союза Михаила Архангела, русский писатель Белов предупреждает “православную Россию” о “масонском заговоре”. В романе, напечатанном в “Нашем современнике”, а затем переизданном “Роман-газетой”(1987) тиражом 2,5 млн. экземпляров, утверждается, в соответствии с “Протоколами…”, будто “существует могучая, целеустремленная и злая тайная сила, нацеленная на разрушение России”. Националистические, шовинистические, антисемитские призывы, открытые выступления, вроде фашистской демонстрации на Пушкинской площади в Москве (и не только в Москве) в день рождения Гитлера, разбойные нападения на синагоги, осквернения на кладбищах еврейских могил, – все это реализация, покамест в локальных масштабах, “русской идеи”. В книге “Русская идея” и 2000-й год”(1988) А.Янов писал: “Из яйца современной “русской идеи” вылупилась уродливая рептилия русского фашизма”. На исходе второго тысячелетия в России происходит опасное противостояние. Опасное для всех. Цивилизованный мир верит: победит Россия реформ, а не “контрреформ”. Россия демократическая, а не Россия “русской идеи”.
|
| Следующая глава | Оглавлeниe |