Виталий Кaльпиди

Пласты (книга стихов и поэтических текстов)

[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ VIII. ПЛАСТЫ Вольные ассоциации на тему «Луг» Летали бабочки и воздух фальцевали с ленивой силой дыма серной спички. Похожие на сдвоенные гребешки цесарок, филателией кругосветных марок летали бабочки — сокурсницы наркозных, летальных, злющих бабочек больничных... Распределили клювы птицы, и гриф, обваренный с макушки и до шеи, сидел над вавилонством муравейни, где прятался микронный минотавр, таскавший муравьиные рисинки, ресницами фальцуя завар- ную темь,— тем самым занимаясь няневодством... На этом фантастическом лугу отсутствует застывший выстрел носа, лениво эдак сморщенный о воздух. Отсутствует застывший выстрел носа, принадлежащий рыжему слону (из текста ясно, что — не альбиносу)... А вот плетется межколхозный бык, кольцо для стука в двери укротив. Сейчас он сопнет розовой ноздрей, посмотрит в небо, выплюнет кадык, в турецкую луну кадык развоплотив... И вырос гул, и луг сорвал все лавры центрифуги: кружась и пробуя сопрано горл бутылок, скользя на ржавых устрицах консервных, а в теле межколхозного быка сидел (рога — наружу) минотавр, а руки свои носил (пижон!) в копытах безразмерных... А бабочки летали и летали и воздух заполняли легкой Ж и даже (ах!) наилегчайшей ж, которых ловят в театральном зале, ударами (читай: аплодисменты) стряхнувши ударенье,— вот пример: все Уже свет, а луг заснул ужЕ. Несколько способов использования гусеницы Пребывают они в покорении, а придется, и в послушании, паче ж в странничестве и смирении, в пожирании, в засыпании, спячке, линьке и пробуждении, и зовут-то их кое-как: чехлонос, листоверт, бурильщик, а случается, и — червяк... В ПКиО карусель посылает в атаку лошадку, верблюда и заварочный чайник слона, из-под лодки-качели плывущелетящескрипящей украли трехъярусный шторм: ползут гусеницы в траве, пародируя мускулы волн, вопрос на засыпку: была ли волна солона? А мальчик, лысоватый и босой, принес плодожорку — шуршащий компьютер внутри коробка, он профессор аквариумной подкормки и ждет появления рыбы (о ней он наслышан давно), чей скелет уже собран дядьми за столом и назван — ха-ха! — Домино, мальчик ждет с нетерпеньем, но рыбы не видно пока. Он боится, что из темного-темного леса вернется огромная белка (возможно, в ближайшую среду), крутить Чортово Колесо под музыку марша, вопрос на засыпку: чем питается белка-гигантша — велосипедами малышни или владельцами велосипедов? А разве похож на процесс, как тряпичного змея несут на шестах китайчата, пронос гусеницы муравьями в свое вавилонство, чтобы доить ее и лелеять? Далее следует опечатка: по главной аллее катят на кукольном сладком бензине гусеничные котята. А тот, кто заметит в хождении гусениц — фрагмент катастрофы железнодорожных составов, тот дурак в колпаке, и болтун, и очкарик плешивый. Ну встают на дыбы, ну жвалы стригут пострашней постригальных машинок, полупетлеобразно ползут, но ведь так и положено им по уставу. А вон та, что вползла в очень грустную Комнату Смеха, завернулась — потеха — в лишайную карту Луны: кратеры-струпья, гранулы, шипики — архитектурная веха микроскопических декораций страшной войны. А к примеру, в буфете курсант-пехотинец, не по сезону одетый в шинель (в прошлом — мальчик босой, академик подкормки), прокусывал шницель, наблюдая, как в окружении жиром придушенных кошек буфетчица не замечает гусениц, разъятых на счетах вместо костяшек. Далее следует то, от чего стал бы дважды заикой заика, гляди-ка: окуклились в парке, проснулись — в русском родном алфавите: К и Р — это сложены крылья, Ж и Ф — полетели. Ловите! Клин чешуйчатокрылых над парком на Юг отбывает без крика. Жизнь боится за нас и линяет, когда мы моргаем, чтобы не напугать превращением трудным своим, напрягаю глаза — ах! они изнутри закипают, ах! — за линзой слезы мир по-прежнему непроходим. Фрагменты почти родного города Я рассуждаю следующим образом: всякий колокол колокольный, на колокольне колокольствующий, колокольня колоколительно, колоколение вызывает у колокольствующих колокольственное. В Париже имеются колокола. Что и требовалось доказать... (Ф. Рабле) Пермяк солены уши. ( Поговорка) 1 Не во гнев тебе, к речи сказать, случилось обычное дело: на севере слова, точнее, двух слов сопряженных, похожих на слово «Урал», внедрен городище — семипозвоночнорастущеупрямогигантское тело: вокзал-театрал-снеговал-приживал, а ранее — ревтрибунал. Город раскинул, как миноискатель, соленые уши. И, прости мою душу, скорчил такую внезапную архитектурную мину, что ключ ломозубый по-ихтиозаврему выполз на сушу, мультипликационно мутируя в ключ, запиравший квартиру на зиму. Справа — по карте — темнеет Тюмень, Воронеж — по циркулю — слева, а в центре внимательный школьник заметит такую —  — мишень. Что это? Женская грудь работы сортирных сатиров или Пермь? (рифмы этого четверостишья: каша-папаша-Параша-чаша и антраша не заменим на пень). Пермь это: есть поедом в год високосный сто тысяч говяжьих туш... в воскресенье оркестр на пристани исполнит, вы правильно поняли, туш... дождь в город шприцует зеленую, черную, но не красную Тушь... в паузе между дождями монолог произносит шекспировский шуТ... Глянь-ка: чубы запорожцев присвоили трубы...(Сынко, набей батьке люльку) индустриальных монад на окраине города. И в грохотошумодробильне мне слышится грубый — сугубо лиственный лязг алюминиевых ив... (Ивы-купалыцицы. Пруд деревенский). Детсадовцы лепят в песке вавилон — успешно, усердно, смешно. Их же самих смастерили из кубиков разноцветных (шуры-вы-муры): рыбы плавают босиком, голуби больно тиранят зерно — любой карапуз, безусловно, густая засада, где жутко над нами смеются авгуры. (Сильный-И-Злой щипал темноту, делая бабочек и просто домашнюю моль. Вот также щепотками плавает... ( — Где? — В невесомости!)... грустная соль. Кто же ты, Сильный-И-Злой? У-у-у, ты какой!) 2 Уж двадцать пять, как мне — четыре года. Я вижу фонарей яичный Клёш на площади в году шестидесятом, где все еще трещит китайский шёлК драконши с кофточки, вцепившейся, как клеЩ, в ключицы мамы. Я могу драконшу — за хвост и по носу, капризничая,— Щёлк! (Напряжение мудрости можно измерить в «Вольтерах»... На выставке супрематистов нужно квадратные сделать глаза... А лучше — просто любить, что свисает вода с областной полусферы, когда в небе буксует зигзагообразно гроза...) Продолжаем: четырехгодовалый, я скрал календарные сроки: четверть века сховал, чтобы сделать свистульку в потешной Перми. И калиброванным горлом выпаривал голос глубокий и уже приготовился выполнить Плач Иеремии. Но коль скоро случилось, что я — карапуз трехколесный (наша семья многодетна, как пляжный сезон), то я снова очнулся в своей лилипутии малодревесной, где Европа — не в кайф, но прекрасен дворовый газон. 3 Город срисован с карт краеведческого музея, а вот и зверинец. Он назван «Музей авиации» (в шутку): там в виде слона выставлен кожаный купол первого парашюта, его очень ценят и охраняют лаем собаки и теткой с фузеей. А за зверинцем — порт и черные воробьи. На пермский вопрос: «Кто идет?» — Я не отвечу: «Свои...» Сага о 1962 годе (Рефрен: все, что я вспомнил, в будильнике хнычет не более двух минут...) 1 Ты, кто сам мне велел рассказать, не учини же препятствий, пусть свершится сия благодать. Разреши задарма — об улыбке, растущей сильнее и гуще усов легендарного командарма, о боязни тебя, Сильнозлой, до дрожи, о младенческой попке квашни, когда выпрямляются дрожжи, о песочнице и упырях, о картонной войне малышни на пустырях. 2 Наши лица готовы скорее к улыбке, чем к поеданию булки. 3 Тридцатипятилетние тетки митингуют, салютуя слюной: кто поет в «картине тяжелой» — сама ли актриса или тот, кто присел у нее за спиной. 4 Пачки дореформенных денег мы меняли на карамелевый мусор у старьевщика в переулке. 5 Детвора — рабовладельцы кукол, лишайных кошек и еще бездомных собак. 6 Дождь рос, как волосы на мертвом, мы не знали этого, но думали именно так: в дождь выносили старуху Вольф из второго подъезда, а рядом сгружали для дворника метлы. 7 В резервации ясельных «круглосуток» зимой мы ложились рано, перед началом сна, как в кино, выключали свет. И вдруг в окне (неужели подтягивалась за карниз?) лицо (так за мной приходила мама). Испуганная, в левом нижнем углу окна — это лучший твой, мама, портрет. Ты сильнее жива и любима тогда, чем сейчас. 8 Ой, появился мужчина и прислонился к твоему телу губами. Ну, а мне до этого что? У меня — собственный матрас на дерматиновом верблюжонке-диване. 9 Вот так ты и стала просто частью Большой Природы (я тогда не умел говорить— Окружающей Среды): синоптика слез, гербарий глаз, ветровая прическа погоды... а кто же ищет защиту у Круговорота Воды? 1 0 Я не был распилен на тело и тень, когда двигался дождь, не утверждал, что сломано небо, по кукольной гати клавиш учился ходить только день, во сне не летал... не состоял... не участвовал... не был... Тут и явился по имени Сильнозлой — опекун мой: смешнее усов сома тесемки кальсон у него из-под брюк. Нос — крюк. Руки? — нет рук, поэтому шляпным мастером он не стал. А мог бы ударно по шляпкам рифленым стучать молотком, вселяя в сосновый — по росту — квартал. Он пугает: «Любую девушку могу разменять на плаксу, на безотцовщину и телефонную двушку!» Потом ходит и скликает этих детей. Из вас, говорит, все равно не выйдет людей. 11 Ой, спрятан во мне фиолетовый почерк с нажимом, кисет для чернильниц, и сам я — засоня (глазастый, что твой самурай), несущий слезу в канализационную жилу, и школа как ад ( — Какаду? — Сам дурак!) — выдаваемый кем-то за рай. 12 (Старуху с косой... восемнадцатилетних волос — я помню.) 13 Уверен, что детство в Челябе мое не исчезло, а просто свернулось под взглядом изнанки бинокля: Вот оно лилипутствует, обживая мой нынешний письменный стол, кто не верит, смотрите: машинка трясется — это на клавише «Ш» Вова Шевченко танцует чечетку, и оп-ля! — его карантинная свинка мигом — копилка, чьи черепки, когда мы убежали из дома, обнюхал облупленный пол. Значит, тот механизм (вспомним про лилипутство), что я принял, трехлетка, за муху, значит, пуговка в порошковой пыли на самом деле... но мне не хватает духу спросить, кто выкрал у мухи сигнальные подвесные огни? 14 Одна нога там, а другая – тут. Всё, что я вспомнил, в будильнике хнычет не более двух минут. Сентиментальное путешествие провинциала 1 Не беда, что у снега семнадцать имен, а четвертым по списку — вода. Коль попасть повезет в парашютный десант, тот, что в Старость наносит визит, приземлюсь стариком и зарою в снегу парашют и открою тогда: снег зовут — белозубый табун лошадей с одиночеством вместо копыт. С треском вскрою пакет и по карте найду, что мой дом и поныне — в Перми. В рюкзаке у меня — гуталин, барахло, а спиртного ни капли — ни-ни! По заданию роль: доминошник-старик, ни жены, ни детей, ни родни, правда, пачка бумаг да семейный альбом утверждают, что были они. 2 До трам-тарарамного (в смысле капели) ленивого марта ко мне привыкали соседи, а в мае я вышел во двор... Все та же гипсовая атлетка грустит вдалеке от реки в ожидании кем-то украденных весел... Дождь, как и в 85 году, был весел, что в струи одевшись, летел и ни грамма не весил... Малышня, возвратившись с картонной войны, сверлила бесстыжими струйками школьный забор, и так же, как и во время мое, их плюшевый Марс, снимая хоккейный шлем, вздохнул и простил своим новобранцам этот мультипликационный сраМ... 3 Читаю «Каштанку» — бегут вразнобой компьютерные огоньки на полях страниц... ( — Можно родину передать по электрическим проводам. – А можно в космос понапускать с ума посходивших птиц. – А лучше со стапеля — трех китов в космический тарарам.) 4 Во вторник (год не могу раскрыть) завел я себе друзей: в ванне теперь у меня — комнатный бегемот (я не сумел смастерить теплой просторной клетки), а по квартире на пылесосе ездит небритый, как бармалей + еще бармалей, старорежимный такой домовой ростом в полтабуретки. Родственника списанной боксерской перчатки я голубым гуталином почистил, бархоткой надраил и увенчал капитанской фуражкой пароходства Одессы, а небритому сшил фуфайку длинную-длинную, которую он мигом сменял на фуражку, а козырек у фуражки отрезал. А вечером мы из мешочка тянули бочки (для лилипутов) с одеревеневшим пивом (кто в этом узнал лото — тот лилипут едва ли)... ...жулик небритый замазывал лишние цифры на карточках гуталином, который стащил уже в первую ночь, пока мы с Гип-Гипычем спали... Ночами Небритый по кухне гонял прусаков, добывая усатый трофей, шли на приманку любимые мной галеты. И, как следствие,— днем его посещал Морфей, и, чтобы спокойно спать, он веки свои защелкивал на крохотные, смешные, блестящие шпингалеты... Старость, она — как взрыв внутри молодого взрыва, тряхнет по краям лица по рихтеровой шкале, а там иди — разберись, где трещина, где морщина, тем более сейсмологию не изучают в школе... Я по инструкции — сверхчеловек, а по рукомеслу — моллюск. (Ты и здесь настиг меня, Сильнозлой, мне и здесь от тебя терпеть?) Я упал на лицо свое и молюсь-молюсь: единожды рожденному, не позволяй мне дважды умереть! 6 В рассказах и повестях, в романах и эпопеях часто: «дыша прохладой, дул ветерок с реки...» Все ветерочки я переписал, а если издать успею, то выручка — ураган, а мне ураган — с руки: я завтра лечу отсюда, десант завершил программу... 7 Мы черную водку глушим вдвоем, а Гип-Гипыч спит, снег выкопал за окном прощальную панораму и в маске паденья наземь непадающий висит. Меня провожали утром. Я им оставил немного: рюкзак, кошелек, транзистор, который семь раз пропикал, а может, не семь, а пять. Слюни пустил Небритый, Гип-Гипыч сыграл немого: мычал, шестерил ногами... Потер я ладонью воздух, и, словно на переводке, вокруг начала прорастать Пермь-85... 8 Спустя полгода на пыльном Компросе, в витрине старого ателье, я заметил портрет старика с бегемотом и карликом жутко небритым: вот-вот в отсутствующий телефон старик собирался крикнуть: «Алле!», и карлик взобрался бы на бегемота с радостным криком. 9 Я закругляюсь, чему, безусловно, рад. Странно, что все казалось таким простым 700 сигарет назад... 1985—86 [0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10]