Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

12

Телефон стоит в большой комнате.

Большая комната, она же – гостиная.

Телефон звонит в большой комнате.

Телефон звонит в гостиной.

Дурацкая квартира, в которой все и всегда слышно.

Лучше жить в доме, но для нас это невозможно.

Или в другой квартире, с другими стенами.

Но и это дорого, лучше не думать.

Лучше вообще не думать, особенно сейчас.

Когда в большой комнате разрывается телефон, а голова пухнет со сна и от снотворного.

Я могу встать и дойти до телефона. Доползти, добрести, добраться.

Но у меня нет сил – отбросить одеяло, спустить ноги на пол, встать и сделать хотя бы шаг.

Я лежу, тупо уставясь в потолок и ничего не соображаю. Как с жуткого похмелья.

Или перетраха.

Срабатывает автоответчик, я хорошо слышу громкий голос мужа, отчетливо произносящий слова: «Мы не берем трубку, значит, так надо. Оставьте ваше сообщение после сигнала и мы перезвоним!»

Я ненавижу автоответчики, как ненавижу все механическое, автоматическое, искусственное, неживое.

За исключением того, что действительно облегчает жизнь: например, стиральной машины-автомата. Или микроволновки. Или миксера.

Миксером хорошо сбивать тесто на утренние оладьи.

Он любит оладьи на завтрак, хотя сегодня я даже не встала.

Его голос на автоответчике замолкает, сейчас должно щелкнуть, а затем раздастся сигнал. Отвратительное то ли гудение, то ли жужжание. Зуммер. З-з-з...

Женский голос спрашивает моего мужа.

Молодой женский голос.

Звонкий и энергичный.

Сейчас муж должен ехать в метро.

Если верить ночным снам или тому, что было вместо.

Видениям, иллюзиям, галлюцинациям.

Моим видениям. Моим иллюзиям. Моим галлюцинациям.

Но самое смешное в том, что мужа в метро нет. Это я знаю точно.

Как знаю и то, что он сейчас в офисе, куда добрался на машине.

То есть, выйдя из подъезда, он не пошел на автобус, а свернул на стоянку.

И иллюзии остались иллюзиями.

Вот только почему звонят домой, а не в офис?

Мне надо встать, но я лежу и слушаю незнакомый женский голос.

Молодой женский голос.

Бодрый и энергичный.

«Это Майя, вас просил позвонить Николай Александрович. А еще лучше – заехать. Спасибо!»

Незнакомая Майя повесила трубку, незнакомый Николай Александрович так и остался в ее тени.

Мне вдруг подумалось, что так могли звать убитую женщину с дискеты – Майя. А мужчину – Николаем Александровичем. Пожилого мужчину, проведшего с ней ночь.

Голова не отрывается от подушки, я ненавижу снотворное, я его ненавижу, он сидит в офисе и занимается тем, что что-то пишет на компьютере. И говорит с секретаршей. Секретаршу я знаю, она безопасна. Одна женщина рассматривает другую прежде всего с этой точки зрения. В ракурсе безопасности. Твоя безопасность зависит от того, насколько она опасна. Ты можешь задуматься и проиграть. Не заметить во время, проглядеть, проспать.

Я с трудом, но встаю с кровати. Меня качает, я с брезгливостью смотрю на собственный живот и на голые ноги, не прикрытые ночнушкой. Живот-животик, я бегемотик! Толстой меня назвать не сможет никто, но животик чувствуется, хотя ему это нравится.

Ему это нравится, как нравится и многое другое.

Или нравилось.

До того, как он захотел меня убить.

Секретарша заваривает ему кофе. Прямо в чашке, видимо, растворимый. Какой-нибудь «нескафе». Секретарша не опасна, я знаю ее сто лет. Она работает у него два года и она – его руки, глаза и ноги. Так он сам говорит. Он берет чашку, делает глоток и ставит рядом с компьютером.

Или мне все это действительно кажется, или кубик Седого работает.

Хотя на самом деле я этого не знаю.

Я поворачиваюсь к зеркалу и смотрю на себя все с той же брезгливостью.

Когда тебе тридцать шесть, то желательно высыпаться и – без снотворного. Лицо похоже на яичницу, причем – остывшую. Сморщенную и не аппетитную. Может быть, что и подгорелую. Под глазами круги, губы бледные, щеки впали. Смерть у зеркала, такую и убивать не стоит.

Он начинает набирать номер.

Я чувствую это по той боли, что разлилась в висках.

И я знаю, какой номер он сейчас набирает.

Это мой номер. Его номер. Наш номер.

Осталось две цифры, а я все еще стою у зеркала.

Я ненавижу себя такой, хотя иногда мне кажется, что я себя всегда ненавижу.

За то, что я женщина.

Раздается звонок, автоответчик сработает после пятого гудка – так он запрограммирован.

Я доползаю до телефона и беру трубку.

– Ты как?

– Только встала...

– Кто-нибудь звонил?

– Я спала...

– Хорошо, – говорит он и вдруг замолкает. Он молчит и дышит в трубку, а я опять чувствую, как виски разламываются от боли.

– Я прослушаю автоответчик, – говорю я, чтобы опередить его вопрос. Боль стихает, можно даже повернуть голову. – И тебе позвоню, если что важное, хорошо?

– Хорошо, – говорит он тем же тоном. Хорошо, хорошо, хорошо, все хорошо, все просто прекрасно.

Я кладу трубку и выдерживаю паузу. Сколько надо времени, чтобы прослушать на автоответчике сообщение незнакомой Майи? Тридцать секунд? Минуту? Считаю до шестидесяти и набираю номер сама. Его номер.

И слышу его голос.

– Да, – говорю я, – тебе звонила какая-то Майя. Она сказала, чтобы ты позвонил Николаю Александровичу. Или – заехал...

А потом позволяю себе проявить любопытство и спрашиваю: – А это кто?

– Да так, – говорит он, – партнер один...— И добавляет: – Спасибо!

– Пожалуйста, – отвечаю я и жду его новой фразы.

– Я позвоню, – говорит он, – ближе к вечеру. Пока!

Я кладу трубку и чувствую себя последней дурой.

В очередной раз я чувствую себя последней дурой, но ничего не могу с этим поделать.

Мне втемяшилось в голову, что он хочет меня убить и я пошла в одну странную контору, где купила два дурацких кубика. Дура сдурила и купила полную дурость. Дурковатая дура, поступившая дурно. На самом деле все, скорее всего, не так, и Майя – это просто незнакомая Майя, а не убитая женщина с дискеты. И Николай Александрович действительно какой-то партнер, а если кто-то и хочет меня убить, то надо еще подумать, кто.

Но нож и дискета как лежали, так и лежат в нижнем ящике его стола.

И с этим мне уже ничего не поделать.

Я иду в туалет, а потом решаю принять ванну.

Чтобы смыть с лица следы яичницы. Чтобы опять стать похожей на саму себя.

И решить, по прежнему ли я хочу сегодня побрить ноги, или можно это отложить на пару дней.

Он позвонит ближе к вечеру, и если мне что и остается, так просто наблюдать.

Сидеть дома и ждать сигнала.

Быть в засаде.

Я открываю кран и смотрю, как в ванну хлещет вода.

От нее поднимается пар, я внезапно закашливаюсь.

Боль в висках прошла окончательно, но голова все еще тяжелая.

И тело – тоже.

Хуже всего – чувствовать собственное тело.

Хотя иногда это доставляет удовольствие.

Когда ты не просто чувствуешь его, а когда ты получаешь от него наслаждение.

От него, через него, в него.

Почему то обычно мы стесняемся в этом признаться. Мы боимся, мы делаем вид, что его не существует.

Мужчины же – наоборот.

И в этом все дело.

Я снимаю ночнушку и лезу в ванну.

Иногда мне кажется, что жизнь бессмысленна именно потому, что вся состоит из обыденных ритуалов.

Без которых собственно и нет жизни.

И значит, что сама жизнь есть очень странный ритуал, в котором намешано столько всего, о чем – как правило – никто никому не говорит. Ибо это не интересно.

Не интересно, который раз в жизни я уже принимаю ванну.

И сколько раз в день хожу в туалет.

И сколько часов сплю.

И как часто занимаюсь с ним любовью.

Хотя последнее мне интересно.

Пусть даже интерес этот чисто абстрактный – в момент просветления головы под воздействием паров горячей воды и ароматической соли. Соль+вода. Соль с запахом моря, вода с запахом ржавчины. Замечательный коктейль, но голова действительно становится прозрачней, я втягиваю ноздрями эту сумасшедшую смесь запахов и думаю о том, что хорошо бы сделать такой парфюм, чуть пахнущий морем и совсем немного – ржавчиной. Только совсем немного. Чуть-чуть.

В одной из половинок мозга ярко высвечивается картинка – он говорит что-то секретарше, берет с вешалки плащ и идет к выходу из офиса.

Я лежу в ванной и ничего не происходит. Я отмокаю, я прихожу в себя.

В первые годы мы занимались любовью по два, а то и по три раза в день. Если начать это считать в целом, то получится сумасшедшая цифра. Допустим, это было первых два года... Или три... Так три или два?

В году триста шестьдесят пять дней, надо умножить на три, потому что по три раза было чаще, особенно, если считать те ласки, которые он так любит. Слово возникает в голове, но я его не проговариваю. Почему на английском это называют так унизительно: blowjob, низкая работа?

Потому, что нагибаешь голову? Или от того, что часто приходится вставать на колени?

Я хорошо считаю в уме, это еще со школы. Получается одна тысяча девяносто пять. Актов, коитусов, наших с ним сексуальных контактов.

Хотя – на самом деле – меньше, надо вычесть количество месячных, примерно пять дней в месяц, пять на двенадцать – шестьдесят. И умножить на три. Сто восемьдесят. И вычесть из одной тысячи девяносто пяти. Итого получается девятьсот семьдесят пять, хотя я могу и ошибиться. Но не на много, на пару коитусов что в одну, что в другую сторону.

И это только за первые три года.

И это тоже ритуал, от которого можно завыть.

Может, именно поэтому он и решил убить меня – от того, что только в первые три года он выебал меня примерно девятьсот семьдесят пять раз. А если считать остальные дни, недели и месяцы, то получится намного больше, хотя последние два года это происходит два, а реже – три раза в неделю.

Скажем, в субботу, во вторник и четверг.

Или в воскресенье, среду и пятницу.

Или воскресенье и среду, субботу и четверг, вторник и пятницу.

Мне надоело отмокать, я беру губку и начинаю мыться.

Все в той же левой половинке мозга продолжается увлекательная картинка – мой муж выходит из офиса и направляется к машине.

Хотя на самом деле ничего увлекательного здесь нет ни для кого, разве что для меня. Впрочем, любая женщина захотела бы быть сейчас на моем месте – это я знаю точно. Кто предупрежден, тот вооружен. Предпочтительно, чтобы ты знала о нем все и так же предпочтительно, чтобы он не знал о тебе ничего.

Хотя это полный бред, что они ценят в нас тайну. Загадочность. Недоговоренность и невысказанность.

Им как раз надо, чтобы все было наоборот – полная предсказуемость, жизнь по часам. Как коитусы в среду и воскресенье или во вторник и пятницу.

У них одна логика, у нас – другая, они это знают и боятся.

Они вообще боятся нас, почти все, хотя, наверное, есть и исключения, вот только я их не встречала. Видимо, мне просто не повезло.

Муж садится в машину, машина трогается с места. Скорее всего, он поехал на встречу с Николаем Александровичем, по поводу которой звонила Майя. Та самая, с молодым и энергичным голосом. Молодым и звонким. Майя, которая напомнила мне про женщину с дискеты .

Я намыливаюсь и начинаю лениво поливать себя из душа.

Все тот же ритуал, хотя он доставляет удовольствие. Всегда. После него становится легче. После сна становится легче тоже. И после коитуса. Хотя сейчас я бы три раза в день не выдержала, мне хватает и одного.

Наверное, именно поэтому он и хочет меня убить, вот только не придумала ли я все это себе сама?

Женская логика, о которой они так любят рассуждать и так любят на нее ссылаться.

Я думаю о том, брить ли мне ноги или нет, и чувствую, что сегодня я это делать не буду – мне лень. Хотя бы потому, что я очень долго думала о том, что мне надо это сделать. А раз надо – то не буду. Что я очень долго. Что мне надо сделать.

Что.

Что-то.

Что-то должно произойти.

Муж уверенно ведет машину и едет куда-то в южном направлении. По дороге, ведущей в южную часть города. К югу.

Мы живем на севере. Точнее – на северо-западе.

Если что-то должно произойти, то это произойдет.

Я сижу в засаде и жду. Это очень скучно – ждать так долго, но к тридцати шести ты уже умеешь ждать. Ты не умеешь этого в десять, в четырнадцать, в шестнадцать, в восемнадцать.

Как не умеешь этого в двадцать, двадцать два, двадцать шесть, тридцать и даже в тридцать два.

А в тридцать шесть уже умеешь, хотя – может – просто себя обманываешь.

Потому что ждать, скорее всего, уже нечего и все будет так, как и было.

Жизнь, состоящая из ритуалов. От начала и до конца, хотя о конце я никогда не думаю.

Это они постоянно загружены тем, что они смертны. Пусть и скрывают это от всех, даже от самих себя. Это единственное, что их волнует. Поэтому им никогда нас не понять – для них важно другое, постоянно занимать себя всем, чем угодно, лишь бы отвлечься от этих мыслей. Зарабатывать деньги, играть в теннис, ездить на машинах, заниматься любовью. Активное начало, мачо натуралис.

Поэтому для них так важно и количество женщин, чем их больше, тем сильнее ощущение бессмертия.

Хотя бы потому, что они хорошо осведомлены в том, что и сами были рождены женщинами, а значит – они слабее нас. И проникновение в лоно для каждого из них – это прикосновение к нашей силе. Хотя и тут боги на нашей стороне, потому что это мы становимся сильнее после того, как они разряжаются в нас, мы вычерпываем, высасываем. выдаиваем их до капельки и они лежат рядом, довольно похрюкивающие и усталые, оросившие, кого-то оплодотворившие, но так и не понявшие главного – если что и дает бессмертие, так это любовь, а не тот физиологический акт, которым они ее так часто подменяют.

Вот только я и сама до сих пор не знаю, что это такое – любовь.

Знаю, что такое страсть, что такое безудержное желание и такая же безудержная нежность.

Знаю, что такое похоть и что такое омертвелое равнодушие, как знаю, и что такое ревность.

Может, все это и есть любовь, вот только я сомневаюсь.

Скорее всего, в каждой из нас живет лишь желание любви, счастливы те, у кого есть дети – они находят эту любовь, но мне этого не дано.

И я уже привыкла к этому, хотя точнее сказать – начала привыкать.

Я начала к этому привыкать, как начала привыкать к тому, что в левой половинке моего головного мозга постоянно присутствует живущая отдельно от меня картинка: что сейчас делает мой муж.

Смешно, но отчего-то мне казалось, что я буду чувствовать это по другому, что это будет где-то в груди, там, где кубик.

Но все это происходит в голове.

В моей голове, которую я сейчас сушу феном.

Мои крашенные, коротко стриженные волосы.

Мою стрижку «под мальчика».

Мальчик-блондин, с грудью взрослой женщины и бритым лобком.

Муж выходит из машины, включает сигнализацию и заходит в незнакомый подъезд.

Я почему-то прекрасно знаю, что это тот самый подъезд, в который он должен был войти еще ночью, когда мы с ним ловили машину на обочине дороги у станции метро, но снотворное подействовало и я уснула.

Мне интересно, что будет дальше, я иду на кухню, совершая все тот же опостылевший ежедневный ритуал.

И мне намного лучше, чем всем остальным женщинам, кто сидит сейчас дома.

Они вынуждены смотреть телевизор, все эти бессмысленные телесериалы.

А я не смотрю телевизор, я смотрю на то, как мой муж поднимается по высокой и гулкой лестнице на третий этаж старого неказистого дома и нажимает на кнопку облезлого звонка. Мой красивый муж в таком красивом плаще. Высокий и стройный для своих сорока. Предмет желания, моя частная собственность.

Дверь открывается. Он входит в квартиру.

В прихожей его встречает женщина.

Молодая.

Моложе меня.

Ей лет двадцать шесть.

И он ее целует.

В губы.

И что-то говорит.

И я догадываюсь, что.

И швыряю фарфоровую кофейную чашку на пол.

Но потом успокаиваюсь и начинаю завтракать, внимательно приглядываясь к тому, что происходит там – в левой половинке моего головного мозга.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]