Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ III. МЫСЛИ ТАК СЕБЕ...
* * Мне не понять войны меж вечностью и годом, меня копили те, что канули на ней, но раньше провели по темным коридорам, там жизнь моя текла, и старший крикнул: «Пей!» Столетие мое, я жизни не покину, пусть факельщики тьмы и выстроят конвой. Два миллиона лет я пробивал плотину небытия. И что? Уже пришли за мной... 1981 Как бы это вам рассказать... Все кончено. И бог молекулярен. Он вместо снега ссыпал алфавит: его язык в Перми непопулярен, на нем уже никто не говорит. При въезде в Мотовилиху – тюрьма (а город не заметит этой раны), там, шмона опасаясь, уркаганы рассказывают сказки дотемна. Воронами заряженные рощи просалютуют, залпами треща, когда заика-пес из фразы «Ав-ва отче...» лишь первый слог сумеет прокричать. Я был всегда, а город народился. Я не успел моргнуть, а он – стоит: в дома, в купюры, в трубы нарядился, плывет себе Пермь-чудо-юдо-кит. Вот разве кладбища?.. Но как я их боюсь (они уже давно не обелиски), пройдешь по ним – как страхом обелишься: там долговечней смерти даже куст... 1985 * * Нет бога? Так пройдемся по судьбе с закатанным по локоть рукавом, чтоб память, как снежинка по резьбе, снижаясь, стала виться над виском моим, как пуля и мохнатый шмель, одетый в арестантскую шинель... На рубежах сорокового снега я выведу последнюю межу. А то, что жизнь окончилась два века назад, я никому не расскажу. 1982 * * Знаю-знаю, что не удался этот век, обещавший так много, почему ж я пустился в прися- дку по комнате, вывихнув ногу, оттого, что весны благодать при утроенном солнечном свете может нам на минуту отдать то, что век отобрал за столетье.. 1987 * * Заплатил бы за эти года, да мошна, видать, не туга. Вот бы юности не было вовсе. Я уверен, что к сорока (это вам по секрету пока) оклемаюсь от бешеной злости. Но и нынче я весны люблю, даже ртуть, подбираясь к нулю, обернулась ко мне, улыбаясь, и старьевщики-воробьи невесомые свисты свои оставляют, под крыши срываясь. Сопредельны тоска и зима, только нежности не занимать мне у вас и у тех – на погосте. Я ведь как ненормальный дышал, отчего я тогда написал: вот бы юности не было вовсе... 1987 Невнятное признание Зачехлена трава, вернее, шум травы примят глухонемым движеньем снегопада. Все это хорошо. Но знаете ли вы: ни снега, ни травы нам на земле не надо. Попробуем сказать: «Тут падала трава, здесь – рос огромный снег»,– ничто не изменилось. (Как насекомые – на лист – ползут слова: от тяжести бумага накренилась.) Смотрите: жизнь прошла, как тетка в магазин, а мы еще прикованы к застолью. Нам невдомек расплачиваться болью, мы не умрем, пока не досидим. Мы плодородию сумели доказать, что яблоко от яблони упало так далеко, что ты пиши пропало, солгав, что «у меня живут отец и мать, которым наплевать...» – гляди, и ложь устала. Вот Пушкину не нужен логопед, а мы до наглости косноязычны. Ни снега, ни травы не надо. Нужен свет, который нас сведет практически на нет, как профессионал, застукав нас с поличным... 1987 Растерянность ...и вот тотальный монолит природы я растащил на разные слова, огромный рост дождя я называл погодой и сам ее по лужам разливал. А подлинник осеннего предмета лежал и спал за тридевять земель, но чем тогда меня колола ель в строфе провинциального поэта? Ох, я не понимаю ничего. От слабости становятся пиитом – такое приглашение к полетам уже не означает ничего... 1987 Кое-что о птицах Я признаю, что совсем не умею летать, биться от боли, когда энергичная боль станет от собственной тени меня отдирать и заставлять изучать воробьиную роль. Вилообразный дракон, пролетая Уральский хребет (Змей ли Горыныч? Короче – фольклорный садист), был обнаружен Иваном и сбит, но секрет в том, что разбился на тысячи каркнувших птиц. Круглое небо – такая большая земля. Птицы – поклонники этой сферической Мекки. Сверху посмотрят на наши леса и поля и опускаются, думая о человеке. Я признаю, что совсем не желаю летать даже на этой четырехугольной странице... Небо не мачеха, даже не мачехи мать, а процедура, чтоб стать перебежчиком-птицей. 1987 Мальчик Грязнокрылый насекомый знать не знает, что летает. Деревенский даун Яша – аксельбантами слюна – за иероглифом полета, наблюдая, наблюдает, он не знает, что не знает, что уже взошла луна. Минотавры жмутся в кучу, вымя – как морские мины. Воздух слушает, как Яша слушает, как воздух тих. Все приходит, и уходит все – без видимой причины. Это понял недорыжий деревенский Яша-псих. Спит бильярдная вселенной, спит пожарище в пожаре, поросенок, как обмылок розовый, в корыте спит. И ленивою улыбкой их мальчишка окружает: к трем китам, держащим землю, подгребает Яша-кит. 1986 Мысли ночного полустанка Hо это – только стук. И воздух конопат: продукцией дождя просверлен на две трети. Тождественный плевку, покоится посад, и черствый корж Перми на доли режет ветер. Настолько тишина, что слышно, как идёт здесь год назад толпа, всю слякоть наизнанку повывернув. И слух у прошлого крадет коксующийся грунт, рассказы, перебранку. Потом, пуская вниз свой невесомный пресс, отсутствие луны купая в водостоке, на плечи мотылька переложивши вес, ночь ест сама себя от запада – к востоку. Но вот локомотив, локтями растолкав завалы тишины в каптерке полустанка, потея с языка подсветки, вдоль канав он рев мотал на рев, как на ногу – портянку. У стрелочника – спесь глотателя огня. Он недолюбливал рябой пунктир купейных, где офицерия работает коньяк с партикулярной завистью к портвейну. Внутри тяжелых слов, как Смерть или Вода, нет места для двоих. И стрелочник гугнивый молчал. И шел состав на юг, как шел всегда, кривляя поворот, как в искрах кот блудливый. А стрелочник стоял. Безмерно шел состав, и поперек него толпа шагала та, что шагала год назад. И стрелочник, пристав к хвосту толпы, шагал с армейскою отмашкой, за ним пошел седой волной ковыль, а по степи, безумна и бледна, скакала Та, что в пыль стирает пыль. Как жизнь мгновенна. И как смерть длинна. 1983 * * А люди – доноры войны – шли в тишину из тишины, гражданские вгоняя сны в нательные рубахи, чтобы осталось про запас, когда приказанный приказ им в смотровые щели глаз напустит злые страхи. А рядом я иду в края, где люди мельче муравья, где ночи долгожданней дня и травы в человеке шумят, и дикая печаль меня несет куда-то вдаль, где на воде не тонет сталь и умирают реки. 1986 Мысли так себе... 1 Жизнь короче трехсот сигарет, повторяю: короче-короче. опекунский совет поставляет детдомовцам ночь, долгожданна любовь, впрочем, я признаю, что не очень. нас крутила земля, а теперь нас уродует речь. Что Свердловск полумертв – это просто обычное дело. Снег избегнул сравненья с татаро-монгольским нашествием мух. Город жутко смешон, развалившись под грязным (вам кажется – белым). Снег повторно избегнул сравнения с перхотью редковолосых старух. Каждый день уважения требуют длинно-шуршащие деньги. Ставить памятник так же бессмысленно, как умирать. Появляется тень, завершается прожитый день. И забываются родина, дочь и когда-то любимая мать. 2 Погоня устает от беглеца, хотя не отстает и на полшага: лет до восьми – я в поисках отца, затем за мной гоняется бумага. Она ленивей света по ночам, но троекратней кожи человечьей. Я столько лет, балбес, в нее стучал, но даже первый слой не изувечил. Так вот, я жизнь на буквы разменял. (Меня учили алфавиту троллыпи.) Я честно жил лет до восьми – не больше, но это ясно вам и без меня. 1987 |
