Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ IV. АХ, ГОРОДА!
Взгляд Пермь, посмотри на меня! Кто из нас более зряч? Каждый дождливый четверг мир обновляет себя: строится новый каркас, но архитектор – циркач: очень похоже на дождь или начало дождя. Взгляд как бы дышит: на вдох он забирает предмет, выдох в пространство срыгнет трехмерно оплавленный лом. Стала слезою листва, ибо сведенный на нет лес уже восемь минут стянут петлистым зрачком. Яблоком глаза надкушена в полном комплекте весна вместе с пчелой, одуревшей в душном дурмане перги. Глаз, студенистый до дна, но не имеющий дна, топит в себе, как щенят, все – от пчелы до Перми. То, что всплывет до утра, станет премьерою дня, но навернется четверг, и завершится сезон. Взгляд возвратится ко мне, но не застанет меня. Спущенной тетивой будет дрожать горизонт. 1983 Пермь Пермь – пернатое засилье, вотчина ворон и галок. Пермь – пробирка галереи, где шурует позолота в потайных карманах ниш. И глотки, глоток, глоточки, глотогония двух арок – Пермь. Пермь – затравленная мышь. А на деле выходило – тарабарщина, не город: стойбище гудрона, гари, копоти чубатых труб, сдача с гривенника двушкой, сорванный на спевке голос, топография густая треснувших зимою губ. Пермь – детдом ночной порою, где лежит в обнимку с братом младшим мальчик лет пяти. Их во сне оставит горе, но разбудит сторож матом, младший вскрикнет и в глазницах станет слезы кипятить. Это – Пермь. А дальше – больше (будет меньше разговоров), козырек карниза двинет на меня входная дверь. Кто сегодня рыжей ночью мне покажет волчий норов? – косоносая сатрапка, бабка, бросившая внуков,– атропиновая Пермь. 1982 Воронеж Там серая сырость весны на задворках играла в ручьи, ничьи ее жидкие руки варили вязанье из мягкого снега (грачи улетали). Грачи орущей ордою опять осадили заборы и зданья. Крокетным печеньем крошились крупчатые льды на черной реке. Запыхтели под почвою травы, сопрел перегной. У домашних разбухли зобы. Вода прибывает и пахнет аптечной отравой. Еще впереди сумасшедшие сцены в семье оранжевым летом (еще впереди, впереди же!). Уже налицо разделенье на дробь кастаньет капели: числитель удач – наверху, знаменатель разлуки – пониже. Как тянет весной отобедать в хорошем дому, как тянет раскланяться с первым попавшимся встречным. Как тянет тебя полюбить, но теперь уж – навечно, как тянет, как жилы, но я все равно не могу. Гудками вокзала стрелял мне в лопатки Воронеж. Курился в реке золотистый порез куполов: оторванный блеск – он плывет, но его не догонишь. Сугробы в кюветах, как стадо ослепших слонов. Кто в мертвой петле поцелуя захочет толчка катапульты? Кто вырвет из сладкого нёба занозу азарта? Забившись в канаву, поток пучегубый забулькал. Родная, мы завтра с тобой и не вспомним друг друга. До завтра... 1981 Пейзаж с городом Как площадь, широкая осень в кожаный хруст переплета сыплет трухлявые листья по направлению ветра. Жабрами дышит земля (ну, не сама – из-под плетки: сытые хлопья дождя ею, как кубиком, вертят). Ночью отыщется снег, не прошлогодний, а новый. Вон ведь как я повернул: ночью отыщется снег. Горло кусать кипятком жители дома готовы: холод тройной за версту распознает человек. Как-то вполсилы лежит мною отведанный город. Что ли чумазый чехол пялит пустая река? Что ли подолом трясет и плоскостопием голым чалится к чайкам худым весь ее правый рукав? Это – Челяба моя, сорная или прямая. (Скоро циклоном рыгнет лопнувший горлом Гольфстрим.) Май еще так далеко, но мы дотянем до мая, если не сгинем в огне или в снегу не сгорим. 1983 Заздравная Свердловску Когда толпа, не чувствуя толпы, на привокзальной площади Свердловска приобретает трупные черты иголками пронизанного воска, я – измеряю долгожданный день кривым крылом воздушных поцелуев: и страсти изгибаемая лень меня выводит к жизни – напрямую. Свистит Свердловск, мяучит по ночам, застигнутый густой архитектурой, мечтая нас с Ларисой закачать к подземке в любознательные шнуры. Пусть крестоносцы латами трясут – троллейбусы сильнее в громыханьи: исполненные бегом тараканьим, они к вокзалу нюхают маршрут, а там – толпа, вернее, воск толпы: сержанты, телефоны, забияки (носильщик горд орденоносьем бляхи) и жирные вокзальные коты. Привет, Свердловск. Я говорю – привет! Не бойся: я один и безоружен, мне помнится, я был кому-то нужен, но не Тебе, и это не секрет. Привет, Свердловск. Поэзия – туфта, особенно среди Твоих пиитов, да, я жесток: глаза вином залиты, поэтому не вижу ни черта! Привет, Свердловск. Прощай, мамаша-Пермь. Я по-шпионски поднимаю ворот, а надо мной дрожание и тень, дрожание и тень по кличке – Город. 1988 * * Господибожетымой! что за земля эта Пермь, господибожетымой? Снега сухую цифирь вьюжная плюет турбина. Кто это в хлопья одел арифметический рой?) С родиной рядом всегда, видно, кочует чужбина. Пермь, у ореха внутри тоже кривляется ночь. Сколько ж орехов сломать, чтобы с твоею сравниться? Ты опознала меня? (То-то пустилася вскачь.) Да, это я из тебя страшную вырвал страницу, где ты учила меня (даже не на пари) тенью воды утолять жажду. А разве иначе бы закричали грачи, черные изнутри (и не загадка, каким цветом их крик обозначен). Зло – по щепотке – для всех (даже трамвайное зло). Зло – анонимный уран, слишком обогащенный. Если ж коснуться того, что называем Добро,– клейкую пайку его нужно дарить поименно. Скоро приступит зима к экранизации льда. И конькобежец начнет и не закончит молитву: руку ко лбу поднесет... это умора, когда тут же отдернет ее, словно орудует бритвой. Тень моя спит на стене (дочь – в разноцветной слюне). Тени приснится Пермь. Городу – моя тень. Я пребываю в двухъярусном сне, вся голова в огне. Господибожетымой, что за земля эта Пермь? 1986 * * Я глазею в окно (так киномеханик из будки подглядывает кино): на седых киоскерах надеты киоски, киоскерам (умора!) греют худые колени мордастые киски, на премьере в драмтеатре нос отклеился у Сирано. Вот так Пермь: город собран в четырехтомный словарь Ушакова, мною изучен словарь, я скажу вам – отличная школа: а, аббат, аббатиса, абракадабра, арба (отсутствует в городе агнец), а в параграфе Ц лишним кажется слово Цинга. В алфавитном порядке живем: воскресение – вторник – понедельник – пятница – среда – суббота и далее до четверга. Наскучавшись в квартире, я иду на аллею Компроса *, где из липовых вегетативных форсунок, набирая напор, вырывалась листва, безусловно, зеленая, хотя и цвета жидкого купороса, безусловно, синего без зеленого хвастовства. Сяду рядом с шофером такси – искать коричневый дождь и, найдя, наблюдать, как невидимый мною Ван Гог в две руки дирижирует брадобрею. Я уверен в одном: у меня обнаружилась дочь – девочка из Перми, чьи глаза надевала принцесса Коре (10 век н. э., место действия – Корея). 1985 Компрос – сокращенное название Комсомольскою проспекта в Перми. Кунгур-городок Наша трасса растет, как вьюнок,– мы виляем к Кунгуру. Город юркнул за поворот, точно в сумочку кенгуру. Словно слаломный хронометраж, дробно щелкает счетчик таксиста. Город лезет с горы, будто лава, надуваясь, как тесто. Вижу: на переезде фиксирует поезд одетый в тельняшку шлагбаум. Я схожу возле дома приезжих и делаю шаг наобум. Вот привез восемь лекций о свойствах керамики. С кафедры их толкну горожанам в одном монологе, волнуясь, как Федра. Им же ближе пиеса – «Алонсо жестокий, епископ по сану, исповедует грешницу и отдает ее в жены четвертому сыну». Ах, в античном Кунгуре, в его черно-белом портрете, есть доля и мифа. Здесь снежок-вундеркинд изучает походки по нотам: и до-ля, и ми-фа. Здесь Каренина Анна была б выдающаяся пассажирка (и это понятно). Здесь под утро шлагбаум хлопушкой Мосфильма за мною захлопнется: снято! 1985 Кунгурская баллада А можно назвать сокращением мышцы под током крутой разворот минерального ливня над базой, но кто-то гремит изнутри струепада горохом, летит и гремит, но живым не прорвался ни разу. Майор интендантства пощипан губами молодки. (А ливень молотит над базой: на то он и ливень.) В пустом ресторане в Кунгуре, где верная водится водка, майор интендантства в измене семейству повинен. Окончится ливень – над августом стлеют зернистые звезды, под звездами стлеют, скрипя никотином, окурки, и утро придет с подоплекою религиозной, и дети майора дождутся майора с прогулки. Он – ратник ахейский, срезавший мозоли под Троей, он – рыхлый Синдбад, что вернулся живым из вояжа, но, будучи нежным отцом, он боится коклюша и кори и хуже коклюша боится на складах пропажи. Синдбад, и ахеец, и тот, кто не вышел наружу, вы трижды уснули в храпящем кунгурском майоре. У вас три пути: превратиться в бессмертную душу, а также на выбор – коклюшем болеть или корью. 1985 Странные мысли приходят весной Март на комодах сиротит салфетки: копилки-кошечки, израненные медью, усастые, направились в сады глядеть, как стеклодув, засевший в ветке, начнет лениво выдувать плоды. Гибрид кентавра и велосипеда внедрил спираль в электроплитку велотрека и грамотно засел в густой засаде: дефисом в слове полубог-полукалека, как выразился бы полуписатель. (Собака, словно белка в колесе, бежит внутри своей двусложной клички.) Я – будто рассекреченный шпион, отрытый в довоенной фильмотеке, гляжу в окно, мигаю фонарем, и если только буду взят с поличным, то капсулу снотворных сновидений раздавят тренированные веки. Вверху медведицы лакают из ковша, по-дружески прикинувшись ковшом, чтоб каждая в чужом могла ковше найти из влаги выполненный ковш. А кто-то Черный, пачкаясь в пыли, ввернул в патрон с гранитною резьбой пчелиную конструкцию Перми и свет включил, и – выпрямился рой. Кто этот город сочинил сполна? Кто кукловод? На ниточках: волна, заводик, соль, чья роль так солона, и сложный слон, и маятник слона, бухгалтерша с трамплинами ресниц в момент, когда подсчитывает – ах! – разъятых вдоль шампура гусениц на одеревеневших шашлыках. И город, что на ниточках дрожит, дрожит и не испытывает боль и все-таки дрожит, как реквизит, играющий глухонемую роль. Но я зайду за реечный восток, за сочиненный проволочный дождь спросить: насколько подлинный висок пульсирует, вминированный в дочь? И нити я обрежу, и тогда плеснет с небес картонная вода, и прочая расклеится погода над мусорною косточкой Перми, и ровно в семь, нет! – около семи на алфавит рассыплется природа. Я из гербария состряпаю траву и подогрею на сухом пару, внедрю в нее шмеля густую тень и с вавилонского на наш переведу его гудок-перевертень: Увижу-у луг и гул «у-у», ж-живУ! 1985 Ах, города... Эти улицы не отпоить ни крепленым укусом вина,ни курчавым урчанием снега, никакой пилой не спилить подытоженный ветром валежник ночных переулков. Словно взломанный череп коня, Пермь лежала, и профиль Олега (здравствуй, тезка отца) запечатал окно караулки возле оптовой базы: так стекло переводит на жесты свистопляску пурги – в макраме крахмальных узоров. Сателлитом зимы чистоплотная судорога жести, как слоеный пирог, на реке возлежит без призора. Распечатанной пачкой дрожжей потекли к переулку зеваки: потрезвонить на тризне авто. Только жаль, не узнают они, что всегда прорывается жизнь, даже если наличие мрака в миллион несветящихся лет превосходит худые огни в караулке у оптовой базы. И какие рекорды ни ставить по количеству тел, завезенных в бетонный портал,– жизнью скручен турник пустоты, и нельзя это правило править никому – это я бы и дважды сказал. Пермь, однако, лежит, и размолотый треск худосочных реклам из неона долетает браслетом до запястья простой водосточной трубы... Черт подует в кулак – город срочно возьмет оборону, кожемитом подошв будет снегу бездарно грубить. Накануне дождя, что у нас в феврале не затея, я дождался присутствия денег и залез, как в берлогу, в кафе, воплощением «Ш» (эти буковки сотнями сея) я в расхристанном шарфе шатался – шатун подшофе. Под Челябой моей грунт тяжел, и неясен успех землемера. Там педаль площадей мне потребную скорость придаст, там карьеры с водой себе пляжную сбили карьеру, и на кухне ночной греет пыльные уши Мидас... Там любители сна – не соперники легким попойкам, там две женщины есть, если мы их, конечно, найдем, _ двухвалентен мужчина с подружками рядом со стойкой, он в фужерах вино разбавляет февральским дождем... 1983 |
