Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ X. БЕСЕДА
Комментарий «Меня перебирает дрожь сложней, чем четки лысый мусульманин. Забыв о хлебе, в кухне дремлет нож. Не трожь его, пока он к нам лоялен. А далее — пустячная строка о том, что есть надежда быть любимым. Я взял ее (тут пропуск) напрокат у интерната старых инвалидов. Там в инвалидах дремлет валидол (вам — звукозапись, а им — другое дело), но тут строка, увы, перегорела, то есть разбилась лампочкой об пол. Вино ушло за тридевять земель, а женщина вернулась и пропала: тряхнула страсть лицо, как (рифмы нет) землетрясение,— морщин понабежало. И жизнь окончилась, и началась судьба — опасное занятье человека: она, как боль на кончике у стека, всегда проснется, если бить пора» — так написал бы плакса из детсада, вот интересно, что бы я сказал, а то, что мне судьбы уже не надо и смерть смешна: живет во мне бравада, в улыбку распрямившая оскал. 1988 Беседа Ты сидишь за столом вот уже третий час: текст из пальца — паскудное в общем искусство, это труднее, чем противогаз надеть и заставить его улыбнуться. Нет, тебя не спасет и коронка твоя: пейзаж затемнен и продырявлен луною, надоели телесного цвета поля — сотню женщин имел, а расстался с одною. Ты с утра запорол для журнала статью и друзьям не писал вот уже больше года, и они, постепенно привыкнув к питью, удалились, как в скит, в катакомбы народа. Ты моргаешь в пять раз чаще, чем идиот, засоривший глаза. Ты не крот, но послушай: почему, коли ты не Гомер и не крот, все равно темноте исповедуешь душу? И, ответ от себя ожидая любой, я услышал: «Возможно, что выдохся или оттого, что рифмовка на слово Любовь, как ни странно, болеет гемофилией...» 1988 Признание в профнепригодности Геннадию Перевалову Я не в Космос лечу, а на хазу, в четыре стены, где пасует портвейн мне улыбки друзей и девиц. Космос громко моргнет, не имея ни глаз, ни ресниц, чтобы вновь доказать, как бессовестно временны мы. Заплетается взор. Ничего не скажу про язык: ведь погиб телефон, когда палец взбивал его мозг... Ева яблоко — цоп! и Ньютону — по кумполу. Дык, елы-палы, как лодка, уходит под воду Свердловск. Где пасется любовь, там не луг, а двойной полигон, и период распада зависит от многих причин, вот, к примеру: когда в первый раз появляется стон, коль полет поцелуя, о Господи, необратим. Суверенна тоска накануне апрельской зимы, поседевшая ночь расщепилась на слякоть и снег. Космос снова моргнул — да согласен, что временны мы! Так бы не срифмовал, но: на хазу летит человек, где пирует портвейн, и лежат под столом огурцы, и поет Мистер Блюз, потолок опускается — сюр! И с натоптанной пяткой страсть ходит меж нами на цы- почках в тапке одном, выбирая... но чур меня — чур! Говорят по стране, начинается чудный бедлам, только я отойду, потому как ни капли не зол. Я по локоть в любви и, конечно, завидую вам, кто свободой пасуется, как головой — в волейбол. По-шпионски хожу — ах, проспекты чужих городов. Жизнь боится меня, только я ее трижды боюсь. Если б духу хватило... но к страшному я не готов: потому и портвейн, потому и поет Мистер Блюз. 1988 Штампы «Мертвая птица не сможет летать, злой человек не напишет стихи, мертвая птица не пишет стихи, злой человек не умеет летать» — так говорила мне мудрая мать, перечисляя такие грехи: подло — обманывать слишком слепых, — стать атеистом, читая Завет, Ветхий ли Новый, а также под дых ближнему сунуть (даже в ответ). Я отвечал дорогуше: «Привет, грехопадение — право других». По-настоящему жизнь хороша, если любимая — как анаша, если не наша любимая, то и без любимой в мире светло. Помню: штормило вино по ночам, некто украл гравитацию, я падал в телесного цвета поля, точно купчишка, тебе промычав экономичное слово «Моя!». Тоже мне Дарий, Тутанхамон, завоеватель, каратель и К°. Я утверждаю, что баба Икар, правда, Дедал это скрыл — охламон. Падшие ангелы, ваш полигон: дети — постель — заграничный загар. Великолепен хаос друзей! Помню: на хазе мы пили коньяк — это поистине лучший музей то поцелуев, то ласковых драк. Позже один улетел в Армавир, там и загнулся на грязном снегу, он перед нами в ужасном долгу, я его долг и назвать не могу, ибо не выдержит этого мир. Время — стена, мы идем вдоль стены. Некто прочел мне, что время течет: как говорится, когда идиот — это надолго. Но временны мы, раз человек непременно умрет, если в кассете закончились сны. Что я отвечу тебе поутру, друг мой, глотнувший «Ессентуки», что ненавижу любые стихи, даже когда в них — «не стой на ветру...». «Ваша поэзия — умный вокзал, где опоздавших с убывшими — в меру»,— помнишь, со сцены я громко сказал, и мы, как фракция левых эсеров, демонстративно покинули зал. У тупика отнимая тупик и выходя на кривую прямую, я понимаю, что мир не возник, а отразился, как в зеркале крик, правда, Кричавший (вот сволочь!) проник в новую сферу — не знамо какую... 1988 Кое-что сумбурное Хватит мне психовать в этих двух городах, в этих трех: Пермь, Челяба, Свердловск — чьи-то слишком ущербные четки. Я их вслух перебрал, но молитва моя, как на грех, упирается в город Четвертый. Вам его не узнать: там мяучит кошачий язык, недоделанный снег искривляется в мерзкую воду, клык луны (это штамп!), несмотря ни на что: это клык... Впрочем, тьфу на него — он не портит ночную погоду. Этот город ночной (или лучше дневной, или как?), как дурной атеист, а точнее, безусый безбожник, преподнес мне Тебя, точно меч на слоеных руках, и слоеной рукой тут же кинул в музейные ножны — ох, бездарна строфа, но поэт — и ханжа, и дитя: все скребу по сусекам слова эти глухонемые, я уверен на сто, что они уже не полетят, все одно — расставляю их чучела с биркой на вые. А теперь я скажу: я люблю эту Женщину — раз! — ненавижу стихи и себя — это дважды и трижды. А ответ на вопрос: почему не включается газ? — прост: поскольку и смерть станет слишком бумажной и книжной. Напоследок скажу: больше всех я дурачил себя. Спи, читатель, на этой заполненной шрифтом странице. Слева-справа белеют (ты понял какие?) поля: не исхожены мной, не загажены зверем и птицей. 1988 Письмо к самому себе Что нам делать в краю популяции сирых ворон? К каждой сыр и лисица приклеены. Лисья пушнина после выделки (пауза) праздно махнет за кордон, а назад приползет агрегатоподобной машиной — это, друг мой, фигня (так сказал Македонский, в тылу у себя увидав конных Дария в шлемах блестящих). Нам теперь интересно, что в глухонемую жару мы при помощи пальцев играем в людей говорящих... Ты включайся, как можешь, в дождливое пермское утро. Пока еще пасмурно: дождик начнется минут через сорок хотелось назвать его ливень (о Боже, как будто имеют значение скорости скороговорок дуршлачной воды). И разумно сегодня прикончить тебя в подворотне какой-нибудь дракой с кастетом: лицом ты уткнешься в раскисшую за день газету (ее не читали, а если читали — не очень). Не бойся, Родимый, ведь сам ты себе станешь равен, коль скоро не равен любовницам, женам, похмелью, стихам Пастернака, виску, где последняя рана с комфортом уснула, и собственному поколенью, и, главное, пенью не равен с пятнадцати лет на бумаге, которая очень удобна для жизни червонца. Ты равен себе (так удесятеренное солнце во всем равнозначно ослепшему бедолаге). И ангелы примут тебя на хоккейные краги (ты думал: на крылья?). Тебя ожидает обитель безбожного неба, где числятся эти салаги, конечно, с условьем, что вас не собьет истребитель. А длинная вечность огромней сферической жизни. Она — коридор («калидор» — говорят пацанята). А слово поэта, что часто рождается в тризне, частично сильнее, чем хаос (и это — понятно). Продолжим, Родимый, удвоив трагизм положенья: ты был полубог. Расшифруем кентавропонятье (уверен, уже улыбнулось в Перми населенье): ты даже не Сын, а ленивая тень от распятья. Могу пояснить, почему тень распятья ленива: уж очень похоже на то, как со сна потянуться (речь не о сосне). А метафора — это крапива: нагнешься за нею — ужалит, но вам захотелось нагнуться. Вернемся к началу: разумно сегодня прикончить тебя в подворотне какой-нибудь дракой с кастетом. Как лежбище котиков, свалка родных (это точно!) слюнями вспотеет и ревом... и хватит об этом. 1988 |
