Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

19

Я опять не принадлежу сама себе.

Как и все последние дни.

Впрочем, порою мне кажется, что все мы не принадлежим сами себе, хотя это уже из разряда отвлеченностей.

Мужские отвлеченности и женские отвлеченности.

Они не принадлежат сами себе в своих отвлеченностях, мы – в своих.

Но временами эти отвлеченности пересекаются.

Мне надо было сказать, что я никуда не поеду, что он такой грязный и вонючий козел, что ехать с ним – западло.

Если с ним поедешь, то провоняешь сама.

И станешь вонючкой.

Вонючий, провоняешь, вонючка.

Он сидит рядом с шофером, я устроилась сзади.

В том самом платье, которое он просил надеть.

И в плаще.

И в туфельках.

Дойти от машины до ресторана – меньше минуты.

Или чуть больше.

Смотря, как идти.

Получаса мне хватило. Я даже успела принять душ и заново накраситься.

И убрать все следы в спальне.

Следы от своего бешенства.

Бешенная сука, сука, сошедшая с ума.

Сумасшедшая сука.

Нож опять лежит в столе, все остальное плывет в канализации.

По сточным трубам, вместе с мочой и фекалиями.

Из одной трубы в другую, из той – в очередную.

Первая труба, вторая труба, третья труба.

Наверное, должна быть и четвертая.

Мне надо бы спросить, что это за люди и вообще – зачем мы едем в ресторан. И в какой.

Обычно я всегда спрашиваю.

Обычно мы редко ездим в рестораны, потому что он не любит рестораны в этой стране.

Он говорит, что там не демократично.

И не всегда вкусно.

И so expensive, то есть – дорого.

Я соглашаюсь, хотя сама так не думаю.

Мне плевать, демократично там или нет, а то, что дорого – деньги надо не только зарабатывать, надо еще их и тратить.

Он говорит, что я в этом специалист.

Мне нравится доставлять себе приятное, особенно, в последние два дня.

Хотя деньги на Седого я взяла не у него.

Это я заработала сама, хотя он об этом не знает.

Странно, что когда мы сидим рядом, кубик опять не работает.

Странный кубик, который то работает, то нет.

Видимо, он должен спать, чтобы кубик проснулся.

Или быть далеко.

Но сейчас он рядом и не спит, я смотрю за окно и догадываюсь, куда мы едем.

В ресторан с живым джазом, очень пристойное и очень дорогое место.

Там мы встречали прошлый Новый год.

Я была в этом же платье, что поделать, но он его любит.

И не только он.

Я его тоже люблю, хотя оно короткое не по годам.

В тридцать шесть такие короткие платья можно не носить.

Оно выше колен, но ниже пиписьки.

Смешное слово – пиписька, машина поворачивает, он смотрит вправо на дорогу и молчит.

Мне надо спросить, что это будут за люди, хотя я и так знаю. Не знаю только – зачем.

Какой в этом смысл и что он от этого хочет.

Я уже вообще ничего не знаю, я сижу рядом спокойная и расслабленная.

Видимо, когда я махала ножом, то выгнала из себя всю дурь.

Весь адреналин.

Всю ненависть.

Бешенная сука махала ножом и успокаивалась.

Это только кажется, что я спокойная, иногда я знаю, что сама могу убить.

Если меня достанут, если мне сделают больно.

Как-то раз я чуть не убила его, только это было давно и случайно.

Пять, а может, шесть лет назад.

Зимой, когда валил снег.

Я была на кухне и собиралась готовить кролика.

Тушить кролика в вине и с травами – мы ждали гостей.

Гости должны были придти через три часа, кролик еще был не разморожен.

Тяжелая, увесистая тушка, снаряд, пригодный для метания.

Он вошел на кухню и стал что-то говорить.

Я не слышала, что, я думала о чем-то своем.

Он повысил голос: я должна была его внимательно слушать.

Я была в халате и в трусиках, потная и не причесанная.

Он уже почти оделся, оставалось лишь повязать галстук.

Я его возненавидела, я смотрела на него и думала, какой он ублюдок.

Еще ночью я лежала под ним, широко разведя ноги и чувствуя, как он достает до матки.

Я вскрикивала и говорила ему: – Еще, еще!

Ночью я его не просто любила, я его обожала.

Но сейчас был день и я его возненавидела.

Он сам мог приготовить этого кролика.

Он хорошо готовит, он хорошо делает вообще все.

Но он стоял рядом. В отглаженных мною брюках, в светлой рубашке в мелкую полосочку и оставалось лишь повязать галстук.

И что-то говорил, и был недоволен, что я не слышу.

Прогулка хамелеона по разноцветному коврику.

Это не моя фраза, я ее где-то вычитала.

Ехать еще минут десять, если только мы действительно едем именно туда, где живой джаз, а еще есть фонтан прямо в центре зала.

Его струи падают в бассейн, в бассейне плавают рыбки.

Красные, желтые, голубые, с длинными хвостами.

В тот Новый год одна дамочка напилась до того, что упала в фонтан и потом ее оттуда вылавливали.

Она была в бирюзовом платье, которое стало от воды прозрачным.

И хорошо была видна черная поросль между ног – как водоросли.

Он – хамелеон, это теперь я знаю наверняка.

Если бы тогда, много лет назад, моя рука была тверже, то ничего этого бы не было.

Я смотрела на то, как он шевелит губами и сжимала в руках тушку кролика.

Он был недоволен тем, что я не отвечаю.

А я смотрела и думала: что он делает здесь.

Мне вдруг показалось, что это – кто-то чужой.

Совсем не мой муж, не мой мужчина, не мой мачо натуралис.

Не тот, кто ночью доставал мне до матки.

И я кинула в него эти кроликом, со всего размаха, как кидают кирпичом в крысу.

Хороший охотник убивает крысу с первого же попадания.

Но я боюсь крыс и я плохой охотник.

Точнее – я вообще не охотник, я сумасшедшая сука, которая втемяшила себе в голову, что ее хотят убить.

Кролик полетел со свистом, у него смешно изменилось лицо.

Отпала челюсть и закатились глаза.

Хорошо, что он успел увернуться, он не просто отклонил голову, он отпрыгнул, задев за столик.

Такой столик на колесиках, со стеклянным верхом.

Стеклянный, оловянный, деревянный.

Стеклянный столик, деревянный взгляд, оловянное сердце.

Хотя взгляд тоже может быть стеклянным, как и сердце.

Стеклянное сердце, берешь в руки и – крак.

Оно лопается, взрывается на множество мельчайших кусочков, кусочки больно впиваются в ладонь. Или ладони – смотря как берешь сердце в руки. Можно сжать одной ладонью, можно – двумя. Взять сердце одно рукой или взять в две руки. Разницы никакой, сильно сжимаешь и следует «крак»!

Он задел за столик, на столике стоял недопитый кофе.

Кофейник полетел на пол, кофе вылился ему на отглаженные брюки.

Кролик ударился о стену и упал на пол, в осколки разбитого кофейника.

Мороженный кролик лежал в луже кофе и был засыпан фарфоровыми осколками.

Китайский фарфор, пока он был цел, на нем были драконы.

Почему я вспомнила это – не знаю.

Надо что-то говорить, но мне не хочется.

Я абсолютно расслаблена, из меня вышел весь адреналин.

И улетучилась ненависть.

Как и тогда, когда на стене осталась вмятина.

Если бы кролик попал ему в голову, то он бы пробил ее, хлестала бы кровь, а может, он бы даже умер.

Упал на пол и лежал со стекленеющими глазами.

И меня бы посадили в тюрьму, но мне бы это уже было все равно.

Но он остался жив, кролик пролетел мимо и шмякнулся о стену.

Прогулка хамелеона по разноцветному коврику.

Он закуривает и спрашивает, буду ли я курить.

Я отвечаю: – Да!

Да!

Только «да»!

Я со всем согласна, милый, я согласна на все.

Ты хамелеон, милый, теперь я знаю это очень хорошо.

Фраза всплыла в голове и все поставила на свои места.

Когда-то вычитанная фраза – раньше я любили читать.

В последний раз я читала совсем недавно, дома, вернувшись от матери и зайдя по дороге в книжный магазин. Хочешь, я расскажу тебе то, о чем я читала, милый?

Милый не хочет, милый сосредоточен и о чем-то думает.

Интересно, о чем?

Я беру сигарету и прикуриваю. За окнами машины стемнело, сейчас зажгутся фонари.

Вначале они как бы наливаются изнутри чем-то желтоватым, потом меркнут, потом опять наливаются и лишь затем вспыхивают. Загораются. Зажигаются.

Зажглись, мы опять поворачиваем, я стряхиваю пепел в пепельницу и смотрю на свои коленки.

У меня все еще красивые коленки, полные и круглые.

В меру полные и в меру круглые.

Ему нравятся мои коленки, потому он и любит, когда я надеваю это платье, все остальные у меня – длиннее.

Хотя коленки они тоже оставляют открытыми.

Не закрывают.

Оголяют.

Мысли лениво толпятся перед входом в левую половину головы, но она вновь закрыта, в ней опять выключили свет.

Они не могут туда войти, они сердятся, им тесно.

Они даже хотят учинить драку, но я прикрикиваю и они успокаиваются.

Пусть живут в правой, в тесноте, да не в обиде.

Он стоял у стены, смотрел то на вмятину, то на свои залитые кофе брюки.

И был бледным.

И я испугалась.

Когда он бледнеет, то это знак того, что он впадает в ярость.

Не пугается, не боится, не стремится убежать.

Он никогда не стремится убежать, он бледнеет, а значит, впадает в ярость.

И тогда может произойти, что угодно.

Еще совсем давно, еще до кролика, когда у нас не было машины, той, что была первой, и когда мы только начали жить вместе, мы ехали в автобусе.

Это было лето и на мне было что-то прозрачное.

И напротив сидел какой-то мужчина, который смотрел на меня масляными глазами.

Он пожирал меня глазами, он раздевал меня глазами, он трахал меня глазами.

Я покраснела и стала смотреть в сторону.

Мужчина не унимался и это было замечено.

Муж побледнел, а потом выкинул мужчину из автобуса.

На ближайшей же остановке.

Сгреб в охапку и вышвырнул.

Он не стал его бить, он просто освободил от него пространство.

И мне стало не только приятно, но и страшно.

И тогда на кухне мне тоже стало страшно, может, именно тогда я впервые подумала о том, что когда-нибудь он захочет меня убить.

Чтобы освободить пространство.

Я начну ему мешать, он побледнеет, а потом возьмет в руки нож.

Я стояла посреди кухни, ревела, меня всю колотило.

Он ничего не ответил, глубоко вздохнул, я заметила, как его лицо порозовело.

Он повернулся и вышел с кухни – переодеваться и приводить себя в порядок.

А я начала приводить в порядок кухню, засунула кролика размораживаться в микроволновку и стала затирать пол.

Убирать осколки кофейника, вытирать пятна от кофе.

Я ползала на карачках по полу, ревела и думала о том, что было бы, если бы я не промахнулась.

Сейчас я об этом не думаю, я просто курю и отчего-то вспоминаю распластанную на асфальте бабочку.

Я видела ее днем, интересно, что она делает сейчас.

И кто ее нарисовал, хотя, впрочем, какое мне до этого дело?

Мы опять поворачиваем, осталось ехать совсем немного.

В Новый год мы сидели за угловым столиком, возле окна.

На столе в ведерке было шампанское, которое мы так и не допили.

Я предпочла вино, он – как обычно – виски.

Но сегодня мне пить совсем не хочется, мне требуется трезвая голова.

Моя голова должна быть трезвой.

Я попрошу, чтобы он заказал побольше воды.

И потащу его танцевать, мне надо почувствовать на себе его руки.

Как они обнимают меня, как они поглаживают в танце мою спину.

Ласково пробегая по ней пальцами.

По коже бегут мурашки и набухают соски.

Я ничего не могу поделать с тем, что мне его хочется.

Что я его люблю и что я готова грызть за него глотки.

Кому угодно, даже тому, кто может быть моим отцом.

Пусть он и в кресле-каталке, но я не посмотрю на то, что он болен.

Я выгну спину и приготовлюсь к прыжку.

Выжду удобный момент и прыгну.

Вцеплюсь ему в горло, он вывалиться из своего кресла и рухнет на пол.

А я буду кромсать его горло, пока кровь не затопит все вокруг.

Пусть даже он на самом деле мой отец.

А под что мы будем танцевать – я знаю.

Я это помню.

Мне это очень понравилось в Новый год.

Когда остался один пианист и начал играть что-то медленное.

И не громкое.

Ни саксофона, ни барабанов, ни контрабаса.

Пианист играл что-то медленное, мы танцевали, пальцы ласково порхали по моей спине.

Прогулка хамелеона по разноцветному коврику.

У хамелеона очень длинный язык, интересно, какое может быть ощущение, когда он пробегает по твоей голой спине?

Полизывая ее, пытаясь поудобнее пристроиться, чтобы потом – резкое движение и вот тебя уже едят.

Моя спина съедена хамелеоном, но мне было приятно.

Когда мы танцевали и я чувствовала, как вначале стали пробегать мурашки, а потом затвердели соски.

И между ног стало влажно, я потекла.

Течная сука, которая никак не может забеременеть.

Хотя врачи говорят, что может, дело не во мне, а в нем, но не исключено, что и в нас обоих.

Вот только сейчас я не знаю, хочу я забеременеть или нет.

Я слишком боюсь того, что будет.

Я боюсь этого вечера в ресторане, он даже не догадывается, как я этого боюсь.

Если бы это случилось еще два дня назад, то все было бы по другому.

Когда ты не знаешь, то тебе легче.

Два дня назад я почти ничего не знала.

Кроме одного: может быть, он хочет меня убить.

А сейчас я знаю больше, намного больше.

Подглядывающая, вынюхивающая, выискивающая.

Пытающаяся узнать правду.

А это – самое мерзкое, что может быть на свете.

Узнанная правда выела из меня внутренности.

У меня больше нет сердца, от меня осталась лишь одна оболочка.

Что-то в коже.

Сноп сухой соломы, который любой может поджечь, стоит только поднести зажигалку или чиркнуть спичкой.

И я заполыхаю, а потом рухну на землю и мои останки будут догорать.

Надеюсь, что не долго.

Хотя это больно, это очень больно и мне не выдержать.

Я буду кричать, я буду просить помощи.

Чтобы меня спасли, чтобы я осталась жить.

Мы уже подъезжаем, уже видна вывеска.

Хамелеон опять перекрасился, теперь он точь-в-точь мой муж.

Он даже не переоделся, воротник рубашки уже потерял утреннюю свежесть.

И лицо усталое, он так и объяснил – был тяжелый день.

И пахнет он так же, как утром, хотя мог успеть принять душ, переодеться и взбрызнуть себя чем-то другим.

Более вечерним.

Но он не успевал.

Я сделала вид, что поверила.

Я сегодня весь день делаю вид.

И весь оставшийся вечер мне придется заниматься тем же.

И я не буду пить.

Подглядывающая не может пить, как не могут этого ни подслушивающая, ни вынюхивающая.

Шофер тормозит, он расплачивается и мы выходим.

Я кутаюсь в плащ – слишком порывистый холодный ветер, хотя снег давно перестал идти, дождя тоже нет и видно, как сквозь большую прореху в самом центре затянутого тучами неба жизнерадостно льется желтый свет еще не совсем полной луны.

У входа в ресторан странный затор, я присматриваюсь и вижу, что это высокая женщина с рыжими волосами вкатывает в холл укутанного в пальто человека, сидящего в элегантном кресле-каталке с поблескивающими то ли в отсветах лунного света, то ли просто – в свете уютно горящей в темноте ресторанной вывески, никелированными спицами на колесах.

Майя вкатывает в холл моего отца.

Я ничуть не сомневаюсь, что это именно они!

– Идем! – говорит мне муж, придерживая тяжелую входную дверь.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]