Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ II. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ – СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА
* * Не мучь ветеранов любви пасторальною сказкой о счастье. Смотри, как надежен их бруствер морщин возле глаз. (Транслирует осень: погода разъята на части, на злом полигоне под Пермью ругается грязью фугас). Они заблудились в бамбуковой чаще уральского ливня, Их будят под утро холодные локти разлуки. Их отдых в Крыму – он сродни одиночеству бивня В районном музее, где пыль мезозоя да кот сторожихи-старухи. 1982 * * Где чемоданный колчедан буксует в залежах вокзала, где римским профилем кичились скворцы, вороны и грачи, где безгостиничная ночь командированных лизала, где возле винного ларька, тасуясь, мучились бичи, где тюбетейки свой урюк в такси толкали мимо женщин с детьми, где люди из Москвы на все глядели свысока, где заскулил локомотив, облокотившийся на рельсы,– там рушилась моя... где мост, где Кама, страшная река, где переулки подъедала проспекта рваная змея, где колчедан, где смех вокзала – там рушилась семья моя! 1982 Недоумение Ленивый-ленивый воздух не хочет дышать сам. Он пользует наши легкие, а сам не умеет дышать. Он возится у дверей, шлифует стекло рам, на грамм его пожалеешь – он в дом, словно кот, шасть. И хорошо. Пусть лежит он. Лежит пусть. Здесь ли лежит пусть или в рощах, по дятловинам. Он никому не мешает: на вид он совсем пуст, пока его не погонишь веткою тополиной. Из плесени трех зачатий мы взяли одну дочь. Женщина от восторга – стала совсем мать. Мы ели просторный хлеб. Однажды была ночь. И как я ушел от них, вам этого не узнать. Утром проснусь – вот! И удивлюсь – ах! Какие хорошие годы уже в стороне лежат. Клубится у ног жизнь, под нею храпит прах, его не разбудит рай и не растолкает ад. Сколько еще жить? Сколько еще грызть воздух? Корысть моя – не самый ужасный грех: вот бы еще жить, вот бы еще грызть этот совсем прозрачный, самый пустой орех... 1983 Уставший смех 1 А кто говорит: «Впереди солнцепеки любови-любви»,– говорит? Ироника жидких рессор – впереди – качнет корневище дождя. Сырою подмышкой, и кислой слезой, и немытой посудой – вот так и вот так – моя совесть болит. И диски зрачков прошпионят по стенам в железной надежде – Гвоздя! А как хорошо было – в красном пустить поцелуй на прогар. Ага! Ты не помнишь! Тебе хорошо. Хорошо! У-у-у, вот простыня – это смятый, искомканный пар – на четверо суток меня завязала в свой душный мешок. Я лихо кухарю с единственной банкой консервов. А мой собеседник, а мой Мефистофель – мой не пломбированный зуб. По твердым, как горб, сквознякам косоносой Перми несется античная стерва, за ней, отливая облизанным пламенем воском, несется ее околдованный похотью круп. Внутри у нее закипают кровя дракона и троллыпи. Она не боится заразы (зараза!) моих перепачканных рифмами слов. Я дольше улыбки грача не могу ее видеть и дольше, чем крикнуть: «Убью»,– с ней ни разу расстаться не мог. 2 Художники. Схоластика холста. Безлепица картона и гуаши. (Гамаши матери, а у сестры – киста, и трезвый гомон пьяного папаши.) А вот мы располнели на ветру, разламывая голод на горбушки. Нас заставала пьяными к утру полтинников серебряная стружка. Мы в голой пленке женского лица назло мужьям просасывали губы. На метловище сев, из-под венца мы гнали, на домашних скаля зубы. Контуженные схемами пружин, с которых соплеменники взлетали к уюту тюля, женам,– мы дрожали от страха: как бы нам не подсказали, что невозможно жить на пьедестале, куда мы – ненормальные – спешим. 3 Энергичный, заваленный фарами мост – унисон интенсивных клаксонов машин. Мост – пружина гудрона, и хобот, и хвост, хоровая капелла чешуйчатых шин. Мост – тире в предложении: «Берег – на брег нападает». Мост лижет вонючий топляк. И уже не понять, где спекается снег на реке, где качается звездная тля. Заскрипит в Мотовилихе самка моста, ее брачную песню глотнет виадук: вот, готовый к любви, он на сваи привстал – стык – рельс, рельс – стук. В косоносой Перми дочь не знает отца. 4 Спят две моих жены. Одновременно спят. Хорей играет в мягких носоглотках. А на столе – недопитые водки, салатниц переполненные лодки в толченой пустоте над скатертью висят. Спят две моих жены, две падчерицы, две – зачавшие детей от двух мужчин пригожих, с которыми тепло в сладчайшей тесноте, с которыми свербит вздыхающая кожа. (Я в это время был на улице – прохожим.) Спасибо вам – мои: прочитан атлас слез, я провалил экзамен Гибралтара, я губы разжевал и ахинею нес: Ирина, Ольга-Оленька, Тамара. А был еще развод в зашарпанном дому, что кракал на ветру каркасом штукатурки, там из меня закон вытягивал жену, там трое за столом со мной играли в жмурки: «Вам 25?» Я встал и трепетно моргнул и вычитал закон в пунктирах переносиц у них. И забубнил, и головой мотнул: – Я рогоносец. – Что? – Да, да! Я – рогоносец! Тут на судье подтяжки заскрипели. Нас развели, как будто для дуэли. Мой боже... И домой... Мне надоел (как что?) насупившийся зной слововаренья. Я долго надевал ехидное пальто: один его рукав порхал в остервененье. Потом был целый день, и пиво на губах ссыхалось кружевной салфеткой домоседа... Спят две моих жены (или ведут беседу своими ох и ах – спросонья – ох и ах). 5 Вы были серпантин и у коленок дрожь. Хлопком (я помню) губ вы щеку исклюёте. Теперь вы подросли – вам нужен крепкий вождь. Вы ищете его, и вы его найдёте. Но остаются те, кто выдыхал для вас мелодику невкусного уюта. Но вам – вперед (вперед!) с оленьей стрижкой глаз. Вам – губы на ветру. А этим – грех и смута. А кто говорит: «Впереди солнцепеки любови-любви...» гори они красным, зеленым и синим гори! 6 З-з-з! – это стойбище ветров, злые осы сквозняков по ржавым патрубкам гудящих переулков, они бодают дверь – она боится гулко, вспугнув за ней живущих стариков. И те шуршат-бегут толкнуть втроем засов и думают о близком чаепитье (теперь известен нам источник этой прыти, когда вперегонки по лестнице гуськом: один тузит другого кулачком, а третий тенорком предвосхищал событья). Закрыта дверь. Они впотьмах идут назад, ах, станут вспоминать о внуках непочтенных, ох, их не отвлечет возня часов настенных, они припомнят жизнь свою пять раз подряд, но вот остынет чай, и кто-то из ребят им крикнет со двора, что притащили почту: опять гуськом-бегом, все побросавши срочно. Но в ящике куском перележалый снег, и больше ничего, и – грянет дружный смех: жестокий самый, самый детский, сочный. А через сутки тот, чей пошатнется мозг, пройдется гогольком с повесткою из ЖЭКа, второй от зависти рванется к этажерке опять читать письмо, зачитанное в лоск, а третий со свечи слизнет горячий воск и станет наизусть подсказывать второму... Как повезло бревенчатому дому, а то бишь старикам: не светит им луна в окно, ни дочь не светит, ни жена а светит на ночь – восемь капель брому., 1982 Дочери Я копил тебя в этой снующей стране, ах, пачкунья, с огромностью крови. Ты потом каждый день просыпалась втройне после страшной испанки и кори. Когда залежи глаз шевелили слезой, я смотрел на тебя, отмирая: как рискуешь рассыпаться круглой росой, той, что мать твоя не обтирала с тех не менее круглых, ленивых колен, рыжих – в рыхлой пыльце луговины, когда в маленькой дачке мы нюхали тлен в потрохах «пейзажи» старинной. А потом оставалось делов – пустяки: спахтать хоть из росы говорунью... Ну, не верь, заневерься. Возьми и прикинь: как успела бы ты к полнолунью. Та, что стала женой,– стала новой женой, это все беспредметно, что ветер. Мы в фаворе с тобой: мы любимы судьбой, коль гуляем вдвоем по столетью. Испугайся, Лисица, один к одному: стану раньше я точкою пыли. Будем рады тому, ох! хотя бы тому, что на точку чернил накопили. 1984 * * Тебе и горя нет (а так и быть должно), когда я пру по ярусам гортани все то, что ты и днем зовешь словами, а ночью и без слов достаточно темно. Но если допустить, что я – веретено, а полотно пойдет в сорочку для Гертруды, сорочку брачную, когда осквернено – о! – чадородие отравленной посудой, но если допустить, что сей позорный глум, натасканный, как Клавдий на отбросах небытия, переродится в гул земли матерой в накипи торосов, тогда зачем мне тарить под ребро берестяное крохоборство сердца, когда соратники по вздоху все равно меня сочтут за казусы наследства. Постель простывшая, от сына только сон остался, да и тот утопленницей в реки перенесен и синим молоком ей зашивает взор, прострачивая веки. Но все же смысл есть сказать о нас с тобой – не станем домогаться мы любви, когда от жизни только вздох: «Живи!» – останется под лысою луной. 1983 * * Когда постепенно меня начинают любить, когда рассекречены тела застывшие волны, откуда мне знать, на какой я способен кульбит, какую ужимку ленивая память исполнит. Я сразу услышу, как шорох хороших машин потрогает стекла окна, убежав с перекрестка, ничуть не скрывая, что это ослепшей известкой мороз опечатал окно под шипение шин. Волынка признаний, забытый мотивчик напой-ка. Ах, вес поцелуя – невзвешенный розовый грамм. Но я улыбаюсь: на кухне упившийся кран еще не оставил мечту о карьере брандспойта... 1987 * * Этот дом стоял напротив, скажем так: напротив дома, скажем лучше: возле сада (дом напротив – в стороне). Этот дом стоял напротив рюмки розового рома, подогревшейся в ладонях посетителя кафе, ну, а дом стоял напротив. Он «напротив» был втройне. Рядом, в талом водосбросе, в буреломе отражений плыло отраженье дома до тех пор, пока лепешкой не летело в тьму колодца. Дом рождал еще одно. Он рождал, не иссякая,– так рождаются матрешки: дубль первый... дубль пятый, дубль... дубль, как в кино. На сто пятом дубле вышли из калитки две старухи и вросли корявой веткой в ствол некрашеной скамьи. От трухи не отличались два подобия трухи. Повторяю: две старухи, раньше – с мушкой, нынче – мухи на скамейке, без семьи. Та, что первой не проснется, та была женой моей, а вторую я любил. Я давно лежу напротив перевернутого неба, где плывет пернатый перец перепуганных грачей... (мне теперь уже не вспомнить: был ли дом тот или не был) ...высоко плывет, красиво, он ничей, и я – ничей. 1981 |
