Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

25

Если Он и создал нас из мужского ребра, то сделал это не просто так.

Но тогда – для чего?

– Вы смелые девочки! – говорит нам смешной лысоватый еврей с клочковатой седой бородой, встречающий нас в аэропорту, – Сейчас только смелые сюда едут! – И добавляет: – Меня зовут Миша!

Он мог создать нас лишь для их услады, хотя стоило бы тогда напрягаться? Можно было придумать что-нибудь другое, в конце концов, это самое примитивное, для чего можно нас использовать.

Миша встречал нас в аэропорту, за паспортным контролем, прямо за выходом из свободной зоны. Я уже бывала в аэропорту Бен-Гурион и до сих пор помнила, как долго смотрят здесь тебе в глаза, прежде чем дадут возможность оказаться собственно в стране.

Майе в глаза смотрели очень долго, в мои – быстрее, я сюда приехала уже во второй раз.

Услада – это секс, наслаждение телом, похоть, сладострастие. Мы предрасполагаем к этому, хотя в последние дни я стала понимать, что не только мы. Чтение Н.А. не прошло даром.

Собственно, поэтому я и спросила Майю еще в самолете: – Как ты думаешь, а для чего мы им нужны?

И тогда Майя сказала: – Если Он и создал нас из мужского ребра, то сделал это не просто так.

Она сидела рядом и увлеченно смотрела в окно.

Далеко внизу виднелось море.

Уже не Черное, уже Средиземное.

Хотя вначале мы пересекли Черное, а потом – Турцию.

Над Турцией Майя опять спала и опять – положив голову мне на плечо. У нее было теплое дыхание, ее губы были совсем близко от моих.

И я чувствовала ее грудь.

Зачем Он создал нас из мужского ребра?

И зачем Он вообще сделал все это?

Раньше я никогда не задумывалась, меня все это просто не интересовало.

– Вы смелые девочки, – сказал Миша, подхватывая наши сумки, – сюда теперь только смелые едут.—И добавил: – Хорошо, что сегодня среда.

Майя посмотрела на меня и я улыбнулась.

Я почувствовала себя старше и опытнее, я до сих пор ощущала тепло ее дыхания, она не знала, почему хорошо, что сегодня среда, а я знала и могла ей объяснить.

Потому что в пятницу у мусульман пятничная молитва, а в субботу у евреев – шабат. В пятницу и в субботу всегда что-то происходит, хотя здесь всегда что-то происходит, особенно сейчас, поэтому Миша и назвал нас смелыми девочками, пусть мы и приехали в среду.

Хотя разве для этого Он создал нас из мужского ребра?

Но если не для этого и если не для услады, точнее говоря – не только для услады, тогда для чего?

Миша быстро повел нас к машине, которая стояла на парковке. Мы должны были ехать прямо на Мертвое море, даже без заезда в Иерусалим.

И Майя, услышав это, очень расстроилась.

– Мне надо в Иерусалим, – сказала она.

– Это опасно, – сказал Миша, загружая наши сумки в свой микроавтобусик, – это сейчас очень опасно , не до экскурсий.

– Мне надо помолиться, – вдруг очень тихо сказала Майя.

Я догадывалась, за кого ей надо было помолиться, хотя эти ее слова меня удивили. Она была слишком красива для того, чтобы молиться, хотя на ее теле и были белые пятна, она была очень красива: такие женщины не молятся.

Но я догадывалась, за кого она хочет просить бога.

Левая комната в моей голове была абсолютно пуста, я представления не имела о том, чем сейчас занят мой муж – скорее всего, расстояние для кубика Седого было слишком велико и он просто не ловил то, что передавал кубик № 2, тот самый, что я совсем недавно вживила в грудь своего мужа.

Я не знала, чем он занят, но я догадывалась.

Он был с Н.А. и Н.А. было плохо.

Майя так и не сказала, в чем дело, но я поняла, что дело плохо.

Я учуяла это, унюхала, почувствовала всем своим женским нутром. Точнее – бабским. Бабьим. Мое бабье нутро взвыло и почуяло, что с Н.А. все намного серьезнее, чем просто рядовой визит в больницу.

И поэтому Майя хотела помолиться за него, а если и имеет смысл где-то и за кого-то молиться, то только в Иерусалиме, потому что именно в Иерусалиме – дом бога.

Для тех, кто в него верит.

Я не верю в бога и никогда не верила , но когда я оказалась в Иерусалиме, то со мной тоже что-то произошло.

Небо надвинулось на меня, и я почувствовала, как по спине пробегают мурашки.

И поняла, что могла бы поверить, но для этого что-то должно произойти.

Может быть, это уже произошло, ведь вскоре после той нашей с мужем поездки я и поняла, что он хочет меня убить.

Где-то через год или чуть больше.

Скажем, полтора.

Через полтора года после пребывания в Иерусалиме, в котором в этот раз мне не побывать.

Мы проезжаем мимо поворота на Тель-Авив и сворачиваем налево. На трассу, что ведет в Иерусалим.

Я все думаю о том, для чего Он создал нас, если не для услады или не только для услады.

Майя смотрит в окно, а Миша говорит о том. что для нас забронирован номер в прекрасном отеле, «Ход». Знаете такой?

– Нет, – отвечаю я, за окном искусственно засаженные зеленью палестинские холмы.

Или израильские.

Искусственно засаженные зеленью израильские холмы, на которых то тут, то там разбросаны белые домики.

И уже жарко, хотя в машине работает кондиционер.

Градусов двадцать восемь, и с каждым днем будет все жарче и жарче.

– Мне все равно надо в Иерусалим, – опять говорит Майя и я слышу упрямство в ее голосе.

– Это невозможно, – отвечает Миша, – я обещал.

– Это надо! – твердо говорит Майя и я вдруг понимаю, что Миша послушается.

– Завтра четверг, – говорю я Мише, – может, это не так и опасно?

– Четверг, – говорит Миша, – четверг...

– Четверг – не пятница, – говорю я, – вот в пятницу было бы нельзя...

– Хорошо, – говорит Миша, – вы обе поедете?

– Нет, – говорит Майя, – я поеду одна.

Я понимаю, что спорить бесполезно, Майя сказала, что поедет одна, а я не хочу ссориться с Майей.

Я хочу, чтобы она меня полюбила.

Не знаю, почему, но мне этого хочется.

Он создал нас из мужского ребра, для чего мы им нужны.

И почему из ребра?

Может быть ребро тут надо понимать как сердце?

Хотя тогда все становится еще более странным, потому что с недавних пор я не верю в их сердце, оно эгоистично, оно жестоко, оно грубо.

Но для чего-то мы им нужны.

Мы едем уже около часа, скоро будет свороток на Иерусалим, но мы сейчас туда не поедем, мы минуем этот странный город, который так потряс меня в тот раз. Мы стояли с мужем и смотрели на него с самого верха, со смотровой площадки, за которой – лишь обоженные склоны какой-то горы с притулившимися на них зданиями, да потом лишь белесое и голубоватое небо. А под нами были и городские стены, и золотой купол одной мечети и черный – другой, и стена плача, и уже вдалеке можно было разглядеть крест, венчающий храм Гроба Господня.

Куда завтра и собиралась Майя, помолиться за Н.А.

Хотя об этом она мне не сказала ни слова.

Она сидела рядом, смотрела в окно, мы ехали мимо придорожных городков и поселков, через постоянные армейские патрули, небо смеркалось, скоро станет темно, а нам надо было успеть приехать засветло.

Но мы успевали – стемнеет где-то через час, не раньше, сказал нам Миша.

Я думала о том, отчего так Майя привязана к Н.А., если он ей даже не родной отец.

Я знаю, отчего я так привязана к мужу. Я его люблю, пусть даже он оказался совсем не тем, каким я его воспринимала все эти годы.

Хотя это еще не факт, может быть, это тоже иллюзия, как иллюзия и то, что он хочет меня убить. Я уже устала думать об этом, я просто устала и если чего мне и хочется, так на какое-то время забыть обо всем.

И просто побыть с Майей, рядом, изо дня в день.

Смотреть в ее зеленые глаза и чувствовать теплоту ее тела.

Я еще не знаю, как все это произойдет, но это произойдет. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

Потому что если мы им даны для услады, то у нас тоже что-то должно быть для услады.

Мы можем быть даны для услады.

Мы можем быть даны для того, чтобы любить.

Или быть любимой.

Шоссе поворачивает в сторону Мертвого моря, Майя смотрит на семейство бедуинов, расположившееся прямо неподалеку от обочины. Шатры в Иудейской пустыне – по моему, именно так называются эти места. А рядом с шатрами стоит джип и спутниковая тарелка, бедуины вечерами смотрят телевизор, почему это приводит Майю в восторг.

Я хочу любить и хочу быть любимой. И не хочу бояться, не хочу думать, что меня убьют.

Я никогда еще не любила женщин. Или женщину. Я даже не знаю, как это делается физически. То есть, знаю в теории, но практики у меня никогда не было. Хотя, скорее всего, я просто хочу отомстить – своему мужу, который меня обманул и предал. Который любил всю жизнь не только меня.

Как в том старом анекдоте: она любит его, а он – другого.

Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.

Мы проезжаем места, которые кажутся мне знакомыми, я пристально всматриваюсь в окно и вспоминаю, что именно здесь мы проезжали с мужем тогда, когда на шоссе лежало закрытое чем-то тело.

И мне опять становится не по себе.

Когда завтра Майя поедет в Иерусалим, то я буду волноваться, лучше мне тоже поехать с ней, но она этого не хочет.

Она хочет молиться одна, в храме Гроба Господня, выстояв очередь для того, чтобы припасть к нему.

Попасть, припасть, приложиться, ощутить холодный камень надгробия, прикосновение к которому может тебя изменить.

И дать возможность любить, как и возможность быть любимой.

Хотя есть и другая возможность – быть судимой, за то, что мы есть для них прежде всего услада и что на самом деле они, по крайней мере, большинство из них, так зависимы от нас.

Когда тебя начинают судить, то тебя к чему-то приговаривают. Например, к смерти, как это произошло со мной.

Но мне дали отсрочку, меня даже отправили на две недели в самое странное место на земле.

Где постоянно стреляют и что-то взрывают, и где живет бог.

В которого я не верю, хотя и очень хочу это сделать.

Я верю в свою тело и в его тело: я знаю его тело наизусть. Мне даже не надо закрывать глаза, чтобы вспомнить.

И я верю в тело Майи, которое я пока не знаю.

Она сидит со мной рядом, Миша что-то рассказывает ей и показывает за окно, одновременно ведя свой микроавтобусик.

Мы проезжаем усиленный армейский пост, за ним виднеется нагромождение белых зданий.

Миша говорит, что там – палестинская территория, город Иерихон, и тут надо быть осторожнее.

Тут везде надо быть осторожным, говорит нам Миша, а Майя спрашивает его, когда они завтра поедут.

А когда ты начнешь процедуры, спрашивает ее Миша, и Майя отвечает, что лишь после того, как они съездят в Иерусалим.

Если бы я верила, то припала бы к тому прохладному камню и попросила одного: чтобы он не судил меня, потому что судить меня не за что.

Я никогда не хотела ему зла, я только и делала, что любила его и давала ему все, что он хотел.

И не моя вина, что он воспринимает все это по другому.

И я вдруг понимаю, зачем Он создал нас некогда из мужского ребра, если только на самом деле он сделал это.

Не для того, чтобы мы были усладой.

И не для того, чтобы мы любили.

И не для того, что любили нас.

И даже не для того, чтобы дать им возможность нас судить.

Он создал нас их судьями, потому что только мы знаем, чего они стоят, и сами они прекрасно знают это и боятся.

Мы их судьи, пусть почти во всем зависим от них.

Я понимаю это, как понимаю и то, что все безумие последних дней есть ни что иное, как моя попытка подготовиться к проведению процесса, на котором обвиняемым – мой муж.

И я должна его судить и вынести приговор.

Мы уже едем по берегу Мертвого моря, по правую руку высоченные пустынные скалы, над которыми где-то совсем– совсем высоко появляются первые крупные звезды.

Точно так же как слева, над тем самым Мертвым морем, до которого мы с Майей добираемся сегодня чуть ли не с полудня, появилась большая, красновато-желтая луна.

Еще не темно, но Миша уже включил фары, в свет которых я внезапно вижу знакомую надпись – тот самый киббуц Калия, где я была так счастлива.

Счастье осталось в прошлом, мой муж стал совсем другим.

Или просто пришло время узнать то, каков он на самом деле, хотя лучше бы я этого не узнавала.

Миша увеличивает скорость, он хочет доехать до темноты, я не знаю, сколько заплатил ему Н.А. за услуги, но думаю, что не маленькую сумму.

Я пытаюсь опять посмотреть, что происходит у меня в голове, в левой комнате, но там по прежнему пусто и темно.

Скорее всего, что она заработает лишь тогда, когда мы вернемся.

Мы должны вернуться, хотя что мы узнаем, когда опять будем дома?

Если Н.А. должны делать операцию, то к тому времени все будет ясно.

А завтра Майя будет молиться за него, за своего приемного отца и за моего родного.

За человека, который когда-то был любовником моего мужа.

И потом бросил его.

Или это сделал мой муж – отчего то мне хочется, чтобы на самом деле было именно так.

Мой муж встретил меня и бросил моего отца, но остался его другом.

Я ничего не понимаю, я пристально всматриваюсь в высоченные угрюмые склоны, на вершине одного из которых неясно видна смутная в это сумеречное время тень.

– Массада, – говорит Миша, – крепость, построенная Иродом Великим. – И добавляет: – Днем там очень жарко.

Вдалеке появляются огни. Это то самое место, куда мы едем вот уже больше трех часов.

Место, где люди отдыхают, принимают грязевые и солнечные ванны.

Где лечебницы, отели и рестораны, а так же небольшие кафе.

И там, на самом берегу, стоит отель «Ход», к которому мы и подъезжаем.

Миша останавливается, мы с Майей выходим из машины, чувствуется, как затекли ноги от долгой езды.

Вначале больше пяти часов в самолете, потом еще три – в машине. Итого – восемь.

Хорошо, что я успела пописать в аэропорту.

Хорошо, что Майя тоже успела сделать это.

Иначе бы мы не доехали, пришлось бы останавливаться по дороге и сидеть на обочине с голой попой.

Прекрасная мишень для тех, кто любит стрелять по мишеням.

Миша берет наши сумки и идет первым, мы заходим за ним и направляемся прямо к рецепции.

Наш номер на третьем этаже, 307.

Вы еще успеваете на ужин, приветливо говорит на хорошем русском пожилая еврейка.

Номер не очень большой, но уютный, с одной широкой кроватью.

Я включаю кондишн и сажусь в кресло.

Мне хочется курить и мне хочется в душ.

И мне хочется на ужин, а вот Майе хочется только одного: спать.

Я начинаю убеждать ее в том, что поесть надо и она соглашается.

Вещи разберем потом, говорит она, сейчас я слишком устала.

Я тоже устала, но я хочу принять душ и переодеться.

Я открываю сумку и достаю то, что можно надеть и не глаженным.

Белые брюки, которые не мнутся и майку с короткими рукавами серебристого цвета.

Я иду в душ и долго плещусь, смывая с себя дорожную грязь.

Когда я захожу в комнату, то вижу, что Майя лежит на постели, сбросив с себя одежду, она совсем не стесняется того, что я вижу те самые белые пятна, из-за которых мы и оказались здесь.

Мне хочется обнять ее и прижаться к ней, мне хочется провести рукой по ее рыжеватому, небритому лобку.

Точнее сказать, подбритому, но не выбритому.

Я опять вспоминаю о том, что вот уже какой день хочу побрить себе ноги.

Майя идет в душ, а я начинаю одеваться.

Я меняю трусики и решаю, что лифчик не надену – я слишком устала сегодня весь день быть в лифчике, пусть грудь дышит, хотя бы под майкой.

Когда Майя выходит, то я уже готова и жду ее на ужин.

Она одевается, а я смотрю, как она делает это.

– Ты меня смущаешь, – говорит мне она.

Я не отвечаю, я просто подхожу к ней и провожу ладонью по ее левой груди.

– Не надо, – говорит Майя, – а потом, как-то странно улыбнувшись, добавляет: – Не сегодня, ладно?

– Ладно, – говорю я, и повторяю это же самое слово, когда мы вернувшись после ужина, сразу ложимся спать, так и оставив вещи не разобранными.

Она лежит на своей половине нашей широкой двуспальной кровати, скинув с себя всю одежду и накрывшись тонким, аляповато-цветным одеялом с монограммой отеля, вытканной в правом нижнем углу.

Я поворачиваюсь к ней и смотрю в ее глаза.

Она улыбается мне, а потом говорит тем же спокойным, что и перед ужином, тоном: – Не надо, не сегодня, ладно?

– Ладно, – повторяю я и сама закрываю глаза, пытаясь уснуть, вот только – в отличие от Майи – у меня это не получается.

И я встаю, снова одеваюсь, беру с собой пачку сигарет и зажигалку, а потом вдруг лезу в сумку и достаю так и не убитую мною до конца вчерашним утром книгу человека, которого последние дни считаю своим отцом.

Я спускаюсь вниз, в лобио, спрашиваю на рецепции все у той же приветливой русскоговорящей пожилой еврейки, где выход на пляж, и иду прочь из отеля, дохожу до груды шезлонгов, выбираю один, сажусь под ближайшим фонарем, смотрю на красновато-желтую луну и вдыхаю в себя теплый, отчасти душный и такой странный воздух Мертвого моря.

Я не знаю, догадывается ли он сейчас о том, что я – его судья, как, естественно, абсолютно не представляю, знает ли Н.А., готовясь к операции в своей больничной палате, что Майя собирается завтра с утра в Иерусалим не только для того, чтобы молить бога о его, Н.А,. выздоровлении.

Скорее всего, прислонясь к холодному камню самого знаменитого в мире надгробия, она тоже будет советоваться с Ним о том, какое решение ей вынести.

Я закуриваю, поудобнее устраиваюсь в шезлонге и открываю захваченную с собой из номера книгу.

Небольшой ветерок, дующий со стороны иорданского берега, несет с собой какие-то незнакомые и терпкие, хорошо настоянные на знаменитых местных солях запахи.

Вот только если я хорошо знаю, какой приговор могу вынести сама в отношении собственного мужа, то что решит Майя в отношении Н.А. – это мне неведомо.

И я не думаю, что она скажет об этом завтра, по возвращению из Иерусалима.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]