Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ V. НЕНУЖНЫЕ СТИХИ
Ненужные стихи Вам я не был врагом ни вчера, ни третьего дня. Смешна пиротехника черновиков в костре прошлогодних листьев: бумага жимается в черный кулак и мне грозит изнутри огня, передразнив не очень похоже жест разгневанного таксиста. Слишком хорош костер, чтобы я не узнал в нем, ох! – этот прошедший год. Слишком хорош кострище: грецкоореховосладкий дым, понятный, как полузабытый бог, которого, если при смерти дочь, мы в памяти ищем. Все переоделись: весна – в ручьи, в ерундоподобный бег, скамейки – в бабушек с малышней, пустой ресторан – в толпу, а я кругами вокруг костра хожу, смешной человек, двенадцать строчек, полсотни слов, в пепел одеть не могу. Красноречие Четыре взорвавшихся куба гранились, играя в сирень, и тянет к ним губы от клуба из гипсовой крошки олень. Срывается запах сирени с окна, и видать из окна, что мудрость шести поколений двустишию в басне равна. Отрочество (как фаворитство дается тебе, что изюм для лакомки) не повторится уже, машкерадный вещун. Конечно, ты можешь запоем иероглиф полета осы читать, для тебя – не пустое лиловые клубни росы, травы атлантический ропот, потертой на сгибах, двойной, и неба пугающий шепот, что всуе зовут тишиной. Страну тебе дали и ветер, а ты, выбиваясь из сил, свою четвертушку столетья уже в мемуары втравил. Под желтую кожу бумаги ты впрыснул чужие слова. Спросить бы тебя, чего ради ты желтую кожу марал. Вот – птица нырнула под ветер. Вот – мать, как в гербарии лист, Вот – то, чего нету на свете, иди и к нему прислонись. 1982 Круговорот 1 ...но лето вступает. Тем паче – откачивай пену у прачек, чтоб пена набила скорей прямой пуховик тополей, чтоб брачные эти перины вспороли и тихой лавиной нагнулся к земле рыхлый пух невзвешенным плачем старух. 2 Качнулись, как в песне застольной за ветром деревья настолько, что штольни он вырыл в листве, трассируя ходку себе. Четыре сорвавшихся ливня в косу заплетались, но бивнем раскрошенным молния била и гром без дробилки дробила. 3 А жизнь накрывали, как скатерть. Казалось, столетья не хватит расставить посуду на ней. Но жизнь накрывали. Скорей- скорей бы она начиналась, скорей бы она не кончалась. (Из глаз одиноких старух летели не слезы, а пух.) 1984 Весна Пыльцы скупые металлурги – прилипли к лугу мелиттурги (лесные пчелы), хоботками вскрывая пыльценосцев сны. Косноязычна речь блаженных ручьев, урчащих от натуги, когда откупорка взрывает венозный выводок весны. Какая родина весною не начинается, миряне, когда, вздуваясь серой кровью, сугробы в середине дня, как гробы, тлеют на поляне, и с писком лысыми корнями деревья ссасывают ветошь когда-то белого огня? Как недостроенная церковь, лес выл, от ветра надуваясь. В воронку родины летели леса, шмели, литье реки. И небо становилось эхом и шло, за горизонт срываясь. Жизнь ставила себя и длила без котлована и кирки. Все к месту и по падежам расписано: из-под Можайска в совином уханье плетутся составы льда по руслам рек, и обрусевшие созвездья свои бутоны приближают к земле. Все к месту. И напрасно здесь народился человек. Итог всегда бывает поздним. Даль начинается в сажени от взгляда, если взгляд сначала читал иероглифы в коре кривых осин, и чтиво пело: «Идет упорное сраженье за то, чтоб в слякоти валяться под серой сечкой в сентябре...» 1984 Присутствие Пружиня от земли пучками свежей стружки, не выдержав сравнения с лодыжками атлета, над бывшим пустырем подпрыгнула лягушка и шлепнулась на брюхо – свалкой Вторчермета. И будто на молекулы излузгали факира индийского, и он лежит, как свалка и как факт. Для пущей достоверности: мол, это вправду было – стоит почти без лошади факировский фиакр. Под свалкой, что старьевщиком-шабашником наляпана, шла подземельной кривдою убитая вода по слалому подземному из города Челябинска – канализационная: сама себе вдова. А на воде невидимой ковчегом свалка взвешена, вот выбрать якорь сдюжила и – в волны с кондачка. И машинально мертвая за нею – темень здешняя солярным шлейфом, а в глазах – по два, по три зрачка. Как оперная ария, весна непрерываема, вернулся птичий бумеранг: коль скоро вот – грачи. В каптерке свалки глушат чай под всполохи трамвайные. И пьется чай, трамвай стучит, чай пьется и горчит. И в эту ночь никто не свят: ни дочь, ни мать, ни мать ее. А брошенный отец пришел глядеть, как свалка спит. А как вам это понимать? Ну, слушайте внимательно: ответом на такой вопрос любой по гланды сыт... 1984 В доме Приходил снегопад по часам, за окном разложив фурнитуру: узелки, и перину, и гирьки к весам, и цветную бутыль политуры. Только дел у него ни на грош, кроме как надевать прошлогоднюю робу и сверлить золотистым балластом собак афродитову пену сугробов. Его кукиш в кармане для талой воды – был фарфоровый хрип ледостава. Посреди близорукости, знаешь ли ты, как немного его нам осталось, снегопада, его постоянства на срок, нафталиновой крошки на ботах, а мешками его заготавливать впрок – семижильная, кстати, работа. Нам в тени снегопада, за рыхлым стеклом, азиатские книги мусолить, когда на море прут костяным косяком невозможные эти муссоны. Я услышал, как двери на петлях скрипят, страх иголками сыплет на темя. Ах, не плачь, это просто идет снегопад, остальному – не время, не время... 1983 Чтение Альвеолы, и нёбо, и в косу заплетенный язык – вот и все для работы. Кафедрального воздуха – непостижимы азы. В переплет попадает судьба, переплеты судьбы – в переплеты книг. Итак, дальше – чтенья пустая возня, а в финале – самшитовый ларь примечаний. Кавалерова бред. А Сореля казнят,– это все обсуждалось за чаем. Под дождем пролежу: словно тучи тома словарей, карасями в пруду проплывают герои-любовники. Как бездарно в четвертом абзаце запел соловей. Чья-то смерть. Подозрительны все, исключая садовника. Как невеста в слезах – рюмка водки на круглом столе, ее выпьет усталый усатый полковник, он влюблен, он влюблен уже с лишком сто лет, но Опискин ему это и через триста припомнит. Спать пора, но не вам, а героям в последней главе, муравейники букв скоро кончат свое мельтешенье. Свет луны задрожал на странице, ах, нет – на траве, и любовники спят – добродетельны их прегрешенья. Вам захочется встать на ступени, где номер страниц, уколовши стопу об иглу единицы, и, скакнув за штакетник таких единиц, рисковать зацепиться за угол страницы. Как вы будете там благородны, любимы, нежны, вы заставите плакать злодея, вы добьетесь руки обедневшей девчонки-княжны, и рука ее в вашей руке станет – о! – холодеть, холодея. В двух абзацах у вас народится пятнадцать детей, старший сын, поспешив, попадет в декабристы, дочь с гусаром сбежит... ну, живите, живите скорей: остается четыре страницы... 1982 Немного осени По Каме волны заводные бродили, утопив ключи, выламывая плечевые суставы из гнезда ключиц. Мультипликационный свист озвучивал фрагмент каскада: коль скоро лист влетает в лист, не напрягая листопада. Из гидравлической пипетки пуляла круглая вода по окнам поезда, когда он шел по пригородной ветке. В окне вагона две соседки оформлены бельем больницы, одна из них (во всем — брюнетка) крыло выламывала птице, и кость, летящая в окно, волны вылечивала вывих. Так начиналась осень. Вы ведь заметили ее давно. Но провернем назад кино, туда, где лист на лист садится, де та обугленная птица вороной названа давно... 1984 Закат Оттолкнув горизонт, развивается флегма заката: небо отпотевает трехъярусной маливизной, снег воронами декоративно закапан, и краснеет закат — заспиртованный намертво зной. Наливался закат, точно гнус в теле согнутой кровью. И трубою котельной застигнут врасплох пейзаж. И в вечерний досуг Пермь входила походкой воловьей. И внедрялся в закат самолетом своим экипаж. Столько неба вокруг, что земля не участвует в небе, между ними пусты лабиринты полета ворон, но с подцветкою фар появлялось такси, точно в нимбе, и шумели деревья удачным отсутствием крон. Разве это зима? Так стоит запрещенное лето. Это вьюга? Нет, кольца годов раскрутила сосна. Пастью белых акул нарывают сугробы в кюветах, но такое привидится чудом и только со сна. Слой за слоем в асфальтовом запахе свежей накатки опускается темь на прямые проспекты Перми, и неоны трещат, точно в улье мохнатые матки, и коксуется ночь, и трамбуют ее фонари. Не Помпеи под пеплом, а Пермь развалилась под белым. Областная зима — это снегоразводный процесс. Лес под прессом лежит, но к весне обнаружится целым, с целомудренным брюхом совсем еще новых колец. 1984 Ремарки 1 Имеется стол-арсенал, засыпанный порохом табака. Имеется остров Тoбаго, но это не важно пока. 2 Пермь осенью проста, как выдержка из романа Диккенса. (Это дает нам право вспомнить пургу над Диксоном?) 3 Опресненная соль десантом спускается в город. Пермь спрягает глагол «зимовать». А я поднимаю ворот. 4 Шевелятся голуби, аккуратные, как голубцы в сметане. (Диккенс бы удивился, узнай что они — в романе.) 5 Дочь моя спит в квартире, где трутся о ночь три брА, для спящих в этой меблировке я никакой не Арбитр. Могу принести в подарок, как глобус без материков,— апельсиН, раскожуровать и уйти. (Шестилетка все понимает: она Не слепа.) 6 Сподобится ледостав — в подполье забьется Кама читать Библию, и Талмуд, и три главы из Корана. 7 Ночь косо поставила кратку - трескучий неоновый месяц. Итак, я не виделся с дочерью ноябрь месяц. 1984 В пути Как в масле катается сыр — мы катили по тракту в тумане. (Душили меня опоздавшие слезы.) И фары сожгла голубая его катаракта. (А я разрыдался. Теперь докажи, что тверезый.) Зима выступала за Пермью фисташковой сыпью и жалила в губы ментоловой пчелкой простуды: нагрянула ночью — и враз за событьем событье (так кубок подкрался к рукам возбужденной Гертруды) Скользящий экспресс меня в люльке укачивал лаковой. Я ехал туда, где плевался огнями Кудымкар: ворочая уголь, он небо расшатывал шлаками и что-то бубнил под сурдинку. Гопак снегопада набухшей газетой зашикал, в куб воздуха вшитый, он сам себя выдал натурой: лил снег в ветровое стекло и хлопушкой — под шины, и мокрые комья как тушки подстреленных турманов. Как все позади! Я с восторгом смотрел на попутчиков, как спали они, как дышали, пружиня, их легкие: сопели крестьяне, ворочались долго разлучники (ревнивцу — кошмары, растратчику — страны далекие). Потешным редутом стояли события давние. Я их забывал, соблюдая гудящую очередь: скандалы, покупки, надежд нидерландские гавани, измен товарняк и вспотевшую наволоку дочери. Леса задымили готической сутолокой сосен, и вспух на полях перламутром отравленный панцирь крупчатого снега. В валежнике нежились лоси. Попутчики спали безропотно, как новобранцы... 1981 Посещение Раз! — и кончается жизнь. Подобие будет программой судьбы. Освежеванной тушей, как жертва, валяется сцена. Ты — вновь небожитель, а тартар залег оркестровою ямой, и ложь здесь, как шлях, пешеходна на сорок рядов — за бесценок. Застигнутый в поле — не воин, когда за петлей горизонта паркуются кресла и кто-то, над крыльями фрака фырча, глядит из махрового мрака, всерьез принимая резоны того, кто, застигнутый в поле,— не воин, но рубит сплеча. И сеет гранитные зерна — интриги — гранитные зерна. Вот черпает поле, качнувшись, кормою лиловый партер, и воин с лицом спиртоноса и с наглой походкой призера, и воин, который не воин, ломает последний барьер — и крупный помол монолога кончает ударом коронным рапиры, отравленной насмерть, что сталь задыхалась в клинке, а ты был уверен; что дело здесь только в отцовской короне, а тут научили повиснуть от вечности на волоске, но исповедь целого зала становится клюквенной кровью. Ты, пуганный букою в детстве, тебя — не возьмешь в оборот, ты — вновь небожитель и знаешь целковую цену условью, что здесь умирают не часто, но кто умирает — умрет. Потом ты уходишь, и вечер, как мех, выпускает погоду: старинную русскую слякоть среди крохоборства дождя. И после таких посещений ты часто смеешься по году: «Хотели меня околпачить!» Тебя околпачить нельзя... 1983 |
