Александр Липовецкий
B oфopмлeнии иcпoльзoваны работы A.Эшepa
Скачать в фoрмaтe Word (53 KB)
 |
В альбом порталa Аркадия Бурштейна Все чаще захожу на твой портал, Ему чужды убогость и скандал. Уколы Клугера и Юли ворожба, Порывы Ваксмана, Матвеева резьба... Здесь демон над песочницей кружит И мифом приоткрыт палеолит. Здесь по камням железный путь мирской проходим порознь и вместе мы с тобой. 7 января 2004 |
* * *
Речь повседневности меж «как живешь» и
«здравствуй», жаргона и жестких слов из деловых
бумаг включает сказку, как диковинный предмет,
который бесполезно редок, но все же
красив необъяснимо, скрывая в патине иных
нам непривычных слов вздох давних лет.
Их нет уже впомине: ни Пелагеи –
ключницы, ни зелья приворотного, ни святок.
Все яства съедены, но тяжесть
их медовую хранят слова. От них все веет
пряный запах, теперь уж непонятный.
По нему уж не восстановить протяжность
ритма обыденности давней и саму среду,
которой это все сродни, которой не чужды
были гаснущие уголья намеков, укоров
и печали, упрятанной в наивную мечту.
И что нам эта давность, что за нужды
дают нам право выдергивать для вздора
своих теорий событья, даты, имена, легенды ?
И что за смысл в уроках истории, ее упреках,
в наставших сроках и в проклятых роках ?
Все по-другому было, все не так являлось
в те, отошедшие в небытие моменты.
Мы не подтверждаем, нет иного прока
в нашем пульсе, чем войти, как малость,
в ушедший гул времен и унести с собой
все наши слабости, ошибки, подвиги, пророков
и то неуловимое, чем живы мы и что зовем судьбой.
* * *
Зима – это кофе, лимон,
В подъезде растаявший снег
Да шарфик из козьего пуха.
А осень – арбузный звон,
Упругие линии бронзовых тел
И о зиме – ни слуха.
* * *
Мама печет пироги,
Пахнет ванилью и сдобой.
И примостившись удобней,
Прячу свои синяки.
Возле жестяной духовки
Мама гусиным крылом
Мажет листы, и сноровка
Кажется мне колдовством.
Все отчужденно, как будто
Я ни при чем здесь ни капли.
Лето безмолвьем обуто,
Кухня – лишь сцена в спектакле.
В следущем действии топот
Детских сандалий по полу
И по скрипучим ступеням.
Соседский несдержаный шепот:
– Шуму... об эту-то пору, –
И лопухи по коленям.
И доносящийся окрик,
Чуть-чуть истошный, надсадный,
Рассчитан на непослушанье.
Порожек вымытый мокрый,
Ни суеты, ни досады,
Ни цепей обладанья.
* * *
А мне приснился сон,
что выпал снег в июне
и «временный покров» установился.
И там, во сне, я вспомнил
свой разговор недавний с сыном.
Он говорил, что хоть и холода,
что хоть дожди, а все-таки теплеет,
и снегу все-таки не быть до октября.
Я отвечал, что, мол, не зарекайся,
как знать, в июне тоже снег бывает
и надо быть готовым ко всему.
И вот он выпал, снег,
печальной мудрости моей утеха,
самонадеянности детской вопреки.
Я ликовал злорадно, а потом
был тих и мрачен, хуже белой мыши.
Но это все, но это все – во сне.
А наяву был дождь и южный ветер,
и все-таки июнь тянул к теплу,
и наяву я не был безутешен.
Царевна – лягушка
Беспомощный словарь моих личин
Включает только знаки положений
И не раскроет истинных причин
Изменчивости или превращений.
Мне тесно в лягушиных шкурках дней
В законах лебединого полета,
Какое из укрытий мне родней,
Коль в каждой коже я теряю что-то?
Я жду стрелу, приветствуя тщету
Ее игры. Но в переодеваньях
Я миг ловлю, сулящий наготу
И блеск сомненья перед тьмой познанья.
Какие меты выложить из букв,
Свободные от языков обличий,
И примет ли мой лягушачий слух
Мой клекот горловой из перьев птичьих.
1977
* * *
Нам в отпуске везло: летали самолеты,
жилье сдавалось, было, что поесть,
и говорили, что такой погоды
здесь не было уже лет пять иль шесть.
Ресницы выгорели, спины почернели,
мы прижились в чужбине. И тогда,
как возвращение домой, в конце недели
сошла скопившаяся за шесть лет вода.
Померкший свет увяз на занавеске,
в герани, в фотографиях. В тазу
светились яблоки, как лики с фрески.
Тьма не ушла совсем, она внизу
была: в углу, за створкой, под кроватью,
где, добираясь, оставался взгляд,
и мысль, и память, и строка в тетради.
На три недели, навсегда назад.
1981
* * *
У соседей я изредка, но бываю.
Докучать боюсь им, но захожу вот
Поглядеть, как прислуживает им нежность.
Собирались соседи мои к отъезду,
Сын их младший у бабушки оставался,
Хорошо им с бабушкой было вместе.
Только вдруг заболел их мальчик некстати,
Простудился и кашель в груди проснулся,
Лоб горячий и потемнели подглазья.
День отъезда все ближе, болезнь все пуще.
Впрочем, врач утешил – недуг не страшен.
Есть лекарства, и травы, и заговоры,
Будет мальчик здоровым через неделю.
– Поезжайте, и с бабушкою он встанет.
День отъезда проходит, но нет ни хлопот, ни спешки,
Нет отъезда, а мать при своем мальчишке,
Варит снадобья, делает растиранья.
И в отце нет и тени неудовольствий,
Так же ровен, спокоен и чуть насмешлив.
Врач был точен, вскоре выздоровел мальчик.
Но поездки давно миновали сроки.
Да, конечно, я также пожму плечами:
Ну и что, и зачем это было нужно?
Да ведь в том-то и дело,
Ведь в этом-то все и дело:
Не решали они и не сомневались.
В этом доме неузнанно служит нежность.
Там, где нежность, там нету пустых сомнений.
1983
* * *
Ветер восточный
В трубе водосточной
Наспех читает
Мне первоисточник.
Чтеньем такие
Мы с ним занятые,
Что замираем,
Когда запятые.
В новом отрывке
Костры и арыки,
Шепот молитвы,
Проклятия крики.
Что там? Пергамент
Хрустит уголками?
Иль бедуины
Кочуют песками?
Голос высокий,
Пришлый, с востока,
Полузабытой
Речи пророка.
1982
* * *
На чем это взгляд задержался в тумане,
Пространство заполнившем между домами?
И тускло все в нем, и тревожно, и ложно,
Но глаз от него отвести невозможно.
1980
* * *
Мне из постели видно: выпал снег.
Он на покатой крыше дома, что напротив,
слегка светлее серой кальки неба.
Ты спишь еще и плен сомкнутых век
хранит сюжет вчерашний в теплой ноте
с последним солнцем. Чьим по мифу? Феба?
А прежде жгли в такое утро свет,
шел пар из чайника и грел стакан с кефиром.
Встаешь, а день уже привычно завязался:
от мамы пахнет кухней, из газеты
лицо отца.
Блаженна власть над миром.
Жаль, от нее мне только миф остался.
* * *
Тепло уходит из-под одеяла.
Холодный пол, горячий чай, в окно
Неяркий свет, колючее сукно.
Врасплох и это утро нас застало.
Но каждое движенье разрушало
Молчание. Уже обречено
Беспечным гулом улиц стать оно,
Бумажным шорохом и скрежетом вокзала.
День проживу, как будто в забытьи,
Знакомый ритуал исполню строго.
Вдохну, коснусь, глотну на полпути
Тревоги, сплетен, солнечного сока.
Торопит, ждет, но вовсе без предлога
Я встану вдруг, очнувшись посреди.
1979
Из цикла «СТИХИ, ЗАПИСАННЫЕ УТРОМ»
1
Продлить бы чтение на протяженность дня
от утренней прохлады до вечерней –
вот маленькая тайна бытия.
Когда и я, как царский виночерпий,
мог пригубить до пира, до начала
скрепленья символов и до перемещенья
теней по циферблату. Слишком мало
и так не к месту мое прошенье.
Сместилось солнце вверх, определилась тень,
но я, я буду к этому стремиться,
под спудом ясности хранить преддверья лень.
А там, там как мой царь распорядится.
2
Ни камышей, ни тьмы, ни тишины,
ни прочих верных атрибутов
вдохновенья. Какие-то дела
весь день, издерганные сны –
гипербола досад, долгов кому-то,
придуманных усталостью со зла,
рефлексий пытки, компромиссов путы,
глазное яблоко с больною желтизной...
И в некую внезапную минуту,
как формула освобожденья,
обманывающая новизной,
записывается стихотворенье.
5
С наемной тревогой, с вещами,
с пареньем над твердью,
с остатками тесного звука
горчайшее утро – нищанье
по формуле смерти
короткой и ясной: разлука.
Как ни репетируй на меди
гравюру секунды,
лишь множится список реляций.
Осталось: «Над краем помедли,
прощанье, покуда
я с жизнью не смог разобраться»
9
…какой-нибудь маленький знак,
нитку в руке, свет на стертом пороге
или особый лица поворот.
Я бы сберег, как последний пятак
за щеку прячет калика в дороге:
вспомнит и судорогой кривится рот.
И соглашусь, и любой из ролей
буду привержен, усвою рисунок,
мысли и речь, как судьбу, затвержу
и предаваться ей буду смелей.
Ну подскажи еще довод, рассудок.
Только-то нитку в кулак и прошу…
На отъезд друга
Славе Пчелинцеву
Ни капли, ни крошки на нашем ковре
Наутро лучи не нашарят. Не выдать
следов твоего пребывания в доме
ни книгам, ни креслу. Как в монастыре,
игумен Порядок сумеет расставить
все вещи на место к их прежней истоме.
Случайному взгляду не будут заметны
последствия наших замедленных споров,
таких не жестоких, что и не представить
ни кровоподтеков от пасмурных бредней,
ни жжения ссадин от терпких глаголов,
которые долго не скроются в память.
Я буду слоняться, скрипеть половицей,
пластинку поставлю, за книгу примусь
и каждое слово распну и отрину.
Но прежний покой не вернуть власяницей,
и в красном углу запустенье. Уткнусь,
не читая, в скрижали, но в них и помину
не сыщешь застойного духа смятенья
под невыносимо бессмысленной яростью света.
Я вижу усталость на каждой строке и странице,
как дождь проливной, освежает засохшие ветви,
и не понимаю вражды этой света и тени,
как будто бы кто-то над нами неловко глумится.
1982
* * *
Где-то ты теперь, моя беспутная юность,
непримиримая во гневе, обжигающая в страсти.
Где умолкла ты в гомоне будней,
заболтанная суммой остатков и перечнем недочетов?
Сетую на тебя, мудроватая зрелость,
на тебя, насмешливая, но не подающая виду.
И все-то знаешь ты, кислая, и смолчишь,
не грозят тебе ни срам, ни ярость.
А ведь ты и есть моя трусливая юность,
Никогда не бывшая беспутной и мятежной.
1989
* * *
Ты поздно родился, комарик,
Уж август подходит к концу
И дождь по стеклу барабанит,
По крыльям тебе, не жильцу.
Влетай в приоткрытую створку
И в пасмурной кухне кружи.
Здесь пахнет не кровью, а хлоркой,
Попробуй продли свою жизнь.
Ни пищи тебе, ни боренья,
Мы оба, как небо, бледны,
Пьяны ожиданием тленья,
В посредники посвящены.
Здесь царствуют морока звуки,
Не слышен сородичей рой.
Влетай и целуй мои руки,
Поскребыш, уродец, изгой.
1987
* * *
Жизнь иммигранта в далекой стране,
где ты не знаешь ни падежей, ни судеб,
где деревья безымянные зацветают по весне
как невская бронза конских грудей,
она нисколько не хуже той,
которую клянешь усталыми вечерами,
в которой свыкся с тревогой и маятой,
да с анекдотами о саре-и-абраме.
А, если покой и воля, то впереди
под небесами не такими скверными
чего понять не успел среди,
да с дарами нерасчетливо щедрыми.
Май 1992
Яйцо
Белое
матовое
холодноватое
благородство яйца –
это не обман.
Я сам видел,
как они
безропотно,
не спеша,
не толкаясь,
катились из разорванного мешка
по своим изысканным траекториям
к краю стола,
чтобы упасть.
1982
* * *
Конь ахалтекинской породы
со школьной закладки
расседланный пасется
в дневнике моей памяти
и выкусывает из спутанной шерсти дней
лиловые, красные, черные отметки
по химии, алгебре, физкультуре
и другим предметам-не-о-том.
1983
Лермонтов
Четыре пузатеньких зеленых томика
стоит, пожалуй, убрать на нижнюю полку,
за глухие деревянные дверцы.
Четыре прирученных томика,
купленные мною, девятнадцатилетним,
на рынке за червонец,
за десять рублей надбавки к стипендии.
Тощий общежитский отличник,
запальчиво спорящий о политике,
косящий на волооких однокурсниц,
хмелеющий от условий недоказанных теорем.
Наивный прыщавый отличник,
ошеломленный Лермонтовым.
Верный своему мрачному гению,
несчастливому и злому,
пристально уточняющему
явления своего дикого кровавого рока –
мятежного ничтожества и ядовитого змея.
Взрослый мальчик, пугающий Раича
усталыми глазами,
раздраженный пансионерской трепотней
о вечно бунтующих поляках.
Острый, названный желчным,
осколок декабрьской романтики 25 года.
«Да разве может, поручик, мятеж
вырасти из возвышенного негодования?
Для него нужна куда более крепкая… досада».
«Что тебе, мой милый, пожелать?
Учись быть счастливым на разные манеры
И продолжай беспечно пировать
Под сенью Марса и Венеры».
Выискивай последние записи «Смоуков»
и занятные публикации,
расти по службе,
пересказывай слухи о кремлевских передрягах
и «спаде в нашей экономике».
А на улице дождь середины осени
да пятничные очереди в винные отделы
под охраной бдительного городового.
Хорошо бы закончить Пятигорском:
горы в снежных шапках, ясные ночи,
княжны Мери…
и демон с простреленной грудью.
И бабушка сокрушается и еще жива…
Я уже старше Вас, милый Михаил Юрьевич.
Я знаю цену вражде друзей и дружеству врагов –
это нормальные склоки.
Да, я не жертвую ни злобе, ни любви
и спокоен на этот счет.
Но как избыть мне того мальчика,
затравленно постигающего себя.
В углу тихой комнаты
с прикрытыми от страха глазами
он твердит, представляя себя
в огромном зале среди толпы:
«Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу…»
1983
* * *
Апрель, шестое. В том году совпали
ненароком день геолога и пасха,
слух о которой был живей и шире.
В последнюю неделю поскупали
в соседних магазинах яйца бабки,
и всюду в городе их не было. И тетки
о пасхе у прилавков узнавали.
И рядили о суеверии в квартирах,
кухнях и очередями.
и этот ропот быстро растворяли
в конце квартала нужные покупки.
Но ни они, ни прихоти погоды,
расщедрившейся на снега в апреле,
о пасхе позабыть не помогали.
И точно никто не знал, о чем тот праздник,
говорили, распяли Христа, а он воскрес.
– Воистину воскрес, –
из старого кино все повторяли.
И слух ходил, что отменяли казни
когда-то, где-то в этот день. И вязли
беспомощные домыслы в снегах,
продуктах, мебели, бензине и коврах
летучих необъятных разговоров.
По радио о пасхе умолчали.
И выступал геологов начальник.
Он говорил совсем, увы, не бодро
об успехах. И стояло извиненье
за каждой фразой в голосе его.
Казалось, он хотел сказать другое,
что, мол, никто не чаял совпаденья,
и, что геолог ищет под землей
и дела вовсе нет ему до неба.
– Так почему наш неказистый праздник
ты распинаешь воскрешеньем, боже?
* * *
Собираясь в кино,
моя прелесть,
все проверь еще раз,
не забудь
взять помаду с расческой,
деньги, ключ от квартиры,
свой платочек,
чтоб вволю поплакать
над доподлинной
дамой с камелиями
и, конечно,
свою неизменную
пару свежих морковок,
пару первых июньских морковок:
погрызть за здоровье
свое и нашей
будущей малышки.
1987
* * *
Со дна бокала пузырьки
стремятся вверх по росту
или, точнее, по величине.
Вот крупные, зажав свои мирки,
всплывают на поверхность и с погоста
ее оказываются вовне.
А мелкие несут свой хмель в виски,
сливаются под черепной коростой
и образуют пустоту во мне.
Так двух пустот тиски
удерживают в равновесье тело – остов,
их обе разделяющий вполне.
1980
* * *
Во мне сидит житейская усталость.
На корточки присела и палочкой
выводит на песке слова.
И бугорки песка вдоль этих стройных линий
так усложняют жизнь бегущим муравьям.
Но даже ради них нет сил остановить
на полуслове руку, и встать, и жить.
1984
* * *
Я в сотый раз объясняю
моей бывшей учительнице,
что не мог жениться на ее дочери.
Хотя та была вполне ничего себе.
К тому же хозяйка (росла без отца),
к тому же отличница в обеих школах
(обычной и музыкальной),
к тому же хорошо воспитана (как мама).
Но я объясняю в сотый раз,
что мне досмерти осточертел
мой собственный слащавый провинциализм,
что погрязать в нем я не намерен
(эта наивность все еще молода во мне),
что у меня склочный характер
(в 17 я уже об этом знал),
и, вообще, она мне не нравится.
Я в сотый раз объясняю,
а учительница смотрит на меня
чуть печально,
чуть тревожно,
чуть с надеждой:
«Нет-нет, я тебя совсем не виню.»
Видно она чувствовала,
что скоро умрет,
и ее дочь останется одна.
Мы пришли от класса
навестить ее во время болезни,
и я поймал на себе ее взгляд.
Будь проклята эта маниакальная идея,
которая временами возвращается ко мне,
выходит из лабиринта на запах
застиранного банного полотенца,
(оно лежало на столике, где я положил яблоки)
вцепляется в волосы
и, например, как сейчас,
постукивает легонько
затылком о кафель в ванной.
Учительницы давно нет,
но я в сотый раз ...
1981
* * *
Ну и учудили мы с Натальсанной в ту ночь
задали встряску родне.
Всем дали почувствовать
«шкалу истинных ценностей»
Я тогда засиделся допоздна у приятеля,
плюнув на бесполезную затею
дозвониться жене.
Когда далеко заполночь я,
прокуренный и пьяный,
вернулся домой,
жена была близка к истерике.
К тому же она задергала
с помощью телефона
всю родню, больницы, морги и пр.
И тут же принялась снова
названивать всем, извиняясь.
– А в милиции оказывается
первые три дня мужиков не ищут:
мало ли он у какой живет.
– Ты знаешь, я стала вспоминать
лучшие наши минуты и как подумаю,
что ничего больше не будет…
– Постельку что ль?
– Да ну тебя, дурак.
А Натальсанна?
А Натальсанна умерла в тот вечер.
1984
Трудовой семестр
Племенной жеребец Регол,
стряхнувший свою кликуху
моему приятелю Лехе,
медноволосому слесарю
четвертого разряда.
Детская игрушка Неваляшка,
склеенная по месту имени
с другим моим приятелем
за неустойчивые его ноги,
перебитые в молодости на зоне
железобетонной плитой.
Диковинная наука Математика,
к которой причастен я – студент,
марсианин в кустарном цехе.
Ручная граната Дегтярева 5 модели,
которую пластмассовый Неваляшка
бросает в меня, сидя на Реголе,
через два лета на сборах
в коротких обморочных снах.
И врезавшиеся в память осколки:
гнутые трубы, сверла, заклепки,
фартук в лоснящемся гудроне,
тяжелое от усталости тело,
палящее солнце
и серебряные воскресенья того лета.
1979
Аналог 19 октября
Иногда незабвенно утром
в переполненном автобусе,
под лязганье дверей,
в удушливой волне «Красной Москвы»
мы сталкиваемся плечем к плечу с приятелем:
кто развелся, кто защитился,
обмен квартир, где бывает молоко,
склоки на службе, агатовые запонки,
новые болезни
и восхитительно
бездонный фильм Феллини.
Иногда трогательно днем,
может быть, в обед,
где-нибудь в очереди
другой мой приятель
бережно и напористо
сравнивает нас с тараканами,
которым со всеми их чувствами
все равно погибать
и все равно под чьим тапком.
Иногда устало вечером
я наблюдаю еще одного приятеля,
который стал маленьким начальником
и никак не может решить:
нужно ли ему меняться
в отношении к нам.
Иногда, аналогично 19 октября,
мы собираемся вместе
и, между прочим, вспоминаем
о бывшем сокурснике,
который напросился в дальнюю деревню,
и заключаем пари,
долго ли еще этот дурачок
будет учить там математике.
1982
По дороге к себе
Вчера моя мама
ставила мне в пример
своего соседа
(тесть устроил ему степень),
который никогда не ругается
со своей женой.
Сегодня моя мама
ставит мне в пример
бывшего мужа моей двоюродной сестры
(отсудил у нее квартиру в Москве),
который никогда не ходит
по дому босым.
Как обычно, моя мама
ставит мне кого-то в пример
(очередной откровенный мальчик),
а я медленно привыкаю к мысли,
что придется тащиться
домой к жене
через весь город
в мокром ботинке.
1983
Зимняя декорация
Зимняя улица
выглядит совершенно искусственной.
Нарочито нелепо расставлены деревья.
Почти натурально раскрашены
картонные домики.
Они уходят в туманную даль,
неплохо написанную маслом
на огромном заднике.
Через прорезанное в ближнем доме
окно видно, как немолодая актриса
занимается макияжем.
Едва удерживаюсь, чтобы не крикнуть:
– Эй, зачем на сцену напустили
столько холоду и снегу.
1987
Из цикла
ИЗ
НЕИЗ-
ДАВАВШЕГОСЯ
КАММИНГСА
1
был мне сон,
будто сидим мы
с камми
нгсом
у него в кухне
кухня-то его но точь-в-точь как моя
и свет только в ней.
а дверь в кухню (стеклянная) справа от меня
и каммингсу из-за буфета не видна
он мне стихи читает
(я их добросовестно переписал)
и вдруг как заорет:
– кто это на тебя из коридора смотрит?
я стал его успокаивать
но не оглядываюсь
а он опять и опять кричит
наконец я не выдерживаю
и оборачиваюсь на дверь
и мысль у меня сквозь сон:
так вот почему ты такие стихи пишешь.
с тех пор я иногда резко оглядываюсь:
нет ли кого?
8
полнокровную жизнь
полную смысла
исполню на площади
в костюме советского инженера
половинкой лица
с похотливо
ползающей улыбкой
завидуя
другой половиной
плохонькому полену
которому выпало
задарма
отплыть по волне
отвалить куда попало
9
обгоревшую спичку
брось в урну
если есть
или урони на пол
если невежлив
а нет так засунь
снизу в коробок
если не набито этим
как там его
битком
погоди вот докурю и все изложу
обгоревшую спичку
можно подбрасыавать
и ловить на лету
и она обязательно упадет на пол
так что с самого начала
надо иметь это
как там его
в виду
уже уже начинаю
обгоревшую спичку
можно подержать в зубах
если нечего сказать
а потом бросить на пол
как там его
всердцах
ты зря убегаешь
я как раз начал
1981
* * *
Здесь, в старом шапито
в знакомом провинциальном захолустье
три дня скрываемся семьею
у циркачей заезжих.
В теплой шали жена
испугана, забита.
Сын беззаботен, как обычно.
А я насторожен и взвинчен,
при лошадях с охапкой сена.
За поворотом коридора
тяжелый занавес арены.
Проходит мимо клоун с рожей.
Ни подозренья, ни укора
не выражает он, похоже,
а все ж тревога нарастает.
1982
Тель Авив
Не знаю, что пришло тогда тебе в голову,
но искаженное телефонным эхом-криком
оно было выплеснуто мне в уши какой-то фразой
«она никогда не приедет» или «она решила не ехать».
Оглохший, я вышел из пассажа на Дизенгоф,
и вдруг оказалось,
что вечер очень душный
и у меня бездна пустого времени.
Через маленькую вечность
я зацепился за какое-то кафе на Бен Иуде,
где долго катал-во-рту, растирал-пальцами кофе-пиво-салфетки.
Нет бы поразмыслить под левантийскую музыку
с чего бы это (страхи твои? квартира? а, может быть, дети? мама?),
но в мозгу ерничала-звенела комариком другая
совсем-между-нами потеря-нелепица,
«невермор-невермор каркнул ворон за бугор …»
Потом у моря было шумно,
оно трепалось без умолку
во влажной наощупь темноте.
А Тель Авив уже набросил фиолетовые тени
на торопливую застройку прибрежных улиц,
не штукатуренных со времен мандата.
Бросая бананово – лимонные корки и кокакольные банки
в пахучие мусорники умершего на ночь рынка Кармель,
он уходил от быстро остывающего пляжа,
оставляя меня в колючем песке посреди
никогда.
Совсем ночью заскочил Яшка,
у которого я снимал комнату,
пока он приживал санитаром у больного старика.
– Ты знаешь, случилось несчастье, – начал он.
– Неужели еще и твой старикан умер? – удивился я своей трезвой
догадке.
– А вот и ошибаешься, он выздоровел и теперь будет обходиться без
меня.
Тебе надо бы подыскивать другое жилье.
– . . . житье-бытье, – отозвалось во мне эхо.
И я уснул
в расчете проснуться утром
в бесследно другом Тель Авиве.
Июль, 2002
Пророки
Они выцепляют твою переписку из интернета,
телефонные разговоры, письма и просто треп.
Растягивают с весовыми коэффициентами,
просеивают через ячейки кластеров эти вос, по, мин,
отцеживают в статистических фильтрах
скользкие сгустки фонем-лексем.
И так у миллиона человек.
Они продувают визг тормозов на перекрестках,
отмывают скрежет зубов
в паузах между дежурными улыбками.
А потом говорят друг другу:
– Ты видишь, видишь,
пошел явный рост, вот уже на полпроцента.
Четко видно – повышается агрессивность.
Дело-то к войне.
Они говорят то же самое, что Илюша-пророк,
когда мы после обеда попиваем мальт.
Он вытягивает голову,
шерстка на нем вздыбливается,
он принюхивается к миру и пересказывает:
– Стало больше черного перца, молчащих женщин,
недельной щетины и тяжелого вина.
И джахнум сегодня кисловат.
Он бормочет что-то о запахе ожесточения,
испуганный суслик – антеннка в человечьей пустыне,
– И пожрет огонь и камни, и прах, и воду.
Не хочешь – не слушай,
но уже года два совпадает.
И, когда перегретый жлоб в субаре-зубило
со смуглым локтем из окна
влез передо мной из правого ряда
в мой левый поворот,
я только улыбнулся:
у него же повышенная агрессивность,
поди на все полпроцента,
ну не может он ждать своей очереди
налево, на Реховот.
И все-таки, пока не так все плохо:
ведь никто не вышел из задней машины
и не убил меня за то, что я пропустил субару.
21.07.2002
* * *
И было это осенью,
в лучшее время года для такого.
– Ицхак, – сказал Авраам, –
укрепи эти сучья на ослах
и захвати еду в дорогу.
Пошел дождь, из первых, редкий недолгий.
– Набрось капюшон, Ицик,
– сказал он, –
и иди к машине.
Был первый день
и были дороги тесны от автомобилей.
Они ехали в потоке и останавливались
на каждом светофоре.
Через несколько дней пути Авраам сказал:
– Вот это место. Привяжи ослов и развьючь их.
Захвати дрова с собой.
Он поправил армейскую сумку на плече сына,
помог ему надеть винтовку,
которая стянула плечи и грудь.
– Удачи сынок. Звони.
И было, не мог он оторвать взгляда
от сильной спины сына,
от легких его шагов к воротам базы.
– Сара, не умирай, Сарале.
Ангел успеет.
28 ноября 2003
* * *
Двух черных котов
я поставил у дверей дома
но они не стали сидеть
и бегут неторопливо
по зеленой лужайке
пощелкивая синими искрами
сабельно разваливая
тропическое безмолвие
И скоро совсем скоро
два черных кота
прыгнут под ноги тебе
и совьются – заурчат
у рысей – ног твоих
под автобусным сиденьем
И только мягкий профиль твой
будет незыблемо нежно ускользать
среди пылающих за окном
предзакатных картинок
длинной дороги домой.
2002
Новая тишина
Когда уехали наши соседи,
из газона исчезли игрушки
и лузга от семечек.
Обнажилась тишина,
загроможденная прежде
детским смехом и плачем
и окриками взрослых.
Стало слышно, как барахлит мотор
у развалюхи-фиата из соседнего переулка.
Стали доноситься запахи,
которыми местные коты
пометили окрестные скверики.
Так прошло несколько дней,
и тишина стала наполняться тревогой.
Гул беспокойства нарастал день ото дня.
Когда уже они въедут?
И кто они, эти новые соседи?
Все произошло, когда нас не было дома.
После работы, по шкафу в окне
и велосипеду на площадке
мы увидели, что соседи въехали.
Тишина оставалась прежней по инерции,
кроме разве ставших особенно резкими
хлопков входных дверей.
Наутро мы увидели
соседей у входа в дом на стоянке.
Это были усталые люди
с заостренными чертами лиц.
Пятеро взрослых и ребенок.
Они объяснялись в полной тишине,
порванной в клочья
их обильными жестами
и неприятной мимикой.
Вскоре они разъехались,
забыв в воздухе
сполохи безмолвия.
Неужели теперь всегда будет так тихо, –
крепла робкая надежда
и переходила в ликование,
и оно все разрасталось.
Вечером того же дня мы слушали,
как соседи по одному возвращались домой.
И домашний покой каждый раз
взрывался гулким колотьем в двери,
утомительно долгим,
продолжавшимся до тех пор,
пока маленькая девочка с остатками слуха
не открывала дверь вновь пришедшему.
16 декабря 2002
* * *
Леониду Рабиновичу
Второй фрагмент, опубликованный Бергом,
содержит отрывки отчета,
по-видимому, итальянского еврея
его кастильскому покровителю Хасдаю ибн Нагрела
о своем пребывании в Иудее проездом в Константинополь.
«Раби Меир бен Яаков написал для нашего хозяина Хасдая.
…Отмечают, что в стране этой дети и евреи
отличаются честностью и благовоспитанностью.
Вот какая встреча была у меня в Яффо
с сыном моего давнего компаньона.
Через стеклянную стену кафе
мне было видно, как подъехал этот парень.
Он толкнул дверь в приглушенную прохладу
и впустил внутрь волну зноя, тесноты и криков.
Здесь, между прозрачными ломтиками
соленого лосося, облитого лимоном,
изредка припадая к кальяну,
он рассказывал мне, как по цветy масла
где-то в автомобильных недрах,
определить утаенный пробег.
Эта работа давала ему неплохой заработок
для завершения учебы в университете.
Голос его при этом катился
каплей воды по каменистой пустыне.
Недавно он вернулся с резервистской службы.
Он обмолвился с неохотой о потной одежде и
бессонных патрулях в ночной пыли,
о докучливых насекомых и военных опасностях.
После этого он уже ездил в Калифорнию,
встречался с подружкой,
проводящей там свой постдокторат.
Подружка брала его на встречи
со своими потенциальными женихами,
которых находила в интернете.
Так она, в поисках «мужского тепла
с серьезными намерениями»,
пустилась в сексуальное приключение
с респектабельным хозяином богатой виллы в Геркулануме.
Было невозможно для неискушенной девушки
преодолеть соблазн
и не сесть в его длинный красный кадиллак,
блестящий на фоне ночной листвы и звездного неба.
По ее словам, у него в доме были неправдопобные
обволакивающие душистые простыни.
– А зачем же ты был ей нужен? – спросил я.
– Да ведь я еще с университета
разыгрываю роль ее друга.
Это позволяло ей избегать постельных продолжений
с большинством из новых знакомых.
Надеюсь, мой господин, этот рассказ подтвердит сведения,
что евреи стали смешиваться с другими народами,
а некоторые из них с успехом занялись науками».
Далее идут практические соображения о торговле
и меткие наблюдения о привычках местных жителей.
Вернемся все же к примеру благовоспитанности.
Есть признаки, что он изобилует поздними вставками,
к тому же он никак не объясняет,
что привело молодого человека в Калифорнию.
август – сентябрь 2002
Отнимающий аромат
Результаты будут через 2 недели.
Врач, скучая, повторил, что это не меланома,
он почти уверен. Почти уверен.
– Как ты, па? Лучше? Вот и хорошо.
Все равно это ничего не меняет.
Тебя же, старый пень, держат на фирме
из-за устойчивости вычислений.
– Я ухожу, па.
В поисках новых рецептов
этой самой устойчивости
ты натыкаешься в сети на всякий хлам
вроде руководства по изготовлению
атомной бомбы в домашних условиях.
– Куда собралась?
Плимут. Штат Вермонт.
Заброшенный химкомбинат,
третья дыра в заборе, считая от бензоколонки.
Там ты найдешь полно отходов плутония
и совсем без охраны.
– К подруге, в ближнюю «песочницу».
Конечно, если у тебя есть приятель,
который работает на реакторе,
то у тебя полный порядок.
Но и без приятеля не беда.
– Когда ты вернешься?
«Вы получите обогащенный плутоний
с помощью нашего устройства»,
сочиненного из мясорубки, микроволновки и
стиральной машины.
Чертеж и описание прилагаются.
– Поздно, ты меня не жди.
Тебе «не лишне напоминают»,
о необходимости работать в защитном костюме,
перчатках, противогазе и т. д.
«Будьте осторожнее» – звучит,
как голливудское напутствие спасителю мира.
А, впрочем, если тебе далеко ехать и т. д.
все это проделают для тебя, разумеется, совсем недорого.
Адрес для оплаты прилагается.
– Будь осторожна.
Она останавливается в двери,
поворачивается всей фигуркой,
и с нажимом улыбается:
– Папа! Мне уже 15 лет!
Хлопнувшая дверь обрывает шлейф.
«Такая-живая-такая-красивая»
упархивает непонятным обрывком
за ней по лестнице.
И ты балансируешь, хватаясь за воздух,
забывая все имена и названия.
Ты почти продержался
и довольно устойчиво.
Октябрь 2003 г
* * *
И велосипед, пугающий хрупкостью,
мне не мешает
окунуться в розовую пену бугенвилий,
хрустальную походку-поцокивание
молодых и не очень,
лечь на крыло,
захлебнуться солоноватым ветром
пока радио бубнит
об очередном тупике человечества.
– Я недавно тоже заехал в тупик,
так я развернулся понемногу и выехал.
Почему бы и челове... ловече..., –
таксист хохотнул.
– Тормозни-ка. Приехали, хабиби.
Так, по-твоему, миру надо развернуться назад?
Вот двадцать шекелей,
сдачу положи в цдоку.
Крылья упруго держали меня над.
27 ноября 2003
* * *
Осенью, конечно,
прозрачной, осипшей,
еще не все листья опали.
Было прохладно и торжественно.
(Ты ведь хоронила мужа, бабушка, ты знаешь)
И наш, израильский премьер-министр
соболезновал среди других
от лица всех евреев,
как и подобает на траурном митинге
в память жертв геноцида немецкого народа.
Говорили, что это чудовищно,
и о вкладе немцев в мировую культуру:
Гумбольдт, Гете, Гаусс, Гайдн.
Потом среди других выступала
пожилая немка из немногих уцелевших
с таким еще простым немецким именем
то ли фрау Грубер, то ли Марта Шильдке.
Она рассказывала,
как в лагере недалеко от Швайнфурта,
их инфицировали
быстродействующим вирусом,
а потом сжигали трупы в напалме.
«Они отбирали только чистых арийцев
до четвертого колена».
Ее мать и сестра умерли,
многократно изнасилованные.
А ее заставили железными крючьями тащить в печь
их изъязвленные тела.
Даже морфий парадной церемонии
не мог унять боль и ужас.
Волны сострадания объяли всю молчаливую толпу,
и я был безутешен вместе со всеми.
Слезы и ярость душили меня.
Бабушка Песя, прости мне.
И ты, тетя Рохеле.
Это была минутная слабость, затмение памяти –
то мое безутешное сочувствие.
– Да перестань ты извиняться.
Да мало ли что может привидеться.
Иди, иди, погуляй, а то скоро к столу позовем,
– низковатые голоса уводят разговор в сторону.
Ну, тогда я побегу за Ароном,
моим старшим двоюродным братом,
мы еще поиграем в казаков-разбойников
там, в овраге, на окраине Днепропетровска,
где в октябре 41-го вы все были расстреляны,
куда падали, скользя в грязи
и ржавых листьях той осени.
Май – сентябрь 2002
Сделано в Испании
Дом–музей Лопе де Вега
К пятидесяти
Лопе де Вега женился второй раз
и жил в солидном доме,
который его тесть подарил своей дочери.
Он прожил здесь не то чтобы счастливо,
но был плодовит до самой смерти еще 25 лет.
К тому времени он уже вышел из армии,
не будучи серьезно ранен
и, тем более, не потеряв руки.
Он был идальго с доказанной родословной
(без подозрений в еврействе),
поэтому легко стал священником,
поменяв безрассудство на смирение,
и пристойным отцом семейства
без ювенильных страданий о даме сердца.
Похоже, Лопе уже догадывался,
что великие комедии и романы
пишут не в сытых домах, а по тюрьмам и ссылкам.
Вот он и напивался с приятелем солдатом,
вот он и водил в свой дом окрестных потаскушек.
Кровати трех его дочерей от трех матерей
тоже представлены в доме-музее
Лопе Феликса де Вега Карпио
в Мадриде, на улице
Сервантеса.
Еврейский мед
Памяти еврейской общины города Жерона,
которая единодушно отказалась креститься
и была уничтожена соседями-христианами
О, простодушные гои.
Заводите евреев.
Они вылепят соты и наполнят их медом.
А потом вы справедливо вознегодуете
и избавитесь от них,
почти не замаравшись.
И весь еврейский мед будет ваш.
Вы станете сотни лет
показывать пересохшие соты
их соплеменникам
за небольшую плату.
Тогда на буклетах и сувенирах
не забудьте ненавязчиво пометить,
например,
«Сделано в Испании».
Бульон
В последний Мадридский вечер,
на площади Ворот Солнца,
вернее, на пласа Пуэрто дель Соль,
он сказал :
– Все!
Не могу больше без куриного бульона
или хотя бы жареного цыпленка. –
Тогда жена и дочь
оставили его на площади с вещами
и ушли искать бульон в боковую улицу.
Он встал в позу выбирающего кабальеро,
и к нему стали приставать уличные кармен-инезильи.
А в позе фонарного столба
к нему стали прислоняться педро-хуаны.
Тогда он потянулся и изменил позу.
Но в мусорную урну
стали бросать мятые бумажки и окурки.
Наконец, он изловчился
и принял позу памятника
мадридскому гербу:
медведю у земляничного дерева.
На его фоне начали фотографироваться,
и только изредка оставляли скучные графити.
Он смог сосредоточиться на том,
почему это дерево – земляничное,
раньше он знал только земляничные поляны.
Бывало безо всякой позы
придешь из ближнего леса,
с грибных лужаек, нагретых в редкой сосновой тени,
со стаканом земляники
в руках, липких от смолы и хвои,
а на обед куриный бульон,
в котором плавает крутое яйцо.
Октябрь 2002, Испания – Израиль
* * *
Я знать не знал умершего соседа,
но смерть еще не старого мужчины
коснулась и расстроила меня.
А вот, когда бы знал его всю жизнь,
все, что замалчивают или пропускают,
быть может, сообщение о смерти
меня не огорчило бы совсем.
Но о тебе я помню, добрый друг.
Тебе оставлю два десятка строк,
должно хватить, чтоб не забыть меня.
Май 2003