Леонид Черкасский

Я рядом с корнем душу успокою

Я ОТКРЫВАЮ ПАМЯТЬ, СЛОВНО ШКАТУЛКУ…

Вы помните, читатель, полные лукавства, провидческие строки Михаила Светлова:

…Я ведь не профессор МГУ,
Я ведь только скромный сын Бердичева…?

А я намерен писать именно о профессорах, которых за далью времен углядел поэт, чей смех напоминал плач, а в плаче сквозили ирония и надежда.

Российские евреи-ученые – замечательное племя, вышедшее, разумеется, из Бердичева и других мировых центров культуры, наделенное величайшей стойкостью и несокрушимым оптимизмом. Но какой адски трудный путь они прошли, какие изощрённейшие препоны преодолели, дабы подняться к вершинам знаний! Но и там, на вершинах, их не оставляли в покое.

Я пишу о советских ученых-евреях вовсе не потому, что они талантливее русских, армянских или грузинских коллег. И не столько потому, что первые мне ближе и понятнее всех остальных, – я был дружен со многими не-евреями, и понимал их с полуслова, а они меня. Суть в ином. В СССР в прошлом и в России наших дней были и остаются русские ученые, но никогда не было и нет ученых еврейских. В случае особой нужды этих последних загоняли в псевдонимы с оттенком русскости или в не менее результативные эвфемизмы.

Предлагаемые вниманию читателей заметки было бы заманчиво начать с портретов ученых, известных в Израиле и занимающих среди университетской профессуры видные места. Например, с Михаэля Занда, крупного специалиста по персоязычной литературе, главного консультанта Еврейской энциклопедии на русском языке и еще и еще. Можно было бы воспроизвести наш примечательный с Мишей разговор в тяжкие времена, когда он, научный сотрудник Института востоковедения Академии наук СССР, решил уехать в Израиль, что в 70-е годы приравнивалось к гражданскому подвигу и безумию одновременно, в предвидении однозначной реакции советских властей. Мы с Мишей не были близкими друзьями, но генетически доверяли друг другу. На своей книге, посвященной персидской классической поэзии, он написал сдержанно, но весомо: “Леониду – дружески. Михаил”. Он сказал мне, что у него давние счеты с советской властью, и более по ее законам он жить не намерен. Его отца уничтожил сталинский режим, и я об этом знал, поэтому откровенно ответил: “В таком душевном состоянии ты, конечно, здесь жить не можешь. Я это хорошо понимаю. Но я совершить подобный шаг не готов”. Это было правдой. Личные драмы становились серьезным стимулом к отъезду. Но не единственным. Правда и то, что я покинул Россию в 1992 г. тоже сознательно и обдуманно.

А можно вспомнить более веселый эпизод и поместить в него в качестве главного действующего лица Александра Сыркина, тоже профессора Иерусалимского университета, блестящего знатока санскрита, глубокого интерпретатора упанишад, философских сочинений в стихах и прозе, и многого другого.

Эпизод этот произошел много лет назад и явился прямым следствием того обстоятельства, что Саша Сыркин и тогда слишком много знал. Стало быть, в один прекрасный день в Отдел литератур народов Востока пришел непривычный для академического учреждения человек – инспектор уголовного розыска, в милицейской форме с тремя или четырьмя звездочками на погонах и с портфелем в руке. Товарищ, скажем, капитан просил товарища Сыркина, к которому его направили, узнав о цели прихода, дать научное заключение по важному вопросу. Он извлек из казенного портфеля страницы машинописного текста, соединенные скрепкой, и четко сформулировал оперативный заказ УГРО:

“Органы милиции задержали некоего молодого человека, который торговал, в основном среди юношеского контингента, данным материалом, распечатанным на пишущей машинке во многих экземплярах, – инспектор брезгливо помахал вещественным доказательством в воздухе. – Масштабы торговли приняли угрожающий для нравственности населения характер”…

“Просим вас, товарищ ученый, проинформировать органы милиции, является ли данный материал порнографией или великим памятником индийской культуры, как утверждает задержанный”.

За формулировку ручаюсь.

Инспектор оперировал фрагментом из знаменитой “Кама Сутры”, действительно, “великого памятника индийской культуры”. Правда, молодой просветитель обошел стороной проблемы, связанные с психологией и философией любви, изложенные в трактате, но сосредоточился исключительно на технологическом аспекте указанного сочинения, в котором подробно и образно, во имя услаждения юных супругов, описывалось множество способов любовных утех, часть которых, добавлю от себя, доступна лишь хорошо тренированным спортивным парам. Способы были привязаны к “соответствующим лунам”, дабы избежать повторяемости и однообразия позиций, скажем, “всадник”, “ладья”… впрочем, мы отвлеклись. 

Саша Сыркин, обессиленный сногсшибательной коллизией, дал недвусмысленное заключение, освободившее подозреваемого от обвинений в криминальном деянии, тем самым открыв широкие возможности для продолжения нашим культуртрегером святого дела просвещения сексуально-малограмотных сограждан.

Так-то оно так, но начинать очерки с Миши и Саши я не могу. Много лет уважаемые мною и вызывающие мое восхищение профессора трудились вдали от меня, занимались и занимаются иными, чем я, регионами Востока, и жизнь их тоже складывалась вне прямого общения со мной. Я же хочу рассказать об ученых-востоковедах, близких мне по профессии и совместной работе в России, по многочисленным внеслужебным встречам, об их заслугах, характере, чудачествах, об их обидах и болях, часто не заметных со стороны, при кажущемся внешнем преуспевании: доктор наук, профессор, автор монографий, член Ученого Совета и тому подобное, – чего, мол, ему еще надо? И вправду, чего? 

Долгие годы в системе Академии наук, с которой меня связала судьба (и я ей благодарен за это), в воздухе, затрудняя дыхание, носились как бы лишенные материальной субстанции, некие фантомы “академических игр”. Людям, далеким от науки, особенно гуманитарной, то, о чем я поведу речь, может показаться сущим пустяком, безделицей, откровенным вздором. Но от этих иезуитских “пустяков” сжимались сердца и законная родина становилась злой мачехой.

“Академические игры” от “общенародной” подлости отличались высокой интеллигентностью. Здесь тебя не обзовут “жидовской мордой”, хотя случалось и такое, правда, редко, в состоянии глубокого опьянения ученого-антисемита, временно терявшего в этом случае политическую сдержанность. В целом, в академической среде действовали не грубым сапожным шилом, но тончайшей иглой, какой пользуются мастера иглорефлексотерапии, однако, в отличие от последних, не с целью врачевания. 

Понятно даже непосвященному: изучать Восток и не бывать на Востоке – вещь невозможная. А раз так, еврей-ученый, наряду с коллегами других национальностей, готовит необходимый пакет документов (а как же: все в равном исходном положении) и ждет вместе со всеми решения высших инстанций. Как правило,- я это хорошо знаю по себе, – об отказе в командировке (в Китай, Японию, Индию и т.д.) не сообщается: сама по себе стихийно возникает отчужденность между теми, кто начинает готовиться к отъезду, получив официальное добро, и тобой, изгоем, по отношению к которому руководство применяет изящную фигуру умолчания. “Верные сыны и дочери отечества” мгновенно сбиваются в родственную стаю, сцементированную “государственной лаской” (смазкой?) и, инстинктивно сторонясь тебя, возбужденно и сладострастно смакуют новые лексические ряды: “загранпаспорт”, “валюта”, “авиабилет”, “программа пребывания”. В эйфории успеха они добродушно похваляются друг перед другом умением составлять так называемое “Обоснование” целесообразности заранкомандировки, нет, больше – ее необходимости, а еще лучше – объективной потребности для развития отечественной науки. 

Помню: за несколько лет до описываемого случая заведующий иностранным отделом Института объяснял мне очередной отказ именно неудачно составленным мною “Обоснованием”; этот майор, или кто он там был по званию, терпеливо и участливо разъяснял доктору наук, члену Союза писателей, как складывать слова в предложения, а предложения в целостный документ, способный выжать слезу умиления у таких же, как он, “неистовых ревнителей”.

А так как в теперешнем случае все “Обоснования”, за небольшим, как видим, исключением, были признаны правомерными, взаимная похвальба выливалась в милые признания общей их эрудиции и сноровки. На тебя, “не сподобившегося”, смотрели прозрачными глазами, конфузясь самую малость: Им Там виднее. 

О последнем отказе в стажировке я узнал случайно, когда в Институт возвратились ранее посланные, на стартовом, демократическом этапе и теперь уже ненужные справки и анкеты из Министерства высшего образования, где оформлялись поездки; на моей бумаге державной рукой заместителя министра, именем победившего социализма, было начертано: ”Отказать ввиду нецелесообразности поездки”. Разве так уж это далеко от нереальной, конечно, но вовсе не фантастической резолюции: “Расстрелять ввиду нецелесообразности дальнейшего использования в Институте”? Правда, такой резолюции я не дождался, да и не стал дожидаться. Один из моих более удачливых приятелей по части загранкомандировок, хорошо осведомленный в тонкостях бытия, добродушно объяснил отказ антисемитской ориентацией заместителя министра.

Прочтя документ, я не стал биться в истерике и не рвал на себе манишку, а поступил так, как учил “организатор всех наших побед”, то есть “перешел к очередным делам”. Не скрою: мне было стыдно, мне, но не им!

Все принимали правила игры, даже Дирекция Института, где ко мне относились дружески и уважительно: в рамках юрисдикции Директората я добился многого, вплоть до получения звания Главного научного сотрудника. Но вот от государственной дискриминации, рутинной подлости не защищали и не пытались защитить даже они.

Важной и приятной формой контактов с изучаемыми странами было регулярное посещение научными сотрудниками китайского и других Посольств, где устраивались вечера, просмотры новых кинофильмов на восточных языках, встречи с учеными и общественными деятелями. Официальные приглашения получали иные из моих “подчиненных” в пору моего заведования сектором, многие коллеги престижных национальностей, но меня приглашали редко, – лишь на приемы в честь важного события или торжественной встречи, то есть тогда, когда члена Центрального правления Общества советско(российско)- китайской дружбы – была у меня такая почетная должность – не пригласить было неприлично по регламенту. К этой теме я еще вернусь. Посещение Посольства считалось признаком благонадежности, в чем определенной части населения было отказано, не без исключений, разумеется; я, увы, подтверждал правило. 

Эта традиция никогда не нарушалась; она не удивляла и не возмущала даже моих приятелей-коллег, не пропускавших ни единого вечера в Посольстве, особливо, когда предстоял чудный китайский ужин, о чем было заранее известно и что практиковалось довольно часто. Стало быть, за посольскими столами с советской (российской) стороны собирались представители народа, которого современные национал-патриоты с пафосом и угрозами называют “самой угнетенной в России нацией” в противовес евреям, “захватившим всё и вся”. 

Я бы мог привести много других не менее любопытных фактов тех “академических игр”, в которые вовлекали меня и моих друзей постоянно. Согласен, все это не носило фатального характера, а китайских ресторанов в Москве за последние годы расплодилось предостаточно. Можно жить без загранкомандировок, без посещения иностранных посольств, без участия в международных программах, не будучи членом важных и престижных делегаций, общаясь с учеными путем взаимной переписки, но мы ведь и жили и кое-что делали в науке. И даже бывали за рубежом “несмотря” и “вопреки”. Я не утверждаю, что тело мое сплошь утыкано бережными иглами официальной политики наименьшего благоприятствования, но иглы эти тем не менее беспрестанно иннервировали определенные участки головного мозга и легко уязвимые стенки миокарда, всякий раз напоминая, что моя нация в России должна, получает и будет получать любые блага цивилизации в “урезанном виде” без всякого юмористического оттенка предложенного эпитета.

А между тем мои братья и сестры по крови, бескорыстно преданные науке, преодолевая объективные трудности, неизбежные в научных поисках, ломая искусственно возводимые на их пути препоны, добивались крупных успехов, обогащали науку монографическими исследованиями, публикацией критических текстов памятников восточных культур, превосходными переводами поэзии и прозы литератур народов Востока. Но если в любом другом случае средства масовой информации и научные издания использовали излюбленные клише типа “с чувством законной гордости мы отмечаем вклад маститого русского (армянского, узбекского, украинского) ученого”, то в нашем случае, по аналогичному поводу, утверждалось (без “законной гордости”): “Мы отмечаем вклад маститого советского ученого”, но никогда – “еврейского ученого”! А почему? Почему у евреев, “равных среди равных”, не может и не должно быть “чувства законной гордости”, не отрицающего любую другую “национальную гордость”? Наивный романтизм!

В гуманистическом пространстве советской демократии помышлять о подобном было смешно и глупо, тем более, что сами евреи-ученые нередко стремились не выпячивать свою национальный “изъян”, ощущая себя в большей безопасности и куда как комфортнее под прикрытием выдуманного несколькими хитроумными советниками-циниками на правительственных дачах, в угоду высшим партийным и государственным мужам, словосочетания “советский человек”, нагло выдавая его за якобы существующую в реальной жизни СССР “новую историческую общность”! В стране Советов евреи “проходили” под рубрикой “национального меньшинства”, менее всего могущего претендовать на самоидентификацию. Кстати, российских неофашистов более всего распаляет то обстоятельство, что именно это “нацменьшинство” составляет “нацбольшинство” в науке, искусстве, культуре в аспекте “талантливости на душу населения”. Как истые мазохисты они усердно перечисляют ненавидимые ими славные имена, плюя в собственные ослепшие от злобы хари.

Пожалуй, сейчас уместно поговорить о “приоритете передовой советской науки”. Тот факт, что Россия – родина слонов, известен всем, даже индийским слонам, и мир окончательно смирился с этим универсальным зазнайством. Инетереснее другое: что скрывалось за эвфемизмом ”советская наука”, “российская наука”? Правильно, люди. Верно, советские люди, как говаривали мы в недавнем прошлом. Но ведь это не национальное и не расовое понятие, но идеологический ярлык. Вполне обоснованно, если не считать слонов, мы гордились успехами российской науки, возвышая одни, притушив другие имена. Это было уродливо и аморально. Кого в науке больше? Талантливых, умных, чистых людей. Евреев в том числе, между прочим. Мне чужд арифметический подход к проблемам развития науки, кроме, конечно, случаев использования математических методов, например, в текстологии.

Я расскажу о востоковедах, которых не просто знал хорошо, но был с ними близок духовно, а некоторые из них на всю жизнь остались моими учителями, друзьями и единомышленниками. А еще потому, что они евреи, и я полон чувства национальной гордости за сделанное ими в науке, прежде всего в китаеведении и японистике, о чем могу судить не понаслышке. 

Герои моих записок трудились, радовались и огорчались не в одиночестве, не изолированно, не в узком национальном кругу. В наш век наука творится усилиями коллективов, а не книжниками – анахоретами и затворниками, что нисколько не противоречит идее “индивидуального творчества”, характерного для гуманитарных дисциплин.

Успехами, жизнью своей в науке мои герои и я сам во многом обязаны каждодневному общению, добрым советам, заинтересованной критике и помощи русских коллег и друзей из Москвы и Санкт-Петербурга. Они тоже герои моей книги.

Нелишне отметить, что грубо проведенная мною (для наглядности) условная черта, разделяющая востоковедов по национальному признаку, в нашем кругу отсутствовала начисто. И мои конструкции, не сомневаюсь, покажутся весьма сомнительными, вздумай я обосновывать их пред очами Жени Серебрякова, Димы Воскресенского или Тани Араповой. Мы просто жили, любя, уважая и ценя друг друга.

А разделительные полосы все же были, но проводили их иные граждане. Товарищество ученых разных национальностей России не смогло радикально воспрепятствовать проявлению шовинизма, опиравшегося на попустительство или поощрение властей. Да и ученые были разные, шафаревичей тоже хватало!

Атмосфера неуверенности и страха, нагнетаемая виртуозами своего дела, изнуряла сердца и почти однозначно демонстрировала бессилие совестливых людей избавиться от наваждения. Ученые покидали Россию; люди умирали, свинцовые мерзости ускоряли их уход. Но мои записи не о смерти, но о жизни, яркой и вдохновенной. О моих учителях и современниках. О евреях и русских. О собственной моей жизни в науке о Востоке.

Почему я стал востоковедом? Китаистом? Литературоведом? Переводчиком? Есть ли в этой цепочке логическая закономерность, или все произошедшее со мной в жизни не более, чем разрозненные эпизоды, игра случая, и что, не случись того-то и того-то, например, не разразись Вторая Мировая война, я бы после школы поступил на филологический факультет и не рвался в Военный институт, где бы устремился на китайское отделение.

Я не спешу давать ответ, но задаю себе новый вопрос, который, как ни странно, всерьез не задавал себе никогда: кто я? Кто я для России и что Россия значит для меня? А не задавал этого провокационного вопроса потому, что до последних лет считал эту страну единственной моей родиной, которую, как известно, не выбирают, и намеревался прожить в ней жизнь, как любой россиянин по месту рождения, отеческим могилам, культуре и языку.

Но жизнь распорядилась иначе.