Андрей Матвеев

LIVE ROCK’N’ROLL

АПОКРИФЫ МОЛЧАЛИВЫХ ДНЕЙ

Вот и еще одна книга о рок-н-ролле, об этой безумной электрической зверушке, с тлетворным дыханием, вызывающим стойкие галлюцинации у тех, кто к счастью или несчастью повстречался с ней.

Еще одна книга — казалось бы, какая важность! Столько на эту неисчерпаемую тему было написано, столько еще будет. Однако книга Андрея Матвеева во многом и очень во многом не похожа на другие (по крайней мере, из тех, что были написаны по-русски).

В первую очередь, это книга писателя, а не журналиста или музыковеда. Поэтому я бы смело назвал ее романом — романом-эссе, в котором грань между художественным вымыслом и рефлексией размышления размыта, а речь ведется от первого лица, поэтому наивному читателю какое-то время кажется, что автор пишет сам о себе, пока не наступает внезапное прозрение, а с ним — понимание того, что именно в этом мареве и скрывается подлинный протагонист, а весь текст — это попытка нарисовать его ускользающий от описания портрет. Ибо этот герой и есть рок-н-ролл (или его дух), а это тварь лукавая, про которую даже толком неизвестно, была она или нет, жива она или мертва.

Во-вторых, книга эта насквозь апокрифична, несмотря на возникающую местами иллюзию репортажа или воспоминаний. И это прекрасно, потому что каноническая книга о рок-н-ролле может привидеться только воспаленному воображению. Ибо рок-н-ролл и есть отвержение любого канона, это нечто большее, чем музыкальный стиль с определенными правилами или даже стиль жизни. В ней нет ничего от отвратительного (хотя и практически небесполезного) жанра рок-энциклопедий: из нее нельзя почерпнуть точных сведений о том, кто когда возник и распался или на какой гитаре играл. Но можно ощутить аромат того безумного времени и услышать его вибрацию — что гораздо важнее.

Как непосредственный участник многих из описанных в книге событий воздержусь от оценки правдивости автора в их изложении. Скажу одно: буде я собрался описать их, верить мне можно было бы не больше и не меньше, чем Андрею Матвееву. Ибо рок-н-ролл — это вымысел, может быть, и не возвышающий нас, но уж точно — развлекающий. Как кто-то справедливо заметил про американские шестидесятые: «кто их помнит, тот там не был». С не меньшим основанием то же можно сказать и про наши восьмидесятые.

И наконец, в третьих, эта книга — неожиданна, ибо сложилась (может, к удивлению даже самого автора) из отдельных кирпичиков, принадлежащих разным эпохам, в прочную и убедительную конструкцию, как некая хитрая головоломка, как сумма, во много раз превысившая отдельные свои слагаемые.

«Отзвуки», так же, как и «апокрифы», не случайно поставлены в ее заглавие. Даже если обложиться всеми существующими записями, фотографиями и пленками с интервью, потерянное время не восстановится; от силы прозвучит его тусклое эхо, которое у того, кто слышал сам звук, породивший его, вызовет только грустную улыбку. Андрей Матвеев — писатель, который великолепно чувствует в своей прозе эту необратимость и невозвратимость временного потока, прекрасно знает об этом, и грусть от утраты «прекрасной эпохи» переполняет каждую страницу «Апокрифов молчаливых дней», никогда не перерастая в унылое сетование на наступившие «иные времена».

И пусть никто, как бы талантлив он ни был, не в силах вернуть плоть и кровь тени прошлого, сохранить хотя бы отзвук той музыки бытия, которая вызвала к жизни наше поколение — это уже немало. Андрею Матвееву это, похоже, удалось.

Илья Кормильцев

Если ехать по берегу Мертвого моря в южном направлении, туда, где вздымается над шоссе гора Содом, то в самом начале пути, по правую руку, среди иссушенных и мрачновато-коричневых нагромождений скальных пород, хорошо различимы несколько черных отверстий.

В одно из них и свалилась случайно какая-то сумасшедшая коза в давнем уже сорок восьмом. Коза была из стада, которое пас парнишка-бедуин, и ничего ему, бедолаге, не оставалось, как начать самому козленком скакать по этим пустынным и раскаленным кручам в поисках пропавшей твари.

И он ее нашел, нашел, спустившись в ту самую пещеру, в черное жерло которой и угодила коза.

И еще он нашел в этой пещере глиняные горшки, в которых были пергаменты с надписями на непонятном языке.

Один из пергаментов парнишка захватил с собой и отдал старшим. Странными путями пергамент попал в священный город Назарет, к арабу, который зарабатывал на жизнь торговлей всяческими историческими и псевдоисторическими раритетами. Так и были открыты знаменитые кумранские рукописи Мертвого моря, вторая по значимости археологическая находка после обнаружения Шлиманом Трои...

Собственно, я знал эту историю, но все равно с удовольствием слушал бодрый голос нашего гида, который, восседая на переднем сиденье автобуса, показывал куда-то направо, где и чернели те самые пещеры, в одну из которых когда-то, в давнем уже сорок восьмом...

— Слушай, — сказал я внезапно жене, — а ты знаешь, что я в шестьдесят четвертом купил, тогда еще в Свердловске, в старой «Академкниге», что была на задворках нашего дома, возле парка имени пионера Павлика Морозова, книжицу с названием «Рукописи Мертвого моря»?

— Когда тебе было всего десять? — удивилась жена.

— Да, и представляешь, когда я ее прочитал, естественно, мало что поняв, я не мог себе представить, конечно, что когда-нибудь окажусь здесь, в этих самых местах, экзотичнее которых в тот самый момент и представить не мог...

— Ты многого чего не мог представить, — сказала моя умная жена и продолжила смотреть в окно, слушая дорожные комментарии гида и наслаждаясь фантасмагорическими видами Мертвого моря. Кумранские пещеры давно уже остались позади, впереди нас ожидала долгая поездка по границе сирийско-африканского разлома, в Эйлат, к побережью моря Красного.

По странному совпадению судьба этой книги в чем-то схожа с судьбой кумранских рукописей. Во-первых, должен предупредить, что все четыре ее составляющие не что иное, как совершенно случайно сохранившиеся, частью в давно не разбираемых ящиках моего письменного стола, частью — на заваленных всяческим хламом антресолях, документальные свидетельства прошлого, конечно, не такого древнего, как кумранские находки, но все равно принадлежащие другой эпохе, другому уже веку и — что совершенно естественно — другой стране. Да и авторство их я не могу приписать себе, потому что того меня давно уже нет, а, значит, отчасти анонимный и — что совершенно точно — во многом апокрифический, то есть тайный, предназначенный лишь для приближенных, посвященных, — характер этих самых рукописей не поддается никакому сомнению.

Но при чем здесь рок-н-ролл?

Да при том, что — и это уже бином Ньютона, как сказал бы в очередной раз Коровьев-Фагот любопытствующим, — именно в то время и в той стране, в которой и были созданы свидетелем и участником событий эти рукописи, рок-н-ролл во многом был тем, чем было раннее христианство (и здесь нет никакого кощунства) для обитателей кумранских пещер. Это казалось спасением, это был вариант иной жизни, это была новая шкала прежде всего этических ценностей. Лучше всего об этом говорится в третьем из обнаруженных мною пергаментов, относящемся уже к той эпохе, которую я назвал «исторической», то есть эпохе восьмидесятых годов, и озаглавленном мною при подготовке к печати — «Диалоги». Именно о схожести рок-н-ролла и раннего христианства больше всего говорит в «Диалогах» с неким М. главный, пожалуй, рок-н-ролльный герой тех лет — Б.Г. — Борис Гребенщиков.

Что же касается первого, второго и четвертого пергаментов, то охарактеризовать их вкратце можно следующим образом.

Первый пергамент, относящийся, по моим подсчетам, еще к доисторической эпохе, то есть к семидесятым годам, есть не что иное, как экстатически-экзальтированный монолог некоего нового адепта рок-н-ролльной веры, обретшего наконец-то, как ему показалось, смысл жизни и боящегося его, этот смысл, потерять. Текст достаточно замутнен, некие реалии нам уже не ясны, но эмоциональный накал таков, что порою вызывает у меня в памяти строки из ветхозаветных псалмов.

Второй пергамент, сохранивший свои первоначальное название «Апокрифы рок-н-ролла», и есть по сути апокриф — повторю, это тайное повествование, предназначенное для избранных. Нам же он интересен тем, что — наряду с беспощадным изображением атмосферы того времени, в котором замкнуто, как древние ессеи, существовали первые адепты русского рок-н-ролла, — он полон этического пафоса. К сожалению, в пергаменте много поздних вставок, хотя те корявые стихотворные строки, которые были внесены неведомым переписчиком на испорченные (то ли от воды, то ли от пыли, то ли от солнца, а может, мыши погрызли?) места, на мой взгляд, только дополняют сумеречную картину той смутной эпохи восьмидесятых, которыми я датирую этот текст.

И наконец, последний, четвертый, пергамент, относящийся уже, если исходить из соответствующей хронологии, к позднеисторической эпохе, то есть ко второй половине восьмидесятых — началу девяностых годов минувшего века. Его название само определяет суть: мифология и апологии. А значит, это текст о перворожденных рок-н-ролла и его апологетах, о его героях и его титанах, то есть непосредственно о тех, вокруг кого и проистекали основные события уже минувшей рок-н-ролльной эпохи.

Естественно, не исключено, что — как и в случае с кумранскими рукописями — возможны новые находки, и у кого-то в столе или на антресолях, в каком-нибудь старом, потертом кожаном дачном чемоданчике могут лежать апологии и апокрифы, которые со временем добавят много нового к пониманию тех времен.

Хочу добавить лишь одно: внимательно перечитав все четыре пергамента и подготовив их печати, я решил посвятить эту рукопись памяти человека, чье имя, по всей видимости, было крайне значимо для их автора (или авторов, судить об этом пока сложно) — Сергея Анатольевича Курехина, которого при жизни многие называли Капитаном.

Вот, собственно, и все.

Андрей Матвеев,

июль, 2000