Виталий Кaльпиди
Пласты (книга стихов и поэтических текстов)
|
[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ VII. УСПОКОЕНИЕ
** Свистит, как кулик, раздробленный хрящ росы вслед уходящим в пойму стадам, уходящим в пойму. Бог, если это Он, палит за рекой костры. Я, если это я, костров никаких не помню. Свистит, говорю, кулик на порубежье дня и ночи. Сырой восток — рассвета убогий слепок. А там, где горел костер, черная тень огня свертывает в бутон серую розу пепла. 1984 Душещипательный романс В камском порту объявился Гомер. Псиной разит полуистлевшая Кама, крысы в пакгаузах топают на манер стада диких слонов. (Для начала романса не мало?) Злая вода, изучившая спектр павлина, как железяка, грохочет на каменном дне. Неподражаема баржа, сиречь ундина, в пятнах бензина при ясной луне. Город стоит за спиной деревянней коня, в прожекторах на кифаре Гомерище воет (первые звуки уже рассмешили меня): «Слышу и запах, и гул догорающей Трои...» 1987 ** Памяти Осипа Мандельштама Где-то ниггер в Гарлеме лежит. Здесь лежит барнаульская пашня. Ниггер песню бубнит. Пашня петь не умеет — лежит и кривой бороздой за версту улыбается страшно, и натек в борозду плодородия пенистый жир. Он опять подтвердит постулаты районных ботаник,— и студенты, как битых фазанов, потащат турнепс за тугую ботву. После выпадет снег и растает, я на поле приду по весне и скажу наконец: «Где-то ниггер в Гарлеме лежит, как лежит барнаульская пашня». Я на пашне стою, расступись, говорю, расступись, сволоки меня, к чертовой матери, к тем, бесшабашным, что какое столетье, какое столетье спускаются вниз. Девять дён я для них буду пахнуть весной сырокожей, надышавшись землей, стану тучен, тяжел и ленив — не подымешь меня, и своей погребальною рожей я медузу Горгону сумею свободно пленить. Ладно, будет болтать. Расступись, говорю, и на этом я закончу рассказ, и в грунтовые воды войду, и до центра земли доплыву уже в этом году, где закрою глаза, ибо слишком достаточно света. Темнота не жена, но, возможно, подруга поэта. 1983 Ночная осень Ночью в след на снегу, как в витрину, вправляется лед. След заполнен водой, точно воздухом, напоминающим воду. Вот гупешкин малек — значит, это проплыл вертолет над густой нефтебазой, смышляющий ночь как погоду. Когда лед, почернев, как витрину, затянет следы и вилок испарившейся ртути сожмется в луну, то от пота соленые лоси появятся возле воды, чтоб хлопчатобумажные губы в нее окунуть. (Так внезапно, как будто их вырежут из темноты.) Разбросавши конечности, как в ателье аппарат, лоси фронт развернут, и закрутится веретено водопоя. И ночь станет каждый считать оборот водопоя, как будто она — темный ветеринар. С удивлением первой фузеи стреляет кора, а где валялся восток, в темноте обозначился выем. (Только позавчера Брутом Цезарь убит, а вчера Брут наказан за это олигофреническим Вием.) К патефону пенька из сосны прилетела игла: и вальяжно под марш побрели по валежнику лоси. Затрещав, на сосне распустилась, как роза, кила. Пародируя пляжный сезон, завершается осень. 1984 Памяти Андрея Тарковского ...и что кроты — наследники Гомера, и норы их длинней, чем Илиада: такой расклад, поверь мне, не химера, хотя на слово верить мне не надо. Убитый снег упал лицом на поле. Кто был охотник, кто дуплетом бил, кто говорил, что есть покой и воля? Я это никогда не говорил... Летние фрагменты 1 В низком старте кузнечик — скоросшиватель архива Бианки, окруженный ворсистой росой, имитирует ткацкий станок, а станок — по цепочке — контору, где заполняются бланки для обмена кооперативной квартиры на теремок. Но, минуя квартиру, и бланки, и ткань, мультипликационным Грифоном стрекоза на кузнечика села, как шляпа с пером — на версальского франта-виконта. (Видимо, стрекозиные глазки чувствительней двух выпуклых микрофонов, которые спаривают для выступления лидера сандинистского фронта.) 2 Мир разбросан, что твой инвентарь огородный, казенный и прочий, даже небо означено номером: он мигнул на крыле пролетевшего самолета (цифры 1721—71, например, инвентарный код романиста Смоллета), номер неба изменчив — самолет сел под городом Сочи. 3 Спрессованные (шучу!) из опилок сады получат семейную карточку (вспомним Б. П.) в исполнении коми-пермяцкой грозы. Кроны яблонь-трехлеток — комично поднятые тазы. И совсем уж нелепо, когда с коми-пермяцкого неба именно в этот момент, обрядившись дождем, жмурится многоусастая нерпа. 4 Разрушается дождь. Зреет уральский ранет. 5 Разрушается всё – даже замкнутые узкоколейки на ободках монет. 1985 Памяти Владимира Радкевича Грачи, и кентавры, и зимний забег электрички, повадкой десанта отмеченный снегопад — вся эта природа имеет убогие клички: грачи, электричка, кентавры и снегом набитый посад. Я мог рассказать, отчего появились кентавры сначала в строфе, а декаду спустя — по лесам, зачем наследили мочой, разбросали для зверя отравы... Я мог рассказать, но пусть каждый дознается сам. Кентавры не кони — их не остановят поводья. Они мне приснились, но это, поверьте, не сон. И мне тяжело разучиться глядеть исподлобья на беглую Пермь или на Соликамский район. То место, где страх проживал, не заселишь любовью. ** А за городом не лес, а картон, а зимой из пенопласта поля, и я знаю, что внутри соловья механический зашит патефон. Можно и меня разобрать или просто расколоть на куски, и получится компьютер тоски и еще, что не умею назвать. Да и мать моя мне не мать, а запуганный страхом страх, что придут и поведут поднимать и нести на руках ее прах. Кто меня затащил сюда, где фактически без одежд с неба валится не вода, а нелепое слово Дождь... 1986 ** Разрушается дом, но пустивший бетонные корни фундамент крепко держит каркас, как ботву, этажа в полтора, и прораб, лысый гунн, стенобитчику машет: «пора!» Мол, защитников нет, а на нет, как известно, суда нет. Стала траурной рамкой с побитыми стеклами рама. Дом глодал полумесяц кривого удара кирки, и кирпичный конспект по истории позднего Рима потолочных обоев вываливал языки. Дом — на снос. А жена облысевшего гунна — на сносях. Гунн заходит в бытовку и шумно садится за стол, и шифруется мысль по пунктирам его переносья, и Атилла велит принести и попробовать тол. Зачехляется дом полусферой тряпичного взрыва, закругляется дом в полусфере, и крошится дом, и улыбка прораба — хронометр перерыва между домом и дымом — и тем, что лежало потом. 1984 Играя в камешки на берегу реки Лохматая плетка жидкого лыка: река на порогах многоязыка, как роза расцвел на ней водоворот, в нем скрылся купальщик со скоростью крика. Тяжелые волосы кос Амфитриты остужены зноем и в пену зарыты. Река пристяжных запустила в галоп, и в синее крошево сбиты копыта. Земля развалилась на небо и воду. Ни в том, ни в другой не отыщется броду. Породу порогов уносит река и точит щербатые камни по году. Я сроду не трогал сердечник реки, я не сосчитал у нее позвонки, но знаю, что ствол у нее в середине из криков утопших. Глаза велики у страха. У неба — бельмо на глазу. Грозу, что вчера свиристела, в тазу несет от реки продувная цыганка, разбитой стопой разрывая росу. Я — сыном цыганки — у рыхлой реки в коллоидной панике струй кровотока закончу познание мира: с востока жди паводка, с запада снова — беды... 1983 ** ...и негоже мне даже в сердцах это крикнуть, но крикнул раз восемь: «Да обуглятся руки творца, сочинившие слякоть и осень!» Если жизнь уже не удалась — очень важно, какая погода: вот, к примеру, шевелится грязь, как любовная память урода. На реке отменяется клев, и летят над пустым огородом: стая сверхзвуковых воробьев, сон больного с летальным исходом. Глянь-ка: изулыбавшись вконец, Пермь зиме отдалась на поруки. Мне нельзя, но кричу я: «Творец! ты к весне залечи свои руки». Длинный ветер влетел в провода. Приседают в потемках деревья. Ночь. Октябрь. Без пятнадцати два. Не кончается стихотворенье... 1987 |
