Нина Горланова
Филологический амур

Повесть

[1] [2]

Трамвай № 1

Вечерний трамвай битком набит университетскими. Ноябрьский ветер за окнами свистит и ухает, а в трамвае уютно и тепло. На задней площадке знакомые лица старшекурсниц: девичье-филологическая компания. Мелькают из рук в руки сиреневые книжки журнала «Москва» — их нетерпеливо листают, спорят. Слова, слова:

 — Бабочки на балу у Воланда...

 — А Мастер...

 — Вот это роман!

 — Между прочим, «булгачить» значит «баламутить», и он оправдал свою фамилию вполне...

Алла — одна. И притом среди нечитающих, где завязываются (и развязываются) свои романы. Ее пытаются умыкнуть в ресторан (!). Два этаких дистиллированных красавца — амуры — совсем не в ее вкусе. Юристы какие-нибудь. Филологический амур должен быть как минимум бородат: геолог или поэт с гитарой, в общем, бродяга обязательно. Так думала она, отказывая ресторанным красавцам. Они переглядываются, комментируют свою неудачу:

 — Сразу видно: первокурсница! К пятому курсу они сговорчивее!

Она же и к пятому не стала сговорчивее — по крайней мере, так думалось вплоть до весенней сессии на четвертом курсе. За все эти годы — ни одного романа. Были, правда, свидания с Евгением из СТЭМа (студенческого театра эстрадных миниатюр). Евгению прочили будущее то ли великого режиссера, то ли актера, то ли вообще писателя, а пока звали просто: гений. Когда Алла говорила о нем, всегда от волнения заикалась, и получалось: Евг-гений. Скоро его так называли почти все. Он был знаменит в университете своим комическим талантом. Увидеть его на сцене — все равно что в молодильной воде искупаться. Алла однажды слышала:

 — Евг-гения в одеяло завернуть, на сцену вынести и просто на пол положить — в зале все по-пластунски заползают. От смеха.

Комизм словно сочился из него сквозь все поры, как вид непонятной энергии, — никакое одеяло не могло его скрыть.

Однажды у историков заболел кто-то перед смотром факультетской самодеятельности, а номер был уже включен в программу. Что делать? Евг-гений вызвался прочесть это стихотворение. Чуть ли не Лермонтова — в общем, нечто серьезное. И он по-настоящему волновался. Но как только объявили фамилию, зал приготовился смеяться и встретил его выход веселыми аплодисментами. Евг-гений сделал жест рукой — мол, тише! А зритель — громче. Евг-гений махнул рукой и начал читать, от волнения теребя край свитера, — нащупал какую-то ниточку и потянул ее... Тянет-потянет, полсвитера успел распустить, пока читал. А в зале уже полное братание — историки бросались в объятия филологам, а те плакали на плече соперника в борьбе за место. Члены жюри вытирали слезы скомканными программками, что, правда, не помешало им оштрафовать номер на десять очков...

 Из-за громкой своей славы Евг-гений казался Алле недосягаемым. Да еще из знаменитой семьи (которая в другом городе, но все равно). А самое страшное: его речь полна подтекстов, как слоеный торт, — не девочке, приехавшей из провинции, всюду различать подтексты, надтексты и междутексты. Все это так неопределенно и мучительно. К тому же Алла стала работать в студенческой многотиражке, а газета и театр издавна соперничали — кого больше любят? Конечно, будь она сговорчивее... Словом, так все и кончилось — ничем.

Коллектив приказал

 И вот в конце четвертого курса она так же свободна, как на первом. А весна пришла ранняя, бурная, университетский асфальт тут и там взломали первые шампиньоны, студенты вовсю загорали и влюблялись, влюблялись. А если по весне люди пробуждаются к мечтам и радости, как все живое, значит, не все еще потеряно для человечества, не все нити с природой порвались... Примерно так, сумбурно, Алла подписала серию фотографий университетского городка. Их принес физик-четверокурсник Дубровский, когда-то бывший редакционным художником. Потом он уходил в академотпуск, во время которого увлекся фотографией, и теперь явился в новом качестве. Сразу же стал приходить к Алле в общежитие — в гости. Он был не столько высок, сколько худ, кроме того, своей манерой стоять «ноги на ширине плеч» напоминал старинный штатив для фотоаппарата. Алла заметила, что у него всегда особое настроение — радужное, из-за чего многие считают его наивным. Даже умудренный опытом жизни редактор сказал о нем Алле:

 — Зря не обнадеживай! Он у нас идет под рубрикой «Не целован. Руками не трогать!»

Она и не собиралась обнадеживать. Но ее подругам Фае и Майе (обычно слитно: Фая-Мая) нравилась его фамилия, и они напирали на этот факт: мол, станешь Дубровской, а это звучит. Алла упиралась: слишком он талантлив, ей после Евг-гения мечталось о ком-нибудь попроще, чтобы без подтекстов. И она говорила: «Хочу замуж за рабочего!»

Фая-Мая не верили в искренность ее заявления и шефствовали над Дубровским, помогая выработать тактику. Они полагали, что можно без подтекстов, но все равно что-нибудь интеллектуальное:

 — Соблазнить-то ее пара пустяков: нужно лишь побольше говорить об экзислизме (так в домашнем варианте звучал «экзистенциализм»).

 — Но я... не очень разбираюсь, — терялся Дуб­ровский.

 — Нужно! Мы будем с тобой репетировать. Пиши конспекты на папиросной коробке. Во время свиданий, играючи коробкой, ты сможешь ее научно соблазнять!

А ей Коллектив строго-настрого приказал Дубровского не терять: он все время нужен как фотограф. И вот, как Алла ни брыкалась, время от времени приходилось соглашаться на его приглашения. Впереди маячило предложение.

Ах, Коллектив! На чем все держалось в нем? На юморе? На откровенности? Не зря говорили: «Откровенность — беда филолога. Историк голову потеряет — никто не заметит, филолог палец поранит — весь университет в его ране копается...»

Двадцать пять тараторящих девчонок вокруг четырех небрежно сдержанных юношей, бессонные ночи выпуска стенной газеты, которую измеряли на погонные метры, нехватка денег и вытекающий отсюда демократизм в одежде. И не в одежде тоже.

А главное — отзывчивость! Алле все казались такими отзывчивыми, жаждущими помочь... В общем, другого такого Коллектива нет, и все!

Скворушка

 Никаких у нее не было предчувствий в этот вечер с первым весенним дождем — лишь обычное ожидание своей судьбы. Да и то — притуплённое наличием Дубровского. Он такой верткий, активный, интенсивный, трам-тара-рам, танк в роли холерика! Ходить с ним немыслимо — они не шли с концерта, а почти бежали. Алла не захватила с собой плащ и сейчас боялась простудиться — перед сессией-то! И вообще, Дубровский, конечно, славный, но почему-то не хотелось вместе с ним ни промокнуть, ни просохнуть. Он предложил зайти к нему, в общежитие технарей, за плащом. Зашли. В комнате сидел не кто иной, как Скворцов! Скворушка, как говорили в Коллективе:

Небесная мечта,

птица счастья,

недосягаемая альпинистская вершина.

 Дубровский переодевался за шкафом и, ничего не подозревая об ее смятении, невнятно бормотал, представляя своего соседа:

 — Фамилия у него биологическая: Скворцов, но сам он...

 — Отъявленный физик, — закончила она, дрожа от всего на свете: от неожиданности встречи, от промокшей одежды и от обиды за свой Коллектив, который когда-то жаждал познакомиться...

 Скворушка догадался предложить ей свой свитер — переодеться и спросил удивленно: откуда Алла знает его?

 Поколебалась: сможет ли рассказать — имеет ли право? Сколько связано с этим Скворцовым, а больше того — с его другом Витенькой Подсолнечных!..

— Ты волосы распусти и посуши! — заботливо посоветовал Дубровский, уже успевший несколько раз щелкнуть ее фотоаппаратом.

Тотчас подумала: «Вот бы снял меня рядом со Скворушкой!» Но он — увы — не догадался. Тогда Алла вынула шпильки, волосы рассыпались по плечам, и ее понесло:

 — Подсолнечных и Скворцов, два Виктора, — альпинисты и женоненавистники, прозванные нами Солнышко и Скворец. Давно, еще первокурсницами...

 Да, да, на первом курсе. Об этом можно написать целую эпопею. Героиня, конечно, не она, девочка из поселка, приехавшая учиться на филфак, не зная имени Хемингуэя. Городские были смелее и взрослее. Вот Фая-Мая и отыскали где-то этих физиков. Точнее, Фая стала отличать Солнышко, а Мая из солидарности вздыхала по Скворцу.

 Они оба недосягаемо высоко! И потому, что учились на два курса выше — в том возрасте это казалось безумно много, почти отцы и дети. И потому, что оба оказались женоненавистниками — поклонялись только горным вершинам.

Операция «Реквизит»

 Жили тогда под лозунгом: «Знакомство с Солнышком любой ценой». Хоть бы кому-нибудь сподобиться, а уж потом представить его Фае. Два года бились над этой задачей — соблазняли и стихами, и письмами. Тщетно. Потом придумали ходить в альпинистский кружок. Вопрос — кому идти?

 — Надо Лиду Микову послать, — предложили Фая-Мая. — Любовь к природе — это по ее части.

 Послали мощную Лиду — увы, альпинисты даже ее отчислили, по нездоровью!.. Нашли порок сердца. Тогда редактор газеты, бывший в курсе всех дел своих помощников, посоветовал написать статью о кружке.

 —Вот и познакомитесь! — Он сам только что закончил университет, женился и, несмотря на свою больную ногу, хромоту и частые приступы боли, являл собою пример оптимиста и образец мистификатора.

 — Илья, ты гений этой... не кабалы, а, как... каббалистики! Вот напечатаешь статью на первой полосе — альпинисты наши! — тараторила Алла и шла брать интервью. Фая с Маей надели ей на руку обручальное кольцо:

 —Не спугни их ненароком!

 Все напрасно: и Солнышко, и Скворец успели сбежать от корреспондентских вопросов, она познакомилась со всеми остальными, но это было ни к чему.

 Наконец разработали более серьезную операцию. Название даже было — «Реквизит». Расчет казался верным, потому что в плане фигурировало ношение тяжестей, а Солнышко и Скворец представлялись, безусловно, рыцарями. Попросить помочь, пока несут — успеть разговориться. А потом — познакомить с ними Фаю-Маю. Выбрали двух обольстительниц, нашли импортную сумку. Но увы! Они ни на то, ни на другое не обратили никакого внимания. Тяжести были донесены, а знакомство не состоялось. Потому как рыцари посадили девочек с сумками в автобус и ушли (а планировалось ехать вместе до общежития физиков). Сделав утомительный — по настроению — круиз на автобусе, бедные авантюристки сами потащили сумку в сорок килограммов веса (перестарались!). В субботу вечером ни в университет, ни в общежитие гуманитариев никто не шел.

 После такого краха решили ограничиться операциями более легкими: посылали им посылки по почте. Вкладывали коллективно связанные шарфы и носки, а также — невразумительные записки: «Тут мне муттер прислала очередной шарф, абсолютно некуда деть. Носи! С альпинистским приветом — Н.» Высылали из разных городов, когда разъезжались на каникулы. А кто такой Н., да еще альпинист, — поди разберись. На это и рассчитывали. А потом любовались — носят и шарфы, и носки.

Как Скворушка бежал кросс

 Фая в своей тоске по Солнышку дошла до крайней степени, то есть до писания стихов —

Опять пишу я глупые стихи,

Стихи про то, что ты меня не любишь.

И все мои невзрослые грехи

По-взрослому оценивают люди...

 Она сочиняла в читалке, сидя за Солнышкиной широкой спиной, которую автоматически зарисовывала на полях. Но он ничего не чувствовал, потому что про телепатию в те годы еще не говорили. Конечно, когда неразделенное чувство упаковано в. стихи, оно уже не кажется таким безнадежным, как прежде. Но дело в том, что взрослые (декан особенно) в самом деле замучили бедную Фаю. Она как староста пропала совсем, поскольку все время сидела в читалке и созерцала все одну и ту же мужскую спину. Физики и лирики учились в разные смены, поэтому на свои лекции она никак не попадала. И в деканат журнал не носила. Вообще редко про него вспоминала — разве что при встрече с однокурсниками спрашивала: «Вы там журнал-то еще не потеряли?» Мая разрывалась между двух огней: пыталась отвлечь декана от вопросов о старосте, а старосту — Фаю — завлечь в группу. В конце концов сама на все плюнула и сочинила к этим стихам музыку.

 Для утешения Фаи-Маи в Коллективе стали выдумывать забавные истории про двух молодых альпинистов. На выдумки все оказались неистощимы, поэтому историй получалось довольно много — две-три в неделю. И Солнышко, и Скворец быстро превратились в легенду. Разумеется, что по легенде оба рыцаря обожали и Фаю, и Маю.

 Все эти истории назывались длинно-эпически, Например: «Как Солнышко купил женский купальник» или «Как Скворушка бежал кросс».

 Бежал Скворушка кросс и вдруг увидел, что в толпе зрителей — Фая-Мая. Обрадовался он, помахал им, пробежал мимо со скоростью чемпиона и вдруг вспомнил, что на штанах у него дыра. Собственно, маленькая такая дырка. Бежит он и вычисляет, какой же величины увидели эту дырку Фая-Мая, если реально она пять сантиметров в диаметре, расстояние до зрителей — три метра, бежал он со скоростью чемпиона, а очки у обеих девочек с диоптриями такими-то. Получилось, что видели они дырку диаметром в двадцать сантиметров... Прибежал Скворушка в общежитие, продиктовал данные Солнышку — для проверки — и умер! Уже на его могиле тот пересчитал параметры, результат оказался иным — дырка была невидима.

Свадебный сезон

 Естественно, что после бесконечных этих историй все почти поверили: рано или поздно физики будут в руках Коллектива. И вдруг — как гром среди ясного неба — Солнышко женится!

 — Как, неужели?

 — А женоненавистничество?

 — И на ком, наконец?

 Подозревали двух альпинисток сразу. Одну прозвали Кошка, другую — Мышка. К обеим в подруги подослали своих людей, но — поздно! Пока изыскивали средства подружиться, чтобы нейтрализовать соперниц, день свадьбы наступил. Все плакали: буквально, натурально, крайне горько, всем Коллективом.

 А выбрал Солнышко Мышку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась кандидатом в мастера спорта...

 После женитьбы Солнышка друг его, Скворец, тоже пропал из поля общего зрения — оба закончили пятый курс. Фая-Мая погоревали-погоревали да и замуж вышли. Их лица за годы безответной эпопеи заострились, утончились и стали похожи на хрупкие цветы. А где цветы, там и пчелы. Поклонники, женихи.

 Мужская часть Коллектива отнеслась к быстроте этих замужеств подозрительно, все они напевали куплеты, писанные про альпинистов, слишком скоро забытых, а потом так обнаглели, что на свадьбу Фай принесли монументальный портрет Солнышкиной спины и повесили его на стену как упрек.

 Только мужская часть слишком мала... И в группе с легкой руки Фаи-Маи открылся свадебный сезон. Четвертый курс еще не закончился, а уже дюжина свадеб на счету Коллектива. Вот почему и нужен позарез Дубровский — он должен запечатлевать всех в момент торжества закона над свободой.

 Свадьба — всегда немного катализатор, и Дубровский глядел все пристальнее на свою избранницу... Алла в основном отмалчивалась. Илья, редактор, друг и правая рука Коллектива, видя мыканья Дубровского, говорил ей многозначительно:

 — Все принца ждешь? Запомни: к старушкам приходят не принцы, а Германны. — И подводил ее после танца прямо к Дубровскому — Так что в конце концов она стала грешным делом подумывать...

И вдруг...

 Пока она рассказывала, Дубровский смеялся.

 — Ластонька моя! Могли бы и через меня познакомиться! — воскликнул он. — Я-то много лет вместе с ними жил, с вашими альпинистами. И ни разу от тебя в редакции не слыхал про них, все Евг-гений да Евг-гений.»..

 Значит, Дубровский с ними жил!..

 — Вот так и бывает! Жизнь смеется над нами, и все ей сходит с рук,— заключила Алла. По всему было видно, что слова Дубровского ее сильно расстроили — задним числом обидно за Коллектив, за Фаю-Маю.

 А Скворушка впервые досмотрел на нее внимательно. До этого слушал как-то не глядя. И вообще сидел нахохлившись — вот-вот улетит. Не будь дождя — только бы его и видели. Но дождь взял всех в плен. Спасибо дождю! Он соединил небо и землю. Скворушку и ее.

 Она вдруг почувствовала, что снова дрожит — с температурой сегодня ее организм явно не в ладах. Тепло от Скворушкиного свитера внутри разлилось неравномерно: рукам невыносимо жарко, и ноги знобит.

 Дубровский провожал Аллу и все огорчался, что она не берет его, как прежде, под руку.

 — Жарко, понимаешь, рукам жарко, — лепетала она, думая о Скворушке. Он был тем, за кого ей безоговорочно захотелось замуж, чтобы родить двух-трех сыновей, и пусть они вырастут такими же лохматыми, умными и обязательно — физиками-теоретиками!..

 Наутро пришла в себя, забылась в суете редакционных дел. От Ильи, как обычно, в ручке двери торчала записка (он ограничивал свой рабочий день тем, что совал с утра в дверь записку): «Мой друг! Я уехал по делам, а ты, как встанешь, напиши свои впечатления о вчерашнем концерте политехов. Для сравнения. Ладно? И сбегай возьми у философов интервью насчет нового положения по общественным наукам. Да, машинистка заболела, ты сама все это отпечатай, пожалуйста. Еще, напомни Дубровскому насчет фотографий — нужны. Возьми у Наденьки Петровны статью, если будешь на лекциях. Позвони мне вечером домой обо всем. И последнее: добудь двух стэмовцев, пусть юмор придумают к праздничному номеру, вот тебе повод увидаться с Евг-гением...» И дальше шли постскриптумы, записка на двух страницах, как всегда. Наконец внизу — смешной рисунок, и все это подписано: Ильюшенция.

 По пути к философам она вдруг на все плюнула и поехала к Мае, где сразу завела разговор о Скворцове. Но та, беременная первенцем, за шитьем сверхмодных распашонок слушала невнимательно, все норовила перевести разговор на теории «непеленания» младенцев. Потом как-то вникла:

 — Дружок! Я даже лица его не помню! А ты чего вдруг: Скворцов, Скворцов?

 — Как... не помнишь?! Не может быть!

 — Ну вот. Поклясться, что ли, на своем животе? Да, пожалуй, кое-что... кажется, нервные такие черты, лохматая голова... Дак это все, да и потом — ведь платоника стопроцентная. А зачем тебе?

 Тогда Алла рассказала про вчерашний вечер. Что он догадался предложить свитер. Что он аспирант и вообще гений от физики и ни в искусстве, ни в литературе, кажется, ничего не понимает.

 — Не нужно искусства! Спугнешь. Покоряй чисто женскими прелестями. Зря, что ли, твой бюст носит название «гордость Коллектива»!

Она посмотрела на свою «гордость Коллектива» и оскорбилась.

 — При чем тут «покоряй»! Просто обидно, что так легко могли познакомиться... через Дубровского. Тебе что — не обидно?

 — Не спорь! Покоряй, и все!

 — Да я и не умею-у-у, — и Алла чуть не заплакала. Ничего-то они не умели: ни знакомиться, ни покорять!

 Тогда Мая вызвонила Фаю, та приехала возбужденная и с порога выкрикнула:

 — Какая экономия во времени — любовь с первого взгляда!

И они принялись обсуждать вопрос, благо до начала лекции оставалось два часа. Говорили, что обаяние — от слова «баять», говорить. А уж где Коллектив силен, то как раз по этой части.

 — Да не будет он меня с-с-слушать, — отвечала Алла, заикаясь.

В роли колдуньи

 Она показала Фае-Мае Скворушкин свитер, который комочком свернулся в ее портфеле. Расставаться с ним было жаль.

 — Старенький! — ласково гладила она его.

 — Вот и свяжи ему новый. Глядишь, и привяжешь к себе! (После удачных замужеств Фая-Мая стали гораздо самоувереннее.)

 Идея идеей, но если учесть, что до этого Алла низала свитеры всем подряд: своему редактору Илье, брату-экономисту, Евг-гению и его друзьям-стэмовцам, Дубровскому и много кому еще, то волшебства в этом никакого не могла искать. Подумаешь — свитер... И все-таки, когда приехала возвращать плащ Дубровского и Скворушкин свитер, заговорила насчет вязания. Неожиданно Скворушка обрадовался, побежал в магазин, вернулся с пряжей. Поскольку она обвязала до этого пол-университета, Дубровский не ревновал, а Скворушка не делал из ее предложения никаких выводов.

 Ох, вязанье как эрзац Аллиной женственности! А может — единственный ручеек, в который выливалась тогда эта женственность. И вот впервые она села не просто вязать, а колдовать-привязывать. А раз колдовать, то лучше ночью. И наслаждалась надеждой на каждой петельке. Поэтому и набрала их больше, чем нужно. Когда привезла свитер на первую примерку, он оказался так велик, что Скворушка посмотрел на нее недоверчиво, как на самозванку. И она почему-то раздражилась, решила поскорее закончить, забыть, больше не ездить. Распустила все, что было готово. Села вязать заново. И снова увлеклась.

 Этот свитер был связан из клубка ее сердца.

 Так говорил двухметровый Евг-гений. Когда она сидела ночами в холле общежития и вязала, он ездил мимо по пустынному коридору на велосипеде и издевался. Изысканно так издевался, как и подобает гению. И воровал у нее минуты наслаждения. Но она даже не очень сердилась на него, потому что сделалась на время неуязвимой.

Памятник

 Дубровский смотрел на мир сквозь объектив фотоаппарата, поэтому не сразу заметил, что она изменилась. Он снимал ее много раз на дню, но не печатал ничего — перед сессией времени не хватало. Она надеялась, что во время печатания лицо ее на фотографиях все само расскажет. Расскажет частой сменой крайних выражений: то страх, то уверенность. И частой сменой манеры закалывать волосы — из желания казаться новой. А две первые женские морщинки — след нескольких бессонных ночей? Их-то он должен заметить. Даже некоторая французистая скуластость появилась — от отсутствия аппетита. Да мало ли еще чего...

 А пока он по-прежнему провожал ее и приглашал в кино. Однажды она приехала примерять второй вариант свитера и все изобретала, как устроить, чтобы домой ее проводил Скворушка (до этого питались только разговорами с ним — в основном на философские темы). Он говорил так серьезно, а она слушала и трепетала, представляя, как с такой же неподражаемой серьезностью он будет целоваться.

 — Ну, мне пора: завтра консультация по зарубону.

 — По чему? — переспросил Скворушка.

 — По зарубежной литературе. Почему это я у смущаюсь и перехожу на жаргон! В общем-то, решили отвыкать от него...

А сама еще не знала, как же устроить, чтобы не Дубровский, не Дубровский... Но он уже тут как тут:

 — Подожди, я сейчас закончу проявлять пленку пятнадцать минут.

 — Знаю я твои пятнадцать минут! И в конце концов, не тебе я сейчас вяжу свитер, а Скворцову, пусть на него и падет эта обязанность — проводить!

Придумала наконец-то!

Шли пешком. Он спросил о планах на лето, и Алла размечталась.

Вдруг слышит:

 — Евг-гений с тобой поздоровался! Завертела головой: где он, где? Неужели это правда — не заметила? Но не давать же Скворушке повода гордиться, будто он затмил... И все свалила на чугунный памятник с мечом. Мол, он своей огромностью отвлек.

 — Кстати, ты знаешь его секрет?

 — Какой?

Алла постучала по памятнику — внутри гулко зазвенело.

Скворушка поразился:

 — Пустой? Вот бы никогда не подумал!

 — Я тебе его дарю.

 — Что?

 — Да секрет же!

А назавтра Дубровский нашел ее и первым делом спросил:

 — Что ты с ним вчера сделала?

 Она вспомнила памятник, свою инфантильность — непоправимо...

 — Случилось что? — И замерла в ожидании.

 — Скворцов пришел какой-то странный, про тебя целый вечер расспрашивал. Веселился. Смотри! Смотри! Сейчас выбросит! — И Дубровский стал щелкать фотоаппаратом. Объектом его восторгов оказался человек, купивший в киоске новый кошелек. Он держал его в руке, одновременно тщательно выворачивая и осматривая старый. В последнее время Дубровский часто показывал Алле подобные сценки, учил наблюдательности. Но в этот миг она думала о том, что сегодня он по простоте своей подарил ей надежду на Скворушкину взаимность. Милый Дубровский!..

Дело чести

 Сидели втроем: Алла, Скворушка и Дубровский. Алла вязала, Скворушка что-то решал, а Дубровский собирался в магазин.

 — Вон Лида Микова, — сказал он, выглянув в окно. — Слушай, давай Скворцова с ней познакомим, а?

 — С Лидой?.. Да она... Она порочная! У нее порок сердца, — понесла Алла несусветную чушь, но чушь — удивительно!— сработала.

 Когда свитер был готов, Скворушка купил билеты в кино. Спросил при этом:

— Дубровский имеет основания... обидеться? Она отрицательно покачала головой.

Он не имел основания обидеться, поэтому сделал это без всяких оснований. Ворвался своей широкой походкой, которая часто наводила на мысль о двухстах граммах, в то время как он вообще никогда не принимал в граммах, вот пиво— литрами — это да... Поздоровался с Аллой, похвалил свитер, особенно колосья, которые она пустила по рукавам, подобрав пряжу пшеничного цвета. Потом по-хозяйски обнял «искусницу, мастерицу, рукодельницу», спросил:

 — Отчего такой Золушкин взгляд?

 — Ничего не Золушкин. Так и норовят эти мужчины лишить женщину индивидуальности, — захныкала она на прощанье, чтобы уйти с видимостью обиды.

 — А куда вы? В столовую? Я купил колбасу и рис, давайте устроим обед дома! — И тут он что-то понял, некрасиво озлобился лицом, сказал вдруг очень твердо: «Ты никуда не пойдешь!» Скворушка вопросительно нашел Аллины глаза, ее растерянность возмутила его, сказал тоже твердо:

 — Неужели в наше время это возможно? Я не понимаю.

Она подошла к Дубровскому:

 — Не ты ли брал у Фаи-Маи уроки экзистенциализма! Господи! — и вышла, потянув Скворушку за рукав.

Оба молчали, чувствовали себя неловко, Дубровский шел между ними. Возвращались поздно и опять молчали. Алла понимала, что этим культпоходом все и закончится. Обидно, но что она-то могла изменить? И вдруг, цепенея, прямо умирая от страха, попросила:

 — Знаешь что: ты должен поцеловать меня за свитер три раза!

 — А... можно завтра?

 — Тогда завтра пять раз! — не растерялась Алла.

 — Пеня набежит? — спросил он. ...

Утром жаловалась на него Фае-Мае:

 — Представляете, завтра, мол!..

 — Как ты не понимаешь: физик! Это Евг-гений твой — историк, гуманитариус, он весь, как губка, пропитан романами Хемингуэя и Скотта Фицджеральда. Если гения выжимать, из него так и брызнут строчки «Великого Гэтсби»... А физик — он сам действовать желает. Ты уж потерпи! Достанется же он нам когда-нибудь. Не в тот, так в этот раз. Тут дело чести Коллектива.

 И Фая, и Мая к тому времени родили своим мужьям по дочке и стали еще в десять раз увереннее в себе.

 Алла же чувствовала, что Скворушка вполне может и не достаться ни ей, ни Коллективу. Он как был неуловимым, таким и оставался. Не давался в руки, «Завтра», — сказал ей, но не пришел ни завтра, ни послезавтра. Она получила тройку на экзамене. И вообще рисковала остаться без стипендии, потому что следующий экзамен готовить не могла, и все тут. Коллектив это заметил, и на исходе третьего дня ее увезли в деревню к Лиде Миковой — их графологине. Там группа из трех девчонок — соседок Аллы по комнате — готовила историю философии. Учебник был очень толст...

 — Ужас! Семьсот страниц о смысле жизни! — восклицала Лида и таким образом отказалась участвовать в огородных работах, хотя бабушка обещала ей, что все расскажет за час:

— Человек живет не для того, чтобы его зажимали, а для того... что его нужно понять! — начала было она, но Лида пресекла домашнюю философию:

 — Баб, так мы сами можем, а вот чтобы в надлежащих терминах да с позиций профессора Орловского — это не шутка.

— Не шутка! — вторили хлопотуши Ланка и Лизанька, надувшись молока и засоловев. — А ты, Алка, опять о Скворушке думаешь? Отвечай: в чем смысл жизни? Быстро!

— Задача человека — разводить и беречь скот...

— Не нужно скотоводов древности!

— Ага, в философском плане, что ли? Ну... существуем мы для разнообразия материи, и все. Как высшая форма. Энтропию понижаем.

— Что?

 — ...боремся с хаосом. А в социальном плане — для счастья ближних. Вот я живу для вас, вы — для меня. А Скворушка, наверное, для физики, которая для всех...

 — Опять ты про него! Ну-ка, что такое любовь? Быстро!

 — В социальном плане? Надо подумать... С тех пор как появились силы, разъединяющие общество, появляются и противоположные, объединяющие. Вот они и толкают нас любить технарей!..

— Слишком абстрактно! Скажи: что сделали Маркс и Энгельс в философии?

 — Они... достроили крышу философии, — покорно ответила Алла и добавила: — Мы забрались на эту крышу, но боюсь, что Орловский меня оттуда стащит.

 На нее махнули рукой и отправили на огород — помогать бабушке. Бабушка была охальница, осмеивала каждую из попавших в руки картошек — с точки зрения формы:

 — Иди, пузатая, в землю, тебе рожать да рожать!.. А ты куда, скукожилась, старушка, как я же, разве закопать тебя, чтоб воздух не портила... — Потом поглядела на свою рассеянную помощницу и спросила: — С мальчиками-то тягаешься уже?

 — Утром, днем и вечером, — в тон ответила Алла.

 — Ой, девка, не говори! Дело такое. Вон у нас соседка, Павловна, вышла в прошлом году на пенсию и как-то быстро прихватила палочку — ноги заболели. А вчера смотрю: без палочки, воду таскает, бегом прямо, пыль стоит. Чего же, говорю, вылечила, что ли, Павловна, ноги-то, а она в ответ: старичка нашла. Смотрю: стоит у малины ее старичок, с басом даже, кричит: — Па-ална, кваску бы, что-то я привспотел.

 — А у вас, я вижу, ноги еще крепкие!

Бабушка Лиды подумала, покачала головой:

 — А давление-то низкое! Вот бы мне тоже старика откуда-то выписать, не пошлют ли бандеролью...

 В университет вернулись через четыре дня. Ее ждала записка от Скворушки: он назначал свидание — у него, в любое время. Сбегала, сдала экзамен (на четыре) и — на свидание.

 Целовались до утра — такая уж набежала пеня...

Изучайте графологию!

 На следующий день Скворушкину записку она показала Лиде Миковой, чтобы та, проанализировав величину букв, их наклон, манеру соединения, направленность строк, последовательность или ее отсутствие в написании прописного «т», наличие завитушек, острые углы, расстояние между словами и еще девяносто три фактора, могла сказать, влюблен ли он... К помощи графологии прибегали почти все, когда появлялись поклонники. Правдами и неправдами добывали почерки избранников и трепетно вручали Лиде. Она могла сказать все, вплоть до цвета глаз, и только плохо угадывала рост. Что касается характера, то это было самое простое— по ее словам.

 Скворушкину записку она отклонила не глядя:

— С ума сошла! Ты с сессией не считаешься, так я считаюсь. Не-ког-да!

 — Ну, Лидочка! Миковочка! Нужно мне! Пожалуйста! — и упала на мощную Лидину грудь, вызывающую всегда ассоциации с двумя первосортными фугбольными мячами (так говорил Евг-гений). Мячи спружинили и оттолкнули просительницу, а Лида сказала:

— Ладно. Приходи через три часа — без деталей, конечно, успею вычленить лишь основное.

Что ж — без деталей, так без деталей. Через три часа Алла робко постучала в собственную комнату. Лида встретила ее торжественно, взяла за плечи и, нажимая руками и голосом, сказала:

 — Держись за него и не отпускай! Он настолько надежный, безотказный — я, как графологией занимась, впервые такого встретила. Обычно люди маленького роста с миллионом комплексов, а тут ничего подобного...

 — Ну почему маленького! С чего ты взяла? Он выше меня. При чем тут рост...

 — Вам не угодишь. Я хвалю, а ты... Евг-гений недавно чей-то гнусный почерк приносил, когда я сказала, что она стервозница, — что было! Один его афоризм я даже запомнила: «Изучайте графологию, и у вас не будет внебрачных детей!»

В редакции

 Алла сидела в редакции и листала учебник по эстетике. Илья, получив от нее в подарок элегантную трость, тотчас уехал «по делам», поручив ей принимать заказанные материалы. Неожиданно заскочил Евг-гений:

 — Слушай, ты почему сидишь с эстетикой? У вас же гос по иностранному!

 — А ты откуда знаешь? — удивилась она. — Чаю хочешь?

 — Хочу. «Эстетику» я заберу на память.

 — Нет-нет! Я успею, проскочу. Хоть и факультатив, все равно — мне нетрудно сдать, ну а Корчагину приятно. Зря, что ли, он читал этот курс...

 — Знаешь, ты брось эту привычку нахватывать на себя больше других. Надорвешься...

 — А ты теперь обо мне не беспокойся.

 — Кстати, чью фотографию вы поместили в последнем номере?

 — Томная? Декольтированная?

 — Примерно так, только лучше. «Заочница» — фотоэтюд Иванова.

 — Понятия не имею, — радовалась, что внутри у нее спокойно.

 — Точно?

 — Господи... Евг-гений!

 — Вот черт! — Он захлопнул ее учебник, погрозил пальцем и ушел, в дверях разминувшись с Дубровским и его фотоаппаратом.

 — Наконец-то! Свалил! — радостно сообщил Дубровский о каком-то экзамене, но она запамятовала — о каком именно. Он «чикнул» ее один раз, потом ревниво спросил:

 — Вы что — другого фотографа нашли?

 — Откуда?! В разгар-то сессии! Чаю хочешь?

 — Хочу. А Иванов? Пошлый фотоэтюд. Кто эта заочница?

 — Илья из старой «Юности» две фотографии взял и скадрировал. Газету-то выпускать нужно. — Она хотела правдой откупиться, изо всех сил старалась быть непринужденной и распустила волосы, чтобы на всякий случай закрыть уши.

 — У тебя сегодня не прическа, а лесной пожар! — начал Дубровский.

Успела прервать:

— Ты же знаешь, что цвет — от шампуня...

 — Вот что: передай Илье, ребята из нашего общежития ему морду набьют. Они эту заочницу три дня по всему городу ищут, а он ее из старой «Юности» вырезал!..

Гомо физик

Скоро она привыкла, что каждая встреча со Скворушкой начинается словами: «Сегодня Зотов...» Дальше — очередная фантастическая история, которая произошла с доцентом Зотовым, руководителем Скворушки. Постепенно она поняла, что Зотов — типичный гомо физик, то есть одаренный ученый и бездарный карьерист, неудачник в любви и любимец студиозусов. Поступал к Ландау в аспирантуру, но не мог решить задачу, вышел— сразу же за дверью его осенило. Он вернулся. Увы — поздно. Ландау сказал, что все решено правильно.

 — Я вас не возьму: недостаточно быстро думаете, молодой человек! — И может, добавил нечто вроде французской поговорки о сообразительности на лестнице.

 К Ландау не поступил, к сорока годам не стал профессором, хотя считался на голову выше всех кафедральных докторов. До сих пор не женат. Ухаживал за одной аспиранткой, но после того, как написал ей диссертацию, она вышла замуж за офицера.

 Непьющий, могучего телосложения, к тому же плохо видящий— другого такого женщины давно бы укротили, женили и вообще взлелеяли, но Зотова не трогали, словно чувствовали, что он чересчур любит свою физику.

 Как лектор он сводил с ума курс за курсом — теперь понятно стало, почему они не познакомились с Солнышком и Скворцом в свое время. Студенты вслед за Зотовым начинали бредить какими-то волшебными категориями, рвались проверять красотой формулы (чем красивее, тем, мол, вернее).

 Как многие гомо физики, Зотов так и не признавал течения времени, утверждая его относительность. Он не хотел приспосабливаться к необходимости менять хотя бы устаревшие формы одежды. Его старый пиджак давно стал предметом культа на факультете. Возможно, когда-то он был абсолютно нормальный, но поскольку хозяин его любил погружать руки глубоко в карманы, передняя часть быстро вытянулась, отчего спина на столько же поднялась вверх. Но даже не это стало достопримечательностью — внимание сосредоточили на той единственной пуговице, которая мужественно держалась еще на своем месте. Этой пуговицей клялись, она вошла в поговорку, ее показывали (издалека) своим любимым. Однажды и Скворушка прибег к этому священному обычаю. И сразу вскоре случилось непоправимое: пуговица отлетела. Отлетела публично, во время чьей-то защиты диплома. Зотов выступал в роли оппонента, и на фразе об элементарных частицах, «противоположных в некотором смысле, от слияния которых ничего не остается, ибо они превращаются в излучение», раздался треск и пуговица покатилась между рядами. Зал замер. Зотов прекратил чтение отзыва и пошел за пуговицей. Началось столпотворение: про дипломника забыли, все ползали под столами, осматривали щели. Тщетно! Она исчезла, словно рассеялась, аннигилировала, превратилась в излучение.

 — Пуговицу кто-нибудь из недругов в карман положил, — предположила Алла. — А вообще-то это ба-наль-но! Уже есть в литературе. Про ученых теперь нужно что-нибудь новое.

 — У вас в Коллективе любят новое ради нового, — возмутился Скворушка, и Алле нечего было возразить.

В ЖИЗНИ

 После этого резкого разговора, на другой день, она ехала к Скворушке с примиренческим актом, с папкой репродукций Чюрлениса в подарок, и в трамвае встретила Евг-гения, который выстрелил в воздух несколькими холостыми комплиментами но поводу хорошей погоды и хорошего цвета лица Аллы. Из чего ей стало понятно, что у него — новый роман.

 — Ты меня балуешь. Спасибо за комплименты, но я-то...

 — А ты знаешь, я ее нашел!

 — Кого?

 — Заочницу. С фотоэтюда Иванова.

 — Надоели твои розыгрыши! — Она даже подумала: не выйти ли раньше?

 — Вот еще!.. Нашел, действительно! В девятом общежитии. Честное хемингуэевское!

 — А знаешь, что редактор из старой... Слушай, по мне ничего необычного не замечаешь?

 — Я же сказал: появился румянец, с белым пятнышком внутри. Странно, но мне нравится.

 — Значит, дело не во мне. Может, ты с похмелья?

 — Смотря с какого. Я вчера только и нашел ее. В жизни — заметь! — она гораздо роскошнее. Но все равно — спасибо вашему Иванову!

Из первого же автомата Алла позвонила Илье:

 — Ты сейчас упадешь: заочница объявилась!

 — Какая? Зачем?..

 — Вот так! Ты уже позабыл, а все с ума посходили. Которая из старой «Юности». В девятом общежитии материализовалась.

 — Спасибо! Номер комнаты знаешь?

 — Там уже паломничество — раз, женатых не принимают — два. Евг-гений говорит, что и прическа та же, и вообще!.. Я прямо чуть с ума не сошла.

 — Ну, у тебя всегда головка слабенькая была... Не обижайся, я же любя. В этом есть особая прелесть. Поверь... Ты знаешь, что до Тернера в Лондоне не было туманов?

 — Как?

 — Роль художника. Туманы-то были, конечно, но он первый их увидел. А потом уж все стали говорить... Мы этой фотографией «заочницы» создали что? Спрос. А предложение не замедлило...

 — Илья! У тебя тоже с головой: перемешал искусство с экономикой! Не зазнавайся.

Научный трактат

 Она приехала к Скворушке, а он в это время собирался к ней — приглашать на окрошку. (Откуда она всплыла тогда? Из всяких детских сравнений что ли? «Любишь землянику с молоком?» — «Да, а ты?» — «И я. А яблоки? А окрошку?»)

Сообщил он об этом гордо:

 — У нас окрошка! Хочешь?

Поняла: что-то нужно сказать. Залепетала, теребя Чюрлениса:

 — С ума сойти! Как же удалось? Кстати, это тебе подарок!

 Она уже знала про его болезненное отношение к очередям, кроме того, конечно, и про отсутствие холодильника в их общежитии. Значит, все пришлось достать в один день: лук, мясо, картошку, квас, сметану, яйца, свежие огурцы и даже — редис!

 Алла ела и мечтала. Каждая ложка казалась ей объяснением. А вся тарелка? Целой симфонией. Или даже поэмой. Хотя, возможно, это все-таки был научный трактат о любви.

Кажется, тот вечер можно назвать самым спокойным за все время их романа.

День рождения

В конце сессии Алле предстоял госэкзамен по Иностранному. Язык есть язык, пусть даже не китайский, а только лишь английский, — нужно заниматься. Напряжение от подготовки наложилось на отношения со Скворушкой, все слилось, переплелось и воспринималось ею как напряжение любви. Иногда казалось, что она умрет, если не увидит его сейчас же, в эту минуту. Одновременно Скворушка поверил, что Алла оторвалась от Коллектива и одна, по своей воле летит навстречу его мутному миру, самостоятельно принимая серьезные решения и взрослея на глазах. Начался бурный период открытой взаимности: бесконечные встречи, подарки, чтение книг и мыслей. Если Скворушка рассказывал ей свой сон на другую ночь, точнее, в тот отрывок, огрызок ночи, когда она возвращалась со свидания и ложилась, обязательно видела во сне продолжение того, о чем рассказывал он. Просыпалась удивленная, хватала том Эйнштейна, подаренный Скворушкой же, и гадала по нему, как гадают по Библии или Корану. Выпадало что-то непонятное, страшное, она опять рано ехала к нему в общежитие, чтобы рассеять страх и получить объяснение. Алла полюбила даже пионы, хотя раньше никогда не ценила эти цветы за их вечно расхристанный вид, но теперь она узнала, что «пион» для физика означает частицу пи-мезон, и это в корне меняло ее отношение... В общем, оба они с такой скоростью и силой сжигали все, что им было отпущено, словно предчувствовали неизбежность разрыва, вечной разлуки, хотя всего-то и предстояло им разлучиться на два месяца каникул.

 В свой день рождения Алла проснулась поздно. Девчонки уже успели съездить за цветами и занимались каждая своим любимым делом: Лида Микова чинила утюг (она и это освоила!), Лизанька жарила на электроплитке сырники, а Ланка поглощала их, сидя на подоконнике и всей своей горестной женской позой демонстрируя неулаженность личной жизни.

 — Алка! Ты проснулась? Твой Ильюшенция с какой-то прошел, не женой... Ну, он по делам. А вот Евг-гений — под руку с... видимо, актрисулькой из СТЭМа, — сообщала грустно Ланка, совсем не желая огорчать Аллу, а просто констатируя чужое счастье, которое ранило ее. — А что в ней хорошего? Чем я хуже?! Чем?.. — откровенно обижалась она на нелепую судьбу и беспомощно смотрела на Лиду, знающую причины и следствия, скрытые от Ланкиных глаз.

 — Значит, хуже, — со свойственной ей прямотой отвечала Лида, не зная, куда девать некоторые «лишние» шурупы от утюга.

 — Меньше сырников есть надо, — додумывала Ланка вслух, хотя прекрасно знала, что ее дворянская дебелость — не преграда, в этом свой шарм, и вообще полнота гармонирует с ее круглыми очками в тончайшей золотой оправе. Кроме того, у нее были часы с шестью бриллиантами вокруг циферблата, не было только поклонников.

Лида закончила с утюгом, проверила его, но оставшиеся «лишние» шурупы волновали ее, пошла к кому-то консультироваться. Вернулась с телеграммой в руках:

 — От Скворушки! Вставай!

 — Лидочка Миковочка! Дай мне сюда, а?!

 — Вставай и одевайся! Такие телеграммы приходят раз в жизни.

 — Пожалуйста, дай!

 — Ни за что!!!

Алла вскочила, чтобы схватить драгоценную телеграмму, Лида прыг — и на кровать, началось столпотворение, прыжки и смех, так куролесили минуты три; Лида не сдавала позиций, тогда розовая Аллина ночная рубашка полетела в нее. Именинница натянула халат и взяла в руки казенный серый листок телеграммы. Там было напечатано: Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люболю. Жду».

 — Даже «люболю»! — вздохнула Ланка, заглядывая через плечо Аллы в текст.

 — Ну и что! Надоело телеграфистке двадцать два раза печатать, — объяснила Лида Микова.

 — Если б ты сидела на ее месте, уж ты бы вообще слезами промочила всю телеграмму!

Ланка обиделась, залилась слезами и упала на кровать, лицом в подушку. Алле стало стыдно за всю эту показуху, она кинулась целовать и успокаивать подругу:

 — Ланка, брось! Ты же у нас внучка графини-бабушки, ты не можешь остаться одна! Хочешь, я тебя познакомлю с его другом каким-нибудь, хочешь?

 — Хочу, — мгновенно успокоившись, ликующе крикнула Ланка. Она была импульсивна, и Алла не понимала, как можно не любить ее.

 Лида вдруг сказала:

 — А вообще, быстро ты его испортила, своего Скворушку! Прямо как филолог какой шпарит: двадцать два раза, и все тут. Такое надо придумать!..

 — Да ну вас. Сегодня не буду учить. Поеду сейчас к нему.

 — Вот что! Возьми! — Ланка протянула свою новую кофточку. — Все-таки день рождения.

 Кофточка — ажурная, открытая — неузнаваемо изменила Аллу, смягчила, оплавила острые утлы плеч, вызывающе напряглась на груди, и Алла недоуменно поежилась перед зеркалом — неужели это я? Связать, что ли, себе такую же? (Себе-то никогда не успевала.)

 Она благодарно улыбнулась Ланке и ушла, а та не смогла без вздоха вынести чудесной метаморфозы Аллиной внешности...

Неизбежность Шагала

 Однажды не расставались целую ночь. Скворушка собрался съездить ненадолго домой, поезд уходил рано утром, а университет в ста шагах от вокзала — решили в аудитории просидеть вдвоем. Все-таки какая-никакая, а новая разлука впереди.

 Алла принесла от Ильи альбомы по живописи. Студенты в соседних аудиториях что-то зубрили, а они — закрывшись на ножку стула — путешествовали по музеям, то есть Алла, наслаждаясь, переходила из зала в зал (от альбома к альбому) и тянула за руку Скворушку. Он упирался и морщился при этом точь-в-точь, как она когда-то — от его восхищения Зотовым. Но в конце концов он покорно пошел следом, только, когда кончался альбом, с надеждой говорил:

 — Может, хватит? Давай просто посидим!

 — Просто так? Значит, я зря эту тяжесть тащила?! Думала: на всю ночь хватит альбомов...

 — На всю ночь! — ужасался Скворушка, пытаясь отвлечь ее поцелуями.

 Но Алла из чувства противоречия все не унималась:

 — Еще хоть Шагала посмотрим, ладно?

 Открыли Шагала. И чем-то его картины уязвили замкнутую Скворушкину душу. Чем же? Чем? Презрением к законам физики? Ведь у Шагала люди преимущественно летают, а столбы шагают, как люди, предметы прозрачны и проникают друг в друга, размеры вещей перепутались; зеркала отражают совсем не тот мир, который их окружает... Вдруг он сказал:

 — Шагал, случайно, ядерной физикой не увлекался?

 — Ты серьезно?

 В ответ он долго говорил что-то об элементарных частицах: в микромире они тоже ведут себя странно с точки зрения обыденного сознания: электроны носятся с орбиты на орбиту, могут набиться в двух местах одновременно...

 — Электрон может быть величиной с медведя.

 — Как это?

 — Размазан в пространстве. Она уточнила:

 — Сам образ придумал?

— Нет, у нас так говорится, а что?

Скворушка неохотно вернулся в макромир, досмотрел альбом до конца, даже перевел на ходу несколько отрывков текста (английский он знал лучше, чем Алла).

 — Шагал тосковал по нежности... один призыв: мир, будь понежнее с людьми, о доброте как о пощаде молят его старики-раввины с глазами пятилетних детей, трагическими из-за беспомощности и ласковыми... такие же глаза у наездницы, чья персиковая кожа кажется такой незащищенной... «Розовые любовники»...

Она раньше не замечала, не ценила этих «любовников» и сейчас лишь посмотрела внимательнее: очень юные, с наивной верой в вечное счастье, «счастье до гроба», как раньше говорили. Чтобы не сглазить то, что загадала, она перевела разговор на плавность шагаловской линии, на фактуру — каждый сантиметр его живописи, как драгоценный камень, светится...

Розовые любовники

 Шагаловские любовники обнялись, и кажется им, что можно так стоять вечно.

А она устала — то ли плавные линии заворожи­ли, то ли просто переоценила свои силы. Не заме­тила, как задремала, еще продолжая невнятно го­ворить:

 — Тосковал по нежности, по России, вечно...

Скворушка не сразу понял это, испугался даже:

 — Что с тобой?

 — Со мной? Кажется... засыпаю, извини.

Тогда он быстро и бесшумно соорудил из трех стульев нечто вроде диванчика, постелил свой плащ, в изголовье положил ее портфель, и она прилегла, зачем-то клятвенно заверяя его, что только полчасика подремлет. Успела увидеть еще, как медленно спускается к ней белое облако — Скворушка накрывал ее белым халатом, кем-то забытым в аудитории. Потом он выключил свет, и она увидела сон.

 Все происходило то ли в микро-, то ли в шагаловском мире. Контуры людей летали на облаках из электронов, легко пересекая друг друга, при этом сливаясь на секунду и тотчас отправляясь в разные стороны. Она тоже захотела возлечь на электронное облачко, чтобы полететь, но тело не слушалось, расползалось в разные стороны. Конечно, на самом деле расползались под нею стулья она проснулась, почти вися в воздухе, чудом не упав. Скворушка крепко спал рядом, тоже на стульях, прочно сцементировав их своим телом. Голова его была совсем рядом с ее глазами, мирно покоилась прямо на альбомах.

 Она была накрыта белым халатом, Скворушка — своим светлым плащом; в аудитории — неподвижность и безвольный предутренний свет. Странное и неповторимое пробуждение!

 — Они прожили долго и умерли в один день, — невольно вырвалось у нее.

Он проснулся и иронически спросил:

 — Поспала полчасика?

 — Не двигайся! Если суперы помнутся, мне от Ильи нагорит!

Алла медленно, неловко и с гримасой боли начала подниматься с пространства между стульями, опять нелепо ощущая себя старухой. Осторожно,стараясь не касаться Скворушки, она достала альбом из-под его головы. Утро было серое, разъединяющее.

 — Тебе пора! Корпус, наверное, закрыт, прыгать придется, — открывая окно, бормотала она, чувствуя себя не в своей тарелке.

 Прохладный и дрожащий воздух принял легкое Скворушкино тело, и сирень всколыхнулась, обдав обоих резким, древне-одурманивающим запахом. Мучительное чувство подобного воспоминания кольнуло Аллу, хотя она отлично знала, что такого смутного утра не существовало ранее никогда. Скворушка помахал ей и побежал. А она мысленно ткнулась сразу в несколько любимых романов, чтобы понять, который из них мешает ей пережить свою любовь как уникальное явление, ей одной принадлежащее. Вся мировая литература разъедала ее изнутри в это мгновение.

«Не выспалась просто», — подумала она и хозяйственно добавила, глядя на сирень:

 — Хорошо, что первый этаж.

Ненаблюдательна

 Скворушка уехал домой, и Алла могла эти несколько дней посвятить редакции, про которую было запамятовала. И оказалось, что именно сейчас она нужна там, чтобы спасать Евг-гения, которому грозило исключение из университета. «Проваливать экзамены — это мое хобби», — любил говорить Евг-гений, но вот он провалил сразу два, причем один — самому декану, который все мог стерпеть, но это...

 — Почему клуб или СТЭМ тебя не спасают? — спросила Алла.

 — Потому, что вас ректор любит больше, — флегматично отвечал он, листая желтую, изъеденную временем книжку.

 Алла заглянула в нее и прочла — «Все о массаже. Соч. Дьюрраля (друга и сотрудника Ал. Дюма). 1892 год».

Евг-гений открыл на второй странице и прочел вслух аннотацию: Массаж творит чудеса: излечивает от всех болезней...

 — И дарует бессмертие? — спросила она.

 — Ты шутишь, а тут вот есть прямо для меня: «Как из тупицы сделать отличника». И написано, что жена, овладевшая приемами массажа, сделает своего мужа... прекрасным семьянином. Да.

 — Не кокетничай! Какой ты у нас тупица, это же смешно. Всё заочница твоя... Меньше бы спорил. От кого я слышала, что был спор? От тебя?

 — При чем тут заочница? Ты очень ненаблюдательна... стала. Заочница совершенно ни при чем. Я уже два дня как ее позабыл, — бесстрастным голосом сказал Евг-гений. Потом он несколько раз глубоко и нервно затянулся сигаретой, дым раздуло клочками, как пух одуванчика. Они сидела на скамье, ждали Илью.

 Он подошел к ним — зеленоглазый, интеллигентно хромающий, с тростью.

 — Мистер Мефистока... Мистификатор! — начала она.— Твоя заочница довела уже одного.

 — Ну я же сказал! Прекрати, Бога ради! — прервал ее Евг-гений, хотя и понимал, что слова ее — лишь введение в просьбу о помощи.

И редактор обрадовался как возможности помочь Евг-гению, так и тому, что у того закончился роман с заочницей.

 — Теперь я смело могу сам с нею познакомиться! До Евг-гения опасно, всегда есть страх, что он придет и все испортит.

 — Ну какое твое здоровье! — упрекала она Илью. — Хоть бы скорее вы ребенка завели, что ли..

 — И пошутить с тобой нельзя! В конце концов, я ее породил, я и... покорю! И он увлек их за собою в главный корпус, воинственно выставив вперед свою трость.

Через час Евг-гений снова стал полноправным университетцем.

 — А не отметить ли нам? — предложил он, когда они шли в редакцию (Илья остался в ректорате по делам). — А? Вдвоем?

 — Хорошо бы, но совершенно некогда, — отвечала Алла, прикрывшись зонтиком недогадливости.

Принципиальный

 Скворушка тоже провалил экзамен — кандидатский по философии!

 — Но ты-то почему? — недоумевала она, наслышанная от Дубровского про то, как долго Скворушка писал реферат для экзамена.

— Вышел принципиальный спор...

— Спор?! О чем?

 — Смешно. О смысле существования гомо сапиенса. Орловский утверждает, что наука — средство, понимаешь? Ну а цель — труд на благо общества. Я его спрашиваю: какова цель жизни общества тогда?

 — А он тебе про то, что надо повышать упорядоченность природы?

 — Да. Это общеизвестно, но не общеинтересно! До тех пор, пока наука не найдет удовлетворительный смысл жизни, она и будет целью. Так?

— Что — из-за этого двойка?

 — Он... Вообще в комиссии не терпят возражений. Я с Орловским еще на семинарах сталкивался. У него в концепции столько железобетона — пора на свалку...

Алла почувствовала свою неполноценность прямо:

 — Всё наука, наука! А искусство, бедное, куда? Оно и совесть будит, и радость, опять же, приносит.

 — И наука тоже приносит. Но при чем тут искусство!!! Технический ум на порядок выше.

Алла прямо обалдела: на порядок! Где, кто измерил?

Просто разочарованье, даже не обидно.

 — Технологический ум и машине доступен, а стихи — никогда! Искусство — передний край культуры. Все научные идеи сначала появились в искусстве.

 — На уровне интуиции — да, — неохотно согласился Скворушка.

А он — хладнокровно

 Начался суматошный период ссор и примирений. Прямо кинематограф первых лет XX века: резкие повороты, взмахи плащом на прощание, ее слезы на маленькой твердой общежитской подушке, которую утром необходимо для конспирации перевернуть...

 Сначала она среди какого-то лирического молчания сказала, что жаждет наступления каникул (мол, сейчас уже всё переговорили и скучно, а за лето опять накопятся темы). И он убегал, так нервно надевая плащ, что сыпалась какая-то драгоценная аспирантская мелочь. То еще что-нибудь, из ревности, разной степени бурности... И, наконец, долго, настойчиво ссорились в первый день каникул. Ощущение Окончательности такое, что она словно осиротела. И нет надежды что-то исправить в ближайшее время — дома ждут, нужно ехать! Значит, никаким заколдованным свитером никого не привяжешь...

 — Из-за чего вы? — спросила Лида Микова, когда узнала.

 — Он стал какой-то не такой. Да я услышала, что физичка одна... сохнет по нему. Из их общежи­тия.

Лида покачала головой:

 — Бедная девочка!

 — Кто именно?

 — Физичка, конечно. Мне искренне жаль ее. Жила себе мирно, еще надеялась, а тут разом все рухнуло.

Алла с надеждой спросила:

 — Почему рухнуло? Пока рухнуло у нас.

 — Ну и что? Все равно после тебя он на физичке не женится. Да еще, поди, у вас все обойдется.

 — Едва ли... Вообще-то я сама его выгнала. Объяснил свою мрачность тем, что пять дней не ел. Денег не было, а кроме того, прочитал индийскую философию и решил по пути провести эксперимент — как это, не есть.

 Лида была в восторге:

 — Какой молодец! Пять дней!

 — Да, конечно. Я, значит, ради него сессию заваливаю, последний экзамен кое-как сдаю, а он хладнокровно ставит над собой эксперименты. Ученый какой...

 Лида махнула своей мощной ручищей:

 — Дура.

 — Ну и что теперь делать?

Лида передернула лицом, в долю секунды высмеяв ее горестное выражение:

 — Что делать? Кто виноват? Ты эти вечные вопросы брось, к русской интеллигенции не примазывайся. Если ты есть вздорная баба, то имей мужество в этом признаться. Иди и помирись.

 Но ей казалось: безнадежно. Он уже забыл ее. Лида здраво объясняла, что так не бывает, чтобы вчера любил, а сегодня забыл. Это процесс постепенный. Хоть немножечко-то осталось. Ты только приди — все и наладится.

 И она пошла, хотя в голове чей-то ехидный голос напоминал: «К пятому курсу они все...»

Трамвай № 2

 Скворушки в комнате не было, зато Дубровский... встретил очень надменно:

 — Сама!.. Не пора ли выяснить нам кое-что? Она так сильно настроилась на унижение при­мирения, что даже обрадовалась отсрочке:

 — Да, конечно, обязательно. Ты...

 — Стоп! Замри так! Сниму на фоне Эйнштейна, ты сейчас такая испуганная, такая трепетная. Еще трепетнее! Это то, что мне надо! Готово!

Эйнштейн, напечатанный крестиками с помощью электронно-счетной машины, то расплывался, то концентрировался в ее глазах, материализуясь чуть ли не в свидетеля разговора.

 — Я тут написал тебе, но раз ты пришла... В общем!.. Или ты выходишь за меня замуж, или я буду искать другую невесту в вашей группе! Но имей в виду — только там! Предупреждаю: с Коллективом тебе поссорить меня не удастся!..

 — Вот счастливчик!

 — Что?

 — Да нет, я так, про себя... Конечно, не поссорю, за кого ты меня принимаешь, — а в голове мысль: если Скворушка придет во время такого разговора — пиши пропало. И она буквально вытащила Дубровского из комнаты: — Проводи меня, по дороге всё... Надо обсудить. И чтобы меньше времени изнывать в неловкости, увлекла его к трамвайной остановке (ехать-то десять минут). Мелькнуло: предложение-то он сделал всей группе сразу. «Вот забавно. Фае-Мае рассказать».

 Между тем у Дубровского был такой отчаянный вид, что в трамвае на них глазели. Алла потянула его на свободные места, и они сели, чтобы сделаться менее заметными. Дубровский что-то лихорадочно ей напоминал — что была взаимность. Потом унижал:. мол, сама она не бог весть какая, но его привлекал дух Коллектива в ней постольку, поскольку...

 А она молчала, чем только снова осложнила себе жизнь.

Эти разговоры о поэзии

 На следующий день Алла пошла снова туда, в общежитие, и опять Скворушки не оказалось дома. Не было и Дубровского... В комнате почему-то сидел и ждал Скворушку его друг, известный в Коллективе под очень длинным прозвищем «Муж, обликом похожий на великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова». Звали его Толик. Он мелькал тогда, во времена эпопеи Фаи-Маи, где-то третьим планом, даже наплывом.

 Толик кормил ее чем Бог послал, а она с интервалом в полчаса говорила одну и ту же безумную фразу:

 — У вас были прекрасные лермонтовские глаза. Были — потому что чувствовала: всё в прошлом. Счастье, юность, знакомые и друзья Скворушки....

 — Не люблю Лермонтова. Не понимаю, — признался Толик.

 — А я — всё подражала...

 Приятно отвлечься просветительской ролью. Стала читать, объяснять, по пути и сама поняла что-то про себя, свое детство в большой, но не дружной семье, где все были сами по себе, поэтому она рано принялась говорить с бумагой...

 — Так ему одиноко на земле, что на небе веселее кажется: там звезда с звездою говорит. Сколько поэтов, наверное, ночами не спали — от зависти к одной этой строчке.

 Толик недоверчиво крякнул. Она продолжала — в основном для себя:

 — Вот что, по мне, страшней всего: и скучно, и грустно.... и жизнь — пустая и глупая шутка. Ладно бы страдание: и то дело! Но думать, что жизнь всего лишь шутка, — бр-р... А если чья-то?

Трудная пора

 Не шутка ли злая в самом деле: так Скворушку и не дождалась. Уехала домой, в свой родной поселок, не помирившись, не поговорив. Потом вдруг приехал Толик, привез в подарок толстый альбом Сезанна (где он его достал!) и сразу сделал предложение, чем очень понравился Аллиным родителям. Они уговорили его с недельку погостить. Сама же она в первую очередь спросила:

 — Где ты взял адрес?

 — У Скворца, конечно!

 — Разве он знает?!

Толик воодушевленно кивнул:

 — Ну да, я в тот же вечер сказал, что хочу на тебе жениться.

 В тот же вечер? Значит, Толик не подозревал, насколько он некстати. Ну так пусть Скворушке будет хуже!..

 И сама запуталась: кому лучше, а кому хуже от того, что она целыми днями не расстается с Толиком.

Все читала, читала ему наизусть, на беду слишком много. Но стоило осенью, по возвращении в город, увидеть Скворушку (из окна автобуса всего лишь), как остро поняла: больше никто не нужен. Сердце так и прыгнуло навстречу этому нервному замкнутому лицу, но автобус свернул, и осталось впечатление оборванности, физической неполноты тела.

 Ее отказ Толику уже не мог ничего изменить. То ли Скворушка не настолько любил ее, чтобы ссориться с другом, то ли просто решил остаться верным более постоянной даме сердца — теоретической физике. Она явно честнее капризного мира героев и антигероев.

 Этим закончилась для нее пора одновременных поклонников.

В роли мышки

 Она сжалась в комочек и так — мышкой — прожила половину пятого курса, до преддипломного отпуска. Фая-Мая тоже вроде горевали:

 — Улетел наш Скворушка, упустили. Эх!..

 Однажды встретились все-таки — на аллее, возле того самого чугунного памятника. Едва завидев ее, Скворушка втянул голову в плечи, нахохлился, еле заметно кивнул и упорхнул, запечатавшись в свою куртку с капюшоном. А она после этого напросилась в экспедицию на Север — записывать народные говоры — и основательно там задержалась под предлогом работы над дипломом.

 «Прибыла на землю в воскресенье. Самочувствие хорошее. Ждем. Юлия Ильинична». Эту телеграмму о рождении Юльки, дочери редактора, она получила уже весной. Была договоренность, что она приедет помогать нянчиться. Конечно, сразу же прилетела.

 И узнала, что весна все бурно изменила в жизни знакомых: Толик обручился с Лизанькой, а Дубровский — с отличницей и даже именной стипендиаткой Асей Кацнельсон. У всей четверки вид был весьма счастливый, и глупо тут пристраиваться пятой.

Тогда она ринулась с размаху в воспитание маленькой Юльки. Не выходила из квартиры Ильи, забросила диплом; девчонки звонили и ругались, но она и Юлькины родители крутились вокруг новорожденного солнышка, образуя собственную галактику. Стало казаться, что все забылось и образовалась уже некоторая пустота, которую можно рискнуть заполнить кем-нибудь. У Ильи в доме толклось великое множество друзей, гостей, и она внимательно присматривалась.

 Перед первым мая позвонил Дубровский и пригласил на празднование к ним, в общежитие.

 — Не знаю, смогу ли. Я уже обещала Илье, что отпущу их с женой в гости...

 — Ну приходи-и... Хоть на часок!

 — Разве что к концу.

 — Лучше бы к началу. Кстати, будет Скворцов.

В непонятной роли

 Она услышала свой собственный голос: «Знаешь что: ты должен поцеловать меня за свитер три раза!» Сразу так и всплыло: ее страдания, страх до замирания сердца.

 Надела самое затрапезное платье, захватила демонстративно вязанье — колготки для Юльки — и пошла. Опять это знакомое стрекотанье в груди. Полагала, что их будет шестеро: Дубровский и Толик с невестами да она со Скворушкой. Постучала, пошла и сразу почувствовала неладное.

 — А где он? — спросила беспомощно.

— Ушел с Ланкой в магазин, сейчас они, быстро, — ответил Дубровский, накрывая на стол и угощая ее с ложки салатом, им самолично приготовленным (это он умел).

 — С Ланкой? — только и оставалось, что переспросить, а потом ринуться в комплименты салату.

 Светлана, Ланка, она же «грудь плюс ноги», она же «античная богиня» (ох, и резвы были на прозвища). Ее-то зачем позвали? «Неужто из-за... из-за нашего внешнего сходства? Если не глядеть на Ланкину пухлость, сходство есть...»

 И вот они вернулись, оба уже взбудораженные той радостью — взаимной радостью знакомства, которую легко было отгадать в них.

 Аллу больно передернуло. Значит, покушение на Скворушку! И Ланка — из одной комнаты, из родной группы? Как быть? Уйти. Найти приличный предлог — чулок разве порвать? Да ну, еще унижаться до того, чтобы смеялись... Как хорошо, что захватила с собой вязанье — руки заняты. Она надела на свою шею «хомутик» из желтых ниток (не успела смотать, а сейчас уж не до того, ибо мотать нужно вдвоем, а в этой компании ни с кем не хотела объединиться даже для такого невинного дела). Принялась вязать.

 — Покажи, что это? Новая мода? — тянул за хомутик Толик.

 — Да нитки. Не видно разве?

 — Любая веревка на тебе смотрится, как ожере­лье, — выкрутился он.

 Зачем пригласили-то? Праздновали бы вшестером — полная гармония. Так нет, диалектика им нужна... Никогда в жизни не была в такой неловкой ситуации: сидят трое ее бывших поклонников с другими девушками, а она — с вязаньем... И никакого предлога сбежать!

 — Мне нужно позвонить, я сейчас!

Догадалась все-таки! А вернувшись, сказала самым задушевным тоном:

 — Други игрищ и забав! (Так уж замысловато тогда выражались.) Мне с вами ох, хорошо, но пора! Рада бы остаться, но никак!

 Гул веселых голосов:

 — Глупости! Не пустим.

 — Толик, держи ее!

 — Братцы, ребенок плачет. Вы что — будете строить свое счастье на слезах одного ребенка? — взывала она.

 — К черту достоевщину! Пусть идет, — «великодушно» отпустила Ланка.

 Откуда взялись силы послать ей в ответ вежливую улыбку?!

 Прощальные поцелуи (и это тоже было принято). Скворушка вдруг сорвался ее проводить. Алла же в его порыве углядела еще один, утонченнейший момент для унижения. Отказалась категорически. Но он твердо взял ее за руку и вывел. Вслед ему кричали:

 — Скорее возвращайся! Ждем.

Кто наказан?

 На свежем воздухе она пришла в себя: присутствие Скворушки успокаивало. Радости не было — только покой. Странно все это показалось: столько времени мечтала о встрече, а счастья нет. Даже вздохнула облегченно, поверила, что не осталось ничего, просто... когда-то было, ну и что... Но Ланку следовало наказать! И решила не отпускать Скворушку как можно дольше.

— Вот в этом доме жил Евг-гений, когда учился первом курсе. Хозяин квартиры уехал в загранкомандировку, оставив на хранение роскошную коллекцию коньяков. Это только на первый взгляд легче кошки — мол, хлопот не требует. Но соблазн-то! К Евг-гению приходили стэмовцы, репетировали, разгорались и требовали угощения фирменными коньяками, разбавляя оставшееся в бутылках индийским чаем... И вот однажды Евг-гений почувствовал, что сам уже не отличает один коньяк от другого. Понял: пора съезжать...

 Какая тупица. На грани дебильности! Говорила какой-то вздор. Скворушка явно тяготился. Привела к Илье, поила на кухне чаем, заболтала до часу ночи. А стоило действовать не только во вред Ланке, но и одновременно с пользой себе! Не ходить к Илье, не рассказывать про коньяки, а гулять и расспрашивать о диссертации, о Зотове, об экзамене по философии. Или снова попросить: «Знаешь что, ты должен... за все мои муки...»

 Нет, не додумалась...

Подари человека!

 Другую ошибку совершила на следующий день. Всей группой сидели в библиотеке и готовились к госэкзамену — последнему за эти пять лет. Ася Кацнельсон подошла и спросила:

 — Ну как Скворушка?

 — По-старому.

 — По-старому «да» или по-старому «нет»?

 — Ох, тяжело с вами. Ну «нет». Нет!

 Мельком заметила, что Фая-Мая и Ланка о чем-то шептались в коридоре, интриговали, суетились. И вдруг вызвали ее:

 — Слушай, у нас к тебе важный вопрос. Э-э... — Ланка отошла. — Дело чести Коллектива — заполучить Скворушку. Ты подари его Ланке, а? Тебе-то он ведь уже не сделает предложения? Подари!

 И так легко взмахивали руками: сделай одолжение, широкий жест, подари — и всё тут. А каково ей будет видеть Ланку рядом со Скворушкой — это не в счет.

 — Нет! Нет! Вы что — серьезно?! — Алла не могла поверить в то, что Коллектив так жестоко отрывает у нее Скворушку! За что? Чем провинилась? Всегда всё для Коллектива, мысли только о нем! И вот... Как напирают, нажимают:

 — Аллонька-золонько! Ты полагаешь ведь, что он когда-нибудь все равно женится?

 — Полагаю. Ну и что?

 — А то, что будет журавль в небе. Тут же все-таки в лоне Коллектива, при Ланке. Подумай сама: женихов на свете мало, а мы упускаем такого выгодного, без пяти минут кандидата наук. Подари человека!

 — Как вы можете?!

 — Вот эгоистка. Могла бы и пожертвовать собою — для Коллектива. Столько мы за ним охотились — не выпускать же сейчас! Сама виновата — не смогла удержать...

 Алла потеряла нить своих рассуждений. С одной стороны— да, не удержала, эта требовательность, вздорный характер, еще навалились поклонники, враз как-то. Но почему родной Коллектив не поддержит ее в этом положении? Жертвуй собой ради него, и всё — мафия филологическая! Для Фаи-Маи так когда-то старалась, чуть не из-под, венца Солнышко увести мечтала. Вот оно как повернулось!

 — Ну так как? Что? — подскочила Ланка, и Алла не могла понять: она — затейница или Фая-Мая ее на само празднование вчера подтолкнули, вдохновили?

 — Вот что, — наступая на всю компанию, проговорила Алла. — Скворушку не трогайте! Пусть женится — на ком хочет.

А сама не верила, что они послушаются.

 Но все устроилось. Люди интеллигентные — без ее согласия не стали действовать. Поворчали, поострили да и отстали.

 А будь он женат на Ланке — она могла бы «хоть редко, хоть в неделю раз в деревне нашей видеть...» Ах, как поэты убийственно точны — неделя, а не месяц. В неделю раз было бы достаточно... Только видеть.

Но подарить Скворушку... Нет!

[1] [2]