Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ VI. УРОКИ ИСТОРИИ
Ахейская сказка Ну так вот, куманек, заневестилась всходами пашня, и со скрипом вращалось над пышною пашнею небо, оплешивела псица моя, объявился пропащий мой двоюродный брат — побродяжка, смышляющий хлеба. Под звездистой ройбой недреманно покатое море, транспорт в три корабля под разрозненным щебетом звездным шел в ночной горизонт, парусами порхая в просторе, до родных берегов с монотонной тоскою обозной. Мой двоюродный брат, закусив непослушные космы, заморгав эту ночь, искромсавши ресницами полночь, уж наверное, врал, что до вен обнажившийся Космос нас подкинул к земле: тишину — к тишине (ай да сволочь!). Байка длила себя: мол, вздувает он нас пузырями, точно кожу пруда, когда валится дождь-летописец навзничь. Гон поколений для смеху пришпорен царями. Мы встываем в него. Он над нами завис — Ненасытец. Как навет громыхал и возился восток накануне откровенной работы: вот-вот необъявленный мускул небоската подтянет светило, снующее втуне... В общем, Троя горит, как расщепы становищ под Курском! Если б бабка моя прибежала пожить негритянкой, мы запели бы с ней, белозубье оскалив друг дружке: «Не ходите в войну...» Куманек, эта ночь — не времянка, а навечная темь. Я сшепчу тебе, ржавый, на ушко: «Мир завален, как вепрь, а невинен, как дочь аргонавта. Что мне Бог, если небо над нами не щит Ахиллеса, а со свистом дыра. Значит, Прорва и нынче, и завтра станет нас озирать хладнокровно и без интереса». Там, внутри, у себя, Космос пахнет заснеженным лесом (сам себя он огромнее и тяжелее по весу). Ночь влажнеет с востока. И так уже — просто в довесок — ослепили певца, увидавшего небо без Зевса. Куманек, ты служил мне и правдой и кривдой все лето, спи теперь, Кладенец (так тебя называют сарматы). Завтра я поплыву на Итаку к родным ароматам... Двадцать лет тебе плыть, возле дома — погибнуть нелепо. 1983 Авиаторы — 1913 В небо небось запекут паузу полуполета – полупаденья с земли летчика в крагах и шлеме. Не заряжали баллисту, не запускали под плеткой. Им ведь и так хорошо, что покуситься сумели. Куксится ветер в лицо, стопорит винт на разгоне. Глянь-ка, циркачество к нам боком ползет из ангара. Жизнь остается внизу, в трезвой бензиновой вони. Плавится кожа лица в кислую пленку загара. Дальше — кончается жизнь: лужа подпрыгнет и ляжет снова на место. Итак, так и кончается жизнь. Галстук ленивый гример в морге им не повяжет. Воздух кривой под винтом — только подобие тризн. Ах, и земле не успеть, оспой травы перерытой, стертой на сгибах, двойной (но не успеть ей — нельзя), даже от страха икнуть. Там, где собака зарыта, будет зарыт «ероплан» — недорогая возня: яму он вырубит сам сплющенным клювом паденья. Видимо, шлемом махнет кожаный триумвир. Кровь обольет позвонки, так уже, без назначенья, из солидарности с тем, что продолжается мир. 1983 1942 Пересылочный пункт натянул, как поводья, казармы вдоль ограды двойной, довоенной ограды двойной. Пейзаж откатил, и в версте завертелся, и замер. Ночь придет — он придет: постовым за спиной, за стеной. Расщепляется снег, и летит эта перхоть столетий на краю темноты, забирая с собой темноту. Где-то Висла журчит ручейком в замерзающей Лете. Кто в казармах уснул — поплывут через эту и ту. С тел убитых, с висков, поднималось их время, и градом закрутилось над Волгой количеством в сорок веков, и к казармам неслось на мальтийских крестах снегопада. «Кто идет?!» — «Агасфер...» — отвечали снега из снегов. До войны далеко — девять дней до траншейного боя. Очень трудно узнать, кто исчезнет, кто целым умрет: недолет ................................ накроет................ перелет В свисте птица летит. Только птицы не могут иначе. Выстрел в теле пропал. Вот и спи-сан ты без похорон. В слезы сшита вода, чтоб глаза не кипели. И плачет ими мать, а по лестнице быстро бежит почтальон. «Горе тем, кто убил,— скажет жуткий старик в лапсердаке. Кто убийцу убил, будет дважды оправдан творцом». И стоит он в ермолке, и траурны пейсы, как флаги. Что добавить смогу? Ничего. Ну, и дело с концом... 1986 КОНСПЕКТ Троянские кони пасутся у стен Сталинграда. Гришку-расстригу венчает на царство народ. Ливень уральский вприпрыжку планету клюет. Парами дети выходят из детского сада. Под Сталинградом затихли, дымясь, батареи. Плачет радистка, что сели опять батареи. В доме моем, точно кошка, урчат батареи. На чердаке из-под «Ессентуков» батареи. Скоро аграрии с Арго распашут Колхиду, и завершится стоматологический сеВ. Греция — это центральный музей Помпиду. Пермь — это снег и сугробов невзвешенный Вес. Чтение водит меня по широкому кругу. Соль расстается со мной: я вспотел, как штангист. В срезе деревьев лежит, как в гербарии, вьюга. Свищет звезда, и лучом обозначился свист. 1984 |
