Виталий Кaльпиди

Пласты (книга стихов и поэтических текстов)

[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] ЧАСТЬ IX. УЧЕНИЧЕСКАЯ ТЕТРАДЬ * * Мне лучше всего голосить, когда звезды — налево, созвездья — направо. Мне лучше любить, когда нет никого: ни ее, ни меня. А ночью? А ночью — стихов воровская облава, их неводом тащишь из неба, воды и огня. По локоть иду в травостое, плутаю в ночном карантине, как сладкий пирог, я расплющенный воздух кусаю... Ночь пальцами скажет, что Бэлу украл кабардинец, и станет кривляться — глухая, немая, косая. А мне, если честно, мне нужно вот это столетье, вот эту страну и немного старинного пепла... И больше — ни слова, ни дела, ни звука (заметьте!), чтоб дружба моя с этой жизнью старательно крепла. 1978 * * Тюль. За ним двор и дождь — Пот течет. Неба нет. Струи — врозь, хлещет сплошь дождь — не дождь — возле стен. Возле стен пьет листва этот дождь, эту дрожь. Дождь листву, залистав, гонит прочь. В эту ночь дочь придет. Станет спать. Выйду в сад. Сколько мне лет? Я — дождь. Вот опять стынет ртуть на спине. Восемь лет дождь идет. Шорох. Шесть в доме бьет. Шерсть листвы охрой жжет. ...Ох, как в дождь трудно жить... 1976 БАБОЧКИ Расплющенный полет на воздухе лежал, сквозь дымку мотылька — летание, летанье. Как пепел, как слюда, как сон к груди прижал — двух бабочек полет — как воздуха латанье. Офелия — капустница, Линор — как махаон в кисейном киселе крыла — благорассудит. Лежала ночь вдали, как мертвый фараон, как пыль на чердаке, как битая посуда. Сжечь жадно лепестки нежнейших альвеол оскоминой любви, перетиравшей жемчуг, и пережить себя в шуршащем шуме волн — вот так блестит судьба двух бабочек — не женщин. А мне-то невдомек: зачем они плывут, когда пора уснуть на бархате гербария? Им не дано уже ни голоса, ни губ. Офелия... Линор... предания, предания. 1979 Пережить зиму Послушайте, это — начало зимы, для елок готовят уже крестовины (крестовый поход против лета за миг до снега), а снег, как обрывки холстины, лежит в палисаднике. Слушайте, здесь иная пора и другое цветенье, когда сквозь снега продирается лес, не выдержав белого оцепененья, когда аккуратные, как голубцы, вчерашние голуби сядут на крыши, когда горожан поведет под уздцы метель (и пойдешь — ничего не попишешь), когда у заборов опять круговерть: в пятьсот фуэте балеринится вьюга, когда даже — цугом снежинки во тьме, и тьма начинает приплясывать цугом... Зима притворится, что всем она — мать, а вовсе не тетка, как раньше казалось, начнет по квартире ломаться, скакать и клянчить вина: «Ну, хоть самую малость». И вспомнит-заплачет: «Был мальчик-корнет, игрок, забияка, стрелялся в припадке... Мой милый, любимый!.. Ах, скоро конец!» Начало зимы! (Да и то — по догадке.) Возможно, что это у братьев у Гримм горшочку забыли сказать: «Не вари!» Но вот на зиме расползается грим. Смотрите — теперь уже нету зимы! 1977 ** Ты ждала его, причитала: у него в шесть ноль пять самолет, в восемь поезд, а у причала пароход, вероятно, ждет. И, прижавшись к двери щекою, Ты пыталась не застонать, и отбрасывала щеколду, и лежала на простынях. А потом, через года два, он тебя навестил случайно, Ты вторгалась в его глаза — будто к лику святых причастна. А когда мне хватило духу, чтоб назвать его подлецом, Ты отвесила оплеуху и раскаивалась потом. Я прождал как небесной манны вашу встречу на старости лет... Было лето. С могилы мамы я отпнул голубой букет. 1977 Кентавр и Венера (Туман над долиной расхлебывать ложкой придут голубые весталки из леса.) Ему ненавистен хомут — он не лошадь! Ему наплевать на похабника Зевса. Он только что видел Венеру в затылок, он наизготове к любовным пыткам. (Какое чудо стучит копытом! Любовь в одну лошадиную силу!) Он станет ее на себе катать, как будто он маленький добрый пони. Он днем ее увезет в Китай, потом к Олимпу, но это — в полночь... Она сбежит от него потом: смотрите — лошадь, лошадь с рогами! Мы все для любви рождены рабами — спасибо на том. 1977 Доскональный рассказ в темпе дождя (отрывок) 1 Старинная бронза тотального лета — питомник глуши, жирной птицы и желудя, каскадов щебенки, панамок и крепа, и в дачах варений, и пищи тяжелой, и брод, и опушка, но женщина с желтыми глазами опять будоражит поселок: мужья просыпались и ссорились с женами, а утром божились, что бросят оседлость. И все-таки, и несмотря на такое событие, жизнь — это дело простое — все шла потихоньку, без шума и буднично, как электричка до старых Шабуничей. 2 Начиналась гроза, и, устав от грачей, от висячих стрекоз и дремучего дерна, дождь кидался к дождю. Вы спросите: «Зачем?» Чтобы воздух пробить в решето и дать деру! И гроза, как в музее, этрусскою вазой простояла над дачей в течение дня. И тимпаном по цинку лупила, и разом замолкала, и снова, и... не было дна. Первый дождь, покачнувшись, упал в палисадник, и в его паутине влюбленные замерли, а второй замолчал — он охрип от надсады, третий к ночи готовился, будто к экзаменам. А четвертый — берилловый — рухнул гарляндой лохмотьев воды возле клумбы пунцовой, и гром тарабанил шарами бильярдными по крышам, по кафелю, по облицовке. Концовка маячила только вначале, и лужи пищали под грохотом капель, и грабил дождина сады и мочалил деревья, и грядки пололись без грабель. 1978 Дача Рано, еще очень и очень рано — и даже росой нашуметь непростительно... А лес, задыхаясь, читал Иоанна Крестителя. Я встал в изголовье. И пальцем по краю дивана – проститься. Лес спицей метнулся и начал итожить: он сглатывал звуки, как будто просвирку, и вот уже пятую фразу не может... Ключ в ржавом замке заметался скрипичный, ступени звонили еловым настилом, как будто бы колокол, грохнули спички — расплата наличным пришла и настигла. В сочельник сочтемся письмом и открыткой. А позже, когда отдышусь и проветрюсь, возьму и не выдам под самою... пыткой, что утром еще находился за лестницей. 1975 ЦУМ Висел аквариум, закрученный в хрусталь, в сверкающих инъекциях неона. Он в голый воздух бешено врастал сокровищницей пьяного Нерона. О развороченный живот Пантагрюэля, застигнутый в момент пищеваренья! Атласных штук, фисташковой фланели — поленница, как на зиму поленья! А там, вдали, скорлупки от яиц прижались: номер первый, номер пятый, фарфоровой глазуньей пел сервиз, как алфавит — большой, продолговатый. Хрусталь завыл, и вышел из себя, и кинулся на стены и прилавки, он так горел, что в падежах огня склонялся блеск, остекленев от плавки... 1980 Сад 1 Поклон тебе, закрученный в кору каштанов парк: букварь пощечин девичьих, талмуд любовных игр, нечесаных кустарников велеречивый пар и судорога ужаленных росой упругих икр. Я воздуху щербатому шлю поцелуй воздушный мой и травостой замучаю ладонью и стопой, и пусть я за лиманами, за странами, за годами, за камнепадом гибели — я все равно с тобой, мой парк, дождем простроченный. По самой древней метрике ты мне — отец и мать. На луже у обочины ты пишешь ровным почерком, что этой ночью мне опять любимую искать... 2 Когда, от соринки грозы проморгавшись, мой сад обнажил разноцветные десны в улыбке, и гости, поднявшись с утра в шесть часов, побросали прозрачные весла, которыми ночью гребли в сновиденьях, ты вышла из спальни (осыпались росы), и те, кто сидели, вставали с сидений и строились, как новобранцы,— по росту... 3 Тапер, надсаживая руки, вслепую гнезда клавиш щупал: птенцов калеча, взмыли звуки, и он их сразу убаюкал. И, врассыпную бросив пальцы, погладил горностаи октав, мелодия неандертальцем завыла, голову задрав. Китаец с куцею косицей гостям пакетики совал, а те, их взяв, давай коситься: вдруг он соседу больше дал. Когда ж бумагу развернули все содержимое — на зуб: и мигом съели поцелуи, что ночью выпали из губ. 1981 Распахнутые глаза (фрагменты поэмы) 1 Ни слова об этом, ни слова, ни слова — во что бы то ни было (или... ни стало?). Ни слова, ни строчки, ни вновь и ни снова, ни строчки, и точка. ( — А как? — Как попало!) Меня пеленали — я думал: успею, меня запирали — я верил: смогу найти тебя... Бегали тени метели на черном, на красном, на желтом снегу. Я утром — Печорин, а вечером — Казбич. Я Бэлу краду, я ночами — абрек... И белое-белое падает навзничь на черный, на желтый, на розовый снег. И дело струилось и двигалось к ночи. Хотите, я правду при них и при вас раскрою, раскрою, раскрою? Короче: «Я вздрагивал, я загорался, я гас...» 2 Нам свидеться и сразу же и сразу, как пальцам рук, как пальцам,— врассыпную. Как колорадский жук, ворочается разум — о выдержи: ведь я тобой рискую. Я с толку сбит, как кегли в кегельбане. (О выдержи! Я не могу иначе.) Буран бурлил в серебряной нирване: весь в папильотках, головой раскачивал. Он залетал в утробу эстакады слепые георгины звезд прожевывать, он трескал ртуть граненую: в стакане и было много черного и желтого... Но возвернемся: мы с тобой на привязи. Стартует взгляд — о, радостней, о, лучше, о, до конца! (Но можно ли без примесей в плодильне слез, горячих лбов и взбучек?) Рукой, еще рукой. И пусть — обжечься нам! Ты — в стружке звезд и делишь даже поры с ней! Сурдинка, виноградинка, не женщина... Нам жить-любить и просыпаться порознь. 3 Но куда мне, куда мне? Везде запуржило: надо мною метель, подо мною метель. Ночь впивалась в меня распрямленной пружиной, я тунгусским комком по проспекту летел. Я взрывался у звонкой стопы Галереи, наковальня луны приближалась к лицу, ночь сверкала, как нож в кулаке у Медеи. Это наша любовь приближалась к концу. Ну, зима. Ну, любовь. И к тому же — не свидеться. Отвяжитесь, мечты голубые, что надо вам? О, сурдинка, кастальская почка, ленивица... нам жить-любить и разрываться надвое. 4 Небо висло, как весла висят над водой,— грандиозно, как бешеный стих Пастернака, небо висло над городом, над головой, как реклама: «Сходи в зоопарк Зодиака!» В арматуре домов, перекрестков и лестниц я трясусь, как дурак, в запоздалой погоне... О блудница моя, моей песни наместница, о сурдинка (вот, вот!), поводырь (Антигона?). 5 (акростих, завершенный поцелуем) Реву, ревную, надорвусь и сдохну. Елейным плачем — прочь по этажам, Вели не петь — я сдамся и оглохну: Ни звука, ни ползвука не издам. Окликни, обернись и окропи Слезою, что уносит в клюве птица. Твоя губа прикушена, в крови... Мягчайшим знаком кончена страница... 6 Ну, как тебе в уюте тюлевом живется, как тебе супружится? Ваш стол кипит вином и рюмками. О суженная мне! кому ты ссужена? Ему, другому, баритонщику. Я не завидую. Я стоик. Я вас люблю обоих. Кончено!!! Я ненавижу вас обоих. Ты ссужена ему, ты сужена, как музыка в простейшей гамме. Я с ужасом конца жду ужина (так выстрел ждет финала в драме). Ты ссужена ему, ты сбагрена, как скарб из новенькой квартиры, вокруг тебя ревут, как барды, парнокопытные сатиры. И снова ночь разводит шашни, украдкой — поцелуй в прихожей. — И не вернусь, и не упрашивай! (И не вернуться невозможно.) 7 Вся в белом, парила невеста У алого алтаря. Я видел: кровавым замесом переодевалась заря. Вдруг панночка под мышкой с Вием, как с дед-морозом новогодним, взлетела над невестой, с ними кружилась шайка преисподни. Невеста в хохоте шатается, ха! — углеродный взгляд упруг, она свечу задуть пытается. О, круг, скорее мелом — круг. Не обнимай, пусти, проклятая! Я умер, я уже не твой... Ты целовала, пахло мятой, горячим воском и зимой... 8 Все начиналось век назад: мой дед искал тебя в провинции, его лицо, его глаза мутировали в слово «пристально». Был Новый год, и вдруг в толпе тебя увидели — сказали: отец мой потемнел в лице — лицо училось быть глазами, распахнутыми, точно двери, что сорваны грозою с петель. Глаза его еще корпели, но приходило время петь мне: 9 о жуткая, ты смерч, близка твоя струя. Я выхожу на смерть, тебя приветствуя. Ты медная. Ты бог. Спеши меня убить. Я ничего не мог. Я только мог любить. Чтоб помнить был предлог, чтоб без меня — ни дня, завяжем узелок на шее у меня. Любимая? Звезда? — расплатой пахнешь ты. Распахнуты глаза. Глаза распахнуты. 10 Мне важно, где она, при ком она, сурдинка, золушка-ленивица? Шторм слез мотал меня по комнатам я плыл на островок чернильницы, чтоб памяти возня сургучная перебирала все знакомое, но равномерно и заученно шторм слез трепал меня по комнатам, Мне важно, кем она прикована, зачем нам нужно расставаться? И снова шторм меня по комнатам шатал и не хотел кончаться... 1978 Попурри на тему «Люблю мирозданье» (фрагменты поэмы) 1 Я надолго Твое, воробьиное темя. Время крепко любить, но плывет раскаленное Время по термитам Тимура, по терниям храмов Урарту, прет нахрапом, хрипя (для него не бывает утраты), по Люмьерам, по люстрам, по темным абзацам «Подростка», там — вперед, здесь — назад: Время всем не по росту. Я надолго его воробьиное темя. Время крепко любить. Время задало тему. 2 Мне жутко строчку написать, мне жутко ее пройти по слякоти помарок, где фразы прячутся, играя в жмурки, как ребятня поющих пролетарок, где в черносливе запятых и точек сюжет околевал в парах приправы: аллитерации осипли от примочек, фонемы прут манефами поправок, и раны рифм зияют ножевые, и это все по-гамлетовски важно. Я чувствую: они еще живые, но страшно строчку написать, но страшно... 3 Тебе суждено понемногу начаться на юго-востоке уральских базальтов. Ты в радостном мае споткнешься от счастья, завидев тунику чужой Эсмеральды. О друг индульгенций, мальчишка-послушник, как книгу, читая немую кору деревьев, ты будешь все слушать и слушать Нагорную проповедь сосен в бору. 4 Ох, голенью воду латаю и лбом. Я гиблый пловец из фольклора ацтеков. Мне воздух в затылок — железным столбом, я реквием птиц с журавлиным акцентом. Суча паутину дремучего кашля, в груди моей шелкопряды токуют- Ох, жизнь погублю, но мне надо встречаться с любимой. А где ее взять — Голубую? 5 Одежда твоя — лепесток белых флоксов, и тот — чуть надоран и бредит упасть. А счастье умно (как умен темный Оксфорд), и в счастье нельзя, как в автобус, попасть. Я мыслью своей растекаюсь по древу, по небу, по Каме, по цоколю зданий. Бесстыдство Адама, прикрытое Евой,— наглядность на тему «Люблю мирозданье». Вершитель! твой космос — что морс эскимосам, твой Хаос — стакан без воды и без бури, вселенная, точно темница, громоздка: взгляни на колодки те, что на Сатурне. Кизиловой патокой вылил нам Время на темя, теперь мы все падки — подольше побыть в нем, твоем сумасшедшем гареме часов, полусуток. А дальше? Хоть моль жри? Мне нравятся звезд раскаленные дафнии, мне нравится в дождь отпотевшая хвоя, гравюрку люблю, бездарную, давнюю где Дафнис упал в лопотавшую Хлою... 6 Я в темном квартале. Мне жить бестолково. Твой профиль искомкан, но это — немыслимо. Ну, кто меня ждал здесь, дурного такого? Во мне и не тлело божественной искры, но я весь в замыканье и в смычке с паскудством и жизнь отрыгнул, как баранину римлянин. Тебя изучил на бумаге и устно, но я не могу тебя даже по имени... Ах, шел признаваться? (но это не в счет). Ах, шел быть любимым? (и это — пропаще). Растущие крылья ломали плечо, лопатки смыкались все чаще и чаще... 7 Мое сердце зарыто в паху молодого орешника. Даже если сомкнутся глаза, я спою вам ночным травостоем, (Ой, смотрите: река вдоль Перми пробирается пешая. Как ей не надоест наряжаться уральской водою.) Я бегу, свои легкие неимоверно взрывая, по ночному кварталу, что вдовой загибался от слез. Вот она серебрится, моя финишная кривая: Бэлы крик — на руках, а в кустах меня ждет Карагез Неуютно любить. Я ревел так, что где-то под Пермью смыло старую дамбу. (А ну-ка, убытки прикинь!) Завершаю рассказ, если можно, то просто — сиренью, той, что просто лежит на средине огромной реки... 8 Он ненавидел этот сад, зазубренный до можжевельника. От вторника до понедельника он ненавидел этот сад. Он ненавидел этот дом. Хрустя хрустальным огурцом, он шел по снегу напролом и ненавидел этот дом. Его там не могли забыть: любили-помнили-любили, и прятались за шум, за быт, и память, как рубли, копили. Его там не могла забыть: любила-помнила-любила, пять раз на дню клялась любить и уши ватой заложила. (Про снег тут речь, а не про вату.) Вот третий день, девятый, вот он ненавидит целый год, закрученный, продолговатый. Он будет ненавидеть век за их безудержный азарт: в саду, под снегом,— человек, умерший двадцать лет назад. 9 А-а! Дайте мне спокойно мертвым быть. Не нужно пемзу памяти дробить. Легко ли мне в дубовой плыть карете, когда любимые еще живут на свете. Я, в землю черномазую зашитый, веками буду петь корням самшита, что я забыт, что я почти зола, что после смерти я не сделал зла. Оградки — точно в брошенном зверинце, я шел сюда, как будто шел на принцип. Вот шрам земли, под ним я — перегной, а вы — на перегное, надо мной. Здесь время лепит часики из глины, часы стоят (но как неповторимо!). Я повторяю, что часы — стоят, а память — это время наугад. Так вот — закройте памяти окно, не умирайте раньше, чем дано. А коль не зарастает колея ко мне — забудьте! Помнить буду — я... 1980 [0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10]