Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ I. Фрагменты автобиографии
Фрагменты автобиографии 1 И пацан-назарей из рогатки постреливал в птиц. А высокая талия ливня о бедро водопада пришла опереться: и вода сквозь себя пред самою собой повалилася ниц. И дымилось внутри назарея огромное сердце. (Что касается птиц, то от камня им некуда деться.) А сквозь толщу белка продавить завихрённое топливо взгляда суждено только нам, ожиревшим в глаголах – сплошной худобе. – И пацан-назарей – это только предлог, и не надо меня снова учить, как писать о зиме в декабре. В декабре – не зима, а сиреневый папоротник ветра морщит детские лбы незастуженных в оттепель луж, по таким вот бежал в мокрых гетрах зареванный Вертер. (Кстати, детские лбы собирает в гармошку коклюш, а не ветер совсем.) Вот бы принца клинок и – в гармошку о печень Лаэрта! 2 Ну, так кто я – сорняк (или кто?), или просто любая трава, или тень от травы, или запах ее, или запаха тень? У меня за душой семь фальшивых банкнотов румяного сна, что нырнул четверть века назад к карапузу в постель. И надолго меня укачала синоптика слез горловых, поедание теста в прихожей и ремня сыромятного свист, но однажды оставили дома одних – неразлучных двоих, и в слюне поцелуя... И падал за окнами лист. 3 Как бублик, доступна семья, как надкусанный бублик. Доступны марганцовкой облитые попки зацелованных карапузов, и кривых поцелуев зарубки на теле, и крупный шаг диванной фаланги клопов с парашютным мешком лейкоцитного груза... 4 В финале только час, он неделим на сроки распорками минут. До синевы кристальный, он топнет на меня подошвой погребальной, и длительность моя свернется у дороги. Но я смотрю на жизнь, как гот – на готовальню. 1982 * * В небездождливый день про муки Себастьяна со мною букинист калякает с утра. Мне – девять лет. Я не секу поляну. Я – безотцовщина. Меня любить пора. В то время братьев Гримм – сиамскою четою я почитал. И кровожадно Гримм чинили справедливости, ну что я мог возразить? Я свято верил им... Дочь букиниста – хилая Рахиль, Ее глаза – две жидких полусферы навыкате. Ее крутил рахит, но я влюблен и объяснился первым. Мы – лоскутами шитая семья, читаем «Бовари», старик сидит в пижаме, скулообильна девочка моя. (Она погибнет через год в пожаре.) Старик речист, как ушлый иудей, он репетирует лицом, как обезьяна. ...из тла смешно подглядывать людей... ... отпущен год на муки Себастьяна... 1983 Репортаж из роддома Он – астронавт на материнских водах, лишайная копилка атавизмов, плывет внутри сферической свободы, раз пуповины полихлорвинил его от бездны отсоединил. Не наблюдая собственной отчизны, плывет и спит зажмуренная рыба в рубашке из внутриутробных сил. Над ним виляет космос по Лапласу, летает плоский ангел, как фанерный, и звезды раскрываются вокруг и хлопают, раскрытые, как зонт. А он плывет и видит сны отца вперед того, кто их задумал первый, он видит мать, а у нее внутри – свернувшийся улиткой горизонт. Он выплавляется из плесени зачатья. Вдали мелькают фосфорные свечи далекой рампы. И фанерный ангел в него бросает белоснежный щит: от холода зрачки затвердевают, и он вмерзает в движущийся глетчер, сейчас он сбросит взорванный скафандр, и аварийный зуммер запищит... 1985 Вот такой поэт 1 Есть миссия – побыть без близких, впотьмах от холода икнуть, начать метаться или бисер начать метать или икру, забыть ребенка, бросить мать, содрать у Пастернака слово, в столовой солоно хлебать... Скандал. Пролет. И спать. И снова зима, очнуться, что пальто нет (зеленкою обварен наст), и снег кипит, и сам – дальтоник, и вкус весны, и тот – на глаз. Но все случится полвторого: куда-то денется брава – да слово, впрочем, что такого, на полуслове оборва... 2 Свистя в межзубье злой слюной, я ею склеивал слова, и в них трава была б льняной, когда б была она – трава. Отремонтирован пейзаж машинкой, дважды алфавитом объевшейся, вот так пейзаж стал вызубренным алфавитом. Потом я спал четыре дня, и, просыпаться не желая, я говорил, что нет меня, себя за гостя принимая. Затем звонили девять раз (я понимал, что кто-то нужный), но, как матроса, мой матрац меня тянул на дно подушки, и этот жирный океан с позывами к морской болезни мне был за то в награду дан, что спящий я куда полезней, чем если встану и начну итожить черновик червивый, по-птичьи спрашивая: «Чьи вы?» – дочь плачущую и жену... 1975–1981 Уральский репортаж Рай просто так, над домом – дыма букля. Рай – купольное крошево дождя. Рай бересты. Рай отложений угля. Рай – что провинцию уже забыть нельзя. Рай – Тургояк, закрученный в воронку: тройной резьбой скрепленная вода. (Шлепок волны несется в мыле звонком, завечерело и – волна гнеда.) Еще не родина, но – город. Еле-еле там женщина уж двадцать лет как мать. Внутри себя там пепельные ели вращают год, чтоб вмиг окольцевать. Рай, что, узлистую накручивая тогу, деревья жмут движение одно (на это можно жаловаться богу, а можно и не жаловаться), но кора скрипит, как креп на непогоду вдоль кладбища. И вымолвить нельзя: рулон дерев, рулон глухих уходов раскрутит наново рулада соловья. Кто очень хочет жить, того сумеют (и это рай!) зачать простой слюной. Рай сквозь меня навыпуск зеленеет. Он четверть века бесконечно мой. Урал – как бы в дыму неведенья Лауры... Районный центр – рай, и сына-воркунок – в раю, и мать его в раю, и сын Гертруды – в раю, как все сыны с востока на восток. 1983 Кое-что о школе Началось не с того, что заметили госпиталь. Ну, заметили – фи! Просто детский приют фасонил фасадом. Вдруг бабка: «О господи!..» И следом: «Там кровь из детдомовцев пьют!» Мы мимо прошли с куполками затылков, с кульками надутых водою букетов (почти до водянки). Сырые опилки нам ссыпало сверху последнее лето. Мы шли познакомиться с десятиглавой драконшей – побеленной наново школой. Мы шли задаваться тавреной оравой – куклята в тугой униформе лиловой. Встречало нас чучело Хмурого Папы, шли непонимаемо громкие песни. И Папа-Директор лицо оцарапал мне взглядом: я умер, по-моему. Если я умер (по-моему), то и воскрес. И мне были враждебны строенье моллюска, тамтамы ботаник и в пух интересный рассказ, почему загорается люстра, зачем переводчики песен Гомера обветрены солью с широкой страницы? И я изнывал от вопросов химерных, к примеру: кто выше – полет или птица? Мир снова замкнулся, но все небылицы о нем затянули меня в состязанье с природой. Никто не мешал мне напиться цикуты глухонемого познанья. Что мог я отведать, того и отведал. Подумаешь, я не упал снегопадом и выпал ребенком, позвали к обеду, а паданцы снега просыпались рядом. Затем завертелись семнадцать любовей, но вспомнилось: госпиталь (там отвыкали от жизни)... приютские... враки о крови... А спицы, вязавшие дождь, стрекотали. 1983 Прогулка Воркуша-сынуля! Шнуруется правый ботинок. Ах, кожаный сомик усастый: шнуруется левый. Прогулка – что утренник с пихтой. Пальто без ватина. Не пачкайся, сына! – А я и не буду: он – белый. Мальчишки – в прогулку. Арго – поплавок среди кляксо- махровых медуз. И пусть бяшка – причина, но курс протянут сквозь Понт. Значит, плеска прозрачная пляска, как соль, солона и не привкус имеет, а вкус двора, где лежит подмалевок нетронутой тонны вчерашнего снега (и к лежбищу дворник привык). В прогулку! как в праздник с хрустящим подарком законным. Гуляет сынуля, и пахнет кентавром башлык. Башлык – от папаши. А слезы – мороз достарался, и в каждой подрагивал ивовым прутиком пульс, но знает сынуля: как выстрел, натянуты галсы и к блеянью бяшки назначен ватагою курс. Погода – познание мира на девять десятых. А хлопья летают, как рыбы, срываясь с блесны, и хрюкает снег под ногой, что твои поросята: гуляет сынуля среди супоросной зимы. Котельные славно жуют второсортный мазут и в трассы плюют простынями измятого пара, и все-таки зуб не всегда попадает на зуб... Команду сморило, Орфей заливается даром. Двойною слезой занавешен от певчего Уллис: он вспомнил Итаку. Итак, завершается миф. На улице лисы поземки в спирали свернулись, зима отдыхает, как глыбу вкативший Сизиф. Пусть лимфа воды за три тысячи лет до прогулки сынули в Челябе хранит мальчуганов с Арго. Пусть бурым вином наполняются рыжие кубки – за круглое небо! – которое выше всего. 1983 Бабушка 1 На бульваре по цвету скамеек подобраны пенсионерки – эти сдутые связки шаров, разговорники тьмутаракани – повези им чуть больше, они бы любили талмуд и епископа Беркли Я не обнаруживали бы в крупе помёт тараканий. Их извилины сладкого мозга сползли на линялые лица, Они мыслят глазами и еле заметной улыбкой – той, что прячется, но ползет по утилю лица виноватой улиткой, той, что тянет под щеки кузнечика малая мышца. Раз в полгода боятся они простыней парикмахера. И сидят, и глядят в зеркала: зеркала, отражая их, вянут от центра. После этого пенсионерки идут, туго кутаясь в шарф, точно в пар из мохера, сорок восемь минут (вместо трех) по Перми – добираясь до Центра. 2 Значит, так: жизнь течет, как рука внутри дутого тела браслета, течет на Авось, белой пачкой белья подавилась кладовка. С пенсионного книжкой старуха сидит, как совА. Дождь, однако, на окна наводит, как дробью, свой краП. И старуха сидит с пенсионного книжкой вдвоем, наблюдая, как парится Парк. И забрызганы стекла окна, точно шулер готовит рубашку тузаМ. И у бензоколонки, в воде, как павлин, оперился Мазут. Когда красной горчицей бессонница веки грунтует старухе, спящий внук в разноцветные слюни по щеки зарыт. Она смотрит на внука (и лодочкой к воздуху чалятся руки), бормоча, мол, живи и не бойся данайцев, несущих дары. 3 Не ты стареешь – зеркало завяло. Не жизнь течет – рукой браслет заполнен. Ты с деревом вперегонки стояла. Оно тебя как милую запомнит. 1985 Кое-что о погоде (размышление в своем роде) Возможно, это смешно: почти к тридцати годам раздумать родиться в городе, в котором родился сам. Первая мысль была – стать спаниелем синим И наградить хозяина выхлопом сладкой псины. К тому же фауна пасти пса стерильнее рта человека, но я не поверил в это. Болонки и сенбернары, длиннобегущие таксы! Быть вами, чтоб в рай попасть,– слишком большая такса. Стало быть, мне остается одно: доказать, что родился удачно, хотя родился давно. Горыныч с отвалившейся чешуей еще мечтал в глубинах Лох-Несс о царевне-лягушке, когда я был испытан семьей В роли ночной орущей игрушки. Главное – следует знать, что стояла Погода, ее транслировало окно. Лучшее в мире кино зовется «Четыре времени года»: как внятно, к примеру, молчит засыпающий снег, как город свободен, подвешенный к небу на струях дождя, а вот и спиральная вьюга осваивает велотрек, построенный, кстати, ею без одного гвоздя. Этой великой Погоде вопрос не покажется плоским, она, усмехаясь, покрутит не выросший ус и разгадает ребус: кто сдирает с зебры полоски и надевает их на арбуз? И кто посылает компьютерный робот шмеля В слепую среду опыленья, кто та кропотливая швея, пришившая к нашим глазам хрустальную сферу зренья? Смешно повторять героизмы букахи внутри янтаря, пытаясь застыть навсегда в животе у мамаши,– от хохота я родился и звонко ударил в ладоши, а также в Челябинск, в умеренный климат, в базальтовые края. «Погода – познание мира на девять десятых, хрюкает снег под ногой, что твои поросята». Она сочиняет страшилки «О Черной руке», «О Красном пятне на побеленном потолке» – она опрокинет лампу, прикинувшись сквозняком, она изломает море, и море построит шторм. Утро уже усвоило шум тишины, когда мать вопреки грамматике поняла, что она – это уже Мы. Еще впереди указанный шелест купюр, смерть довоенного деда, женитьба, вино. А пока что в палате настежь распахнуто нянечкой Настей окно. За ним тасовался мужчина с шампанским и в шляпе из фетра, а рядом стояла Погода в позе весеннего ветра... Лень продолжать. Лень тень наводить на плетень: я налетел на Пермь, как на камень коса. Да, я родился в весенний погожий день и был безусловно счастлив первые полчаса. 1986 * * Соберемся на рыжем припеке через восемь веков, через восемь полысевших, как мрамор, столетий, и припомнить друг друга попросим: кто чей брат, а кто дед, а кто дети. И тогда уж никто не осудит говорильню умершего люда. Будет вдох одного для другого – эстафетного палочкой вдоха: нам на всех только воздуха кроха, прилетевшая невесть откуда. Мы припомним, за что мы любили города, зачехленные пылью, писк растущей травы. И при том – нить нашей общей судьбы засучится. Это все для того лишь случится, чтоб мы вспомнили, как это – помнить?.. Воздух мы наскребем на два слова (на вполголоса дарового) и на губы положим младенцу, чтобы ими он, как полотенцем, повязал отголоски былого с настоящим (ну, что тут такого: полотенце длиною в два слова). Где-то хлопнет оконная рама. Разбредется по пристаням Кама. Станем слушать... Но где же слова те... вдруг дитя нас окатит с кровати непонятным ругательством: «Ма-ма!» Через восемь веков, через восемь монотонной зевоты вселенной снова к небу прикручена осень, и живые благословенны, да и мертвый пощады не просит. 1982 |
