Нина Горланова
Филологический амур

[1] [2]

Преподаватели на выданье

 В эту пору в Коллективе создали комитет по борьбе со стародевичеством. Нигде больше не было такого количества старых дев, как среди преподавателей филфака, — это представлялось несправедливым. Решили некоторых успеть заковать в цепи Гименея. Свои силы казались огромными, кто-то даже заявил:

 — Всех выдадим! Всех.

 Составили список кандидатур, план работы, которой оказалось немало.

 Мало было женихов. Пока в наличии вообще только два: братья Аси Кацнельсон. Но в самом начале компании один из них взял и женился на продавщице. Второго срочно обработали, приговорили и познакомили. Опять осечка. Невесту послали в аспирантуру в Москву. Тогда принялись за Наденьку, собственную классную маму. Мамой, правда, назвать ее было невозможно, разве что сестрой, да и то не всегда старшей. Маленькая, легкая, с воздушной прической, как ни старалась утяжелить себя серебряными серьгами и кольцами, все равно ничего не выходило. Серьги тянули вниз уши, а кольца — пальцы, но сама Наденька Петровна так и порхала где-то на пять сантиметров выше земли. Она защитила кандидатскую по русской литературе и как-то быстро растворилась в ней, поэтому существовала и в то же время как бы не существовала.

 — Маечка, голубчик, у вас ячмень на глазу. Прикладывайте теплое вино! По крайней мере, это средство советовала Ольга Обломову, — как бы шутя напоминала она, но все знали, что на иной, современный совет она и не способна.

 Половина словарного запаса Наденьки Петровны — из девятнадцатого века, другая половина — сугубо научная, из века двадцатого.

 — Ланка сдала Даниной?

 — Наденька Петровна, у нас половина не сдала, при чем тут Ланка, это сама Александра Ивановна, сама она...

 — Типический герой в типических обстоятельствах — обстоятельства сильнее героя, Ионыч в городе С., критический реализм,— начинала бушевать классная дама, не выходя за пределы учебника по теории литературы.

 Она входила во все заботы групповых и вне-групповых романов, но поскольку ее советы были где-то на уровне опытности Татьяны Лариной (то есть сразу в прорубь с любовным письмом в руках), то прибегали к помощи классной исключительно редко.

 Правда, когда Скворушка обнаглел и вздумал отрицать филологию как науку, пришлось обратился именно к ней:

 — Наденька Петровна! Как мне доказать ему нашу пользу?

 — А он что — отрицает?

 — Полностью.

 Наденька смутилась:

— Как же это? Разве... не очевидно? Да что он говорит-то?

— Что без наших заумных объяснений возьмет и поймет Хэмингуэя, например.

— Это хорошо, что так говорит. А вы спросите, как именно понял. Обязательно окажется — не так глубоко!

 И Алла спрашивала, и оказывалось, как пророчила Наденька Петровна, «не так глубоко», но со Скворушкой из-за этого получилась очередная ссора, потому что он считал: гений призван создавать произведения, понятные всем, шедевры (!).

Эх, Наденька Петровна, Наденька Петровна! Выдать ее замуж при таком словарном запасе не так-то просто, нужен минимум кандидат наук. В универе же холостых кандидатов не густо. Да еще почти все — типические герои в типических обстоятельствах (машинно-дачно-кооперативных). Исключительный герой, то бишь романтический, нашелся один: доцент Зотов. Прикинули разницу в возрасте: сорок и тридцать пять. Решили, что идеально. Главное — найти аналогичную парочку в русской классической литературе. Для Наденьки Петровны это лучший довод.

 — А я против! Гомо физик и гомо филолог! Тяжело им придется.

 Фая-Мая возмутились:

 — Почему? Страдала же ты по Скворцову? И мечтала выйти за него?! Не окажись дурой — давно бы уже ворковала с ним в уютном скворечнике!

 — Господи! Убедили, убедили! Только не стоит ворошить мое прошлое, когда речь идет о будущем. Вопрос в том, как познакомиться с Зотовым... Хотя, если статью о нем запустить... Я поговорю с редактором.

 — Предложение вполне. Вперед! Ура!!!

В роли парки

 Так браво началась эта история, но сразу же пошли неувязки. Редактор, друг, покровитель Илья в это время увольнялся и разводился с женой, чтобы жениться на своей заочнице и уехать с нею в ее родной город. Увы, он делал последний номер. Значит, нужно спешить, успеть не просто написать, но и познакомиться, подружиться с Зотовым, войти в доверие. А тут защиты дипломов, суета, банкеты, июньская жара доводит до галлюцинаций, пляж, как мираж, стоит перед глазами — зарыться бы в песок поглубже, чтобы забыться. А забыться сложно: жаль Юльку, жену Ильи, больше того, жаль себя, потерявшую такой дом, такую семью...

Но судьба Наденьки Петровны доверчиво лежала в папке под мышкой, Коллектив подталкивал («Если не мы, то уж никто!»), и она пошла на эту конференцию по гидродинамике, предварительно позвонив в деканат и на кафедры и накрутив атмосферу про многочисленные письма физиков-пятикурсников, которые пишут и просят именно Зотова — статью с фотографией, чтобы унести с собой, по распределению. Такие письма действительно приходили, к тому же рубрика открылась прекрасная: «Глазами многих». Атмосферу, кажется, удалось создать густую, потому что встретили сносно. До этого с физиками шла старинная глухая вражда: кто-то когда-то писал про университетских изобретателей и ненароком заменил «спи-пальное эхо» на «спинное ухо», и эти технари кровно обиделись, прозвали газету «Орган «Спинное ухо»», пересмешничали на смотрах самодеятельности, жестами переместив ухо гораздо ниже спины, редактор не хотел спускать, концерты эти ругал, так тянулось уже несколько лет, и конца этому не предвиделось.

 Конференция по гидродинамике торжественно взгромоздилась в амфитеатре аудитории, которую физики называли «поповской». Гидродинамики оказались все мужеского полу и ученого «физического» вида, так что она в своем женском естестве да еще одетая так, чтобы сразу бежать к Фае на банкет по случаю защиты, выглядела среди них нелепо, чужестранно и вообще неестественно. Забралась на самый верхний ряд и стала искать глазами Скворушку, не сразу и нашла, потому что он постригся и как-то глупо помолодел затылком. Послала ему записку с просьбой вспомнить знаменитые парадоксы Зотова, а сама стала продумывать тонкости плана — как познакомить его и Наденьку Петровну. Что-нибудь простое, естественное — пригласить на выпускной, посадить Зотова рядом с Наденькой, а потом пропеть куплеты, написанные к тридцатилетнему юбилею ее:

Под сводами задумчивой читалки

Она чуть свет над книгами сидит.

И у нее наманикюренные пальцы,

На ней очки и слишком гордый вид.

И на нее глядит сосед-геолог,

Задумчиво наморщив умный лоб:

— Ну как с собой возьмешь такую в горы?!

На полпути дороги упадет...

 Стоп! Не то. Откуда выскочил геолог? За Наденькой тогда ухаживал кто-то, нет, гидролог, кажется. Ага, то было время любви к альпинистам, и горы автоматически появлялись во всех групповых сочинениях. Ну а где горы — там геологи. Но Зотова геолог может смутить. Лучше про него выбросить...

Так отбрасывала детали, шлифуя общий план, и даже написала заголовок: «Сценарий похода Наденьки Петровны в замужество». А на полях рисовала автоматически то единственное, что всегда умела: плывущую девушку (одна половина лица под водой, тут и умения не нужно). Она стеснялась своих детских плохих рисунков, но сейчас, на гидрооснове, все всплыло... Между тем конференция набухала, пропитываясь все новыми и новыми идеями, предложениями и опровержениями. Доска зарастала формулами, другая доска разбилась вдребезги какой-то схемой. С каждым докладом слушатели становились более умными, более значительными, более усталыми, и лишь одна она си­дела сухая и не причастная ни к гидро-, ни к динамике. Вспомнила, что в многотиражке они с Ильей всегда помещали казусы из абитуриентских сочинений, и одно особенно долго жило: «Ионыч — пример моральной гидратации человека». А вот сейчас и сама она может написать какую-нибудь глупость. В иных фразах половину слов все-таки понимала, но от этого общий смысл не становился яснее. В иных же речах не понимала ни слова. Сначала испугалась за себя: чуть ведь не угодила в этот чужой мир (через загс), глубоко его понять не успеть, значит, Скворушку чувствовать лишь наполовину.

Мир физиков не хуже и не лучше, но другой, чужой, непонятный. Нельзя увидеть мир глазами другого человека — никогда! Но можно закончить физфак и увидеть мир глазами физиков. Однако Алла не хотела идти на физфак. Она когда-то хотела выйти замуж за физика — это да. И чуть-чуть не вышла!.. Тут обрадовалась — не произошло же! Всё к лучшему. И Алла уставилась на глупый помолодевший затылок прощальным взглядом. Скворушка в это время оглянулся — передать записку, и сердце ее, помимо воли, запрыгало по грудной клетке в поисках выхода — к нему навстречу. «Подумаешь, это инерция, закон физики, скоро все пройдет», — трезво рассудила она.

  В записке — один из зотовских афоризмов: «Человек предполагает, а наука располагает».

Человек предполагает...

 Статья получилась не ахти, но главное несчастье в том, что она вообще не пригодилась. Наденька Петровна неожиданно слегла на месяц в больницу, и выпускной без нее прошел уныло, с надрывом — все-таки классная дама значила в их общей жизни намного больше, чем казалось.

 И вот все разъехались. Пока — по родным местам, а потом — по местам распределения: в деревни, поселки, кто куда.

 А она — Алла? Ранее незаметная частица, плоть от плоти родного филфака, сумасбродная, но медоносная пчела в рое себе подобных? Отныне она превратилась в самостоятельную особу — Аллу Николаевну Роднину, и все это печалило, опустошало, царапало. Разлуку с Коллективом она перенесла, быть может, тяжелее других, потому что привыкла заботиться и угождать, волноваться и устраивать.

 Перед самым отъездом на последние в жизни каникулы ей предложили занять место редактора университетской газеты (вместо Ильи). Бегала к Наденьке Петровне в больницу, советовалась, колебалась, в итоге согласилась. И вот после лета вернулась в родные стены. А тут сразу страшная новость: погиб Зотов. Первая мысль — как же Скворушка, без руководителя? При чем тут руководитель, горе-то какое, как это случилось? Рассказывали про несчастный случай: поздно вечером, возвращаясь с банкета домой, упал в котлован и разбился. Видел-то очень плохо в темноте. Да и не в темноте тоже. Что-то захлестнуло Аллу, сломило все преграды, кинулась звонить Скворушке, чтобы повел на кладбище, показал могилу. Смутные вины чувствовала за собой: зачем статья, мучить его вопросами, двести строк восторга, словно все хорошее о нем уже сказано и жить больше не стоит. Одергивала — при чем тут статья, мало ли про кого писала в своей жизни, это ни при чем, а все равно — давило. Поехала за город, в полях еще можно было найти цветущие подсолнухи, нарвала вангоговский щемящий букет, словно он мог поднять человека из могилы, но все равно — хоть итого, хоть как-то по-человечески, страстно. Хотелось исповедаться, рассказать замысел свадьбы, всю эту мелочь суеты, но Скворушка выслушал молча, не обсуждал, не осуждал, и от этого стало еще более мерзко на душе; казалось, все сметено этой смертью — ее нелепая гордыня, заросли обид, осталась одна надежда, если б он сделал только шаг, одно слово... Мысленно заклинала его заговорить, но все напрасно, он безучастно сопровождал се к выходу... Кладбище, нарядное из-за осеннего обилия цветов, производило полное впечатление буйства жизни. Георгины, химически яркие, сочные, мясистые, как сваренные раки, торчали из банок тут и там, на первый миг зачаровывая, а после «отталкивая зрителя своими лепестками, похожими па паучьи лапки. Всюду встречались среди холмиков плоские куски земли, обязательно помеченные указателем «Место продано». Отношения со смертью здесь давно стали какими-то бытовыми, как в ресторане: кое-кто спешил занять места раньше и лучше. На одном таком «забронированном» куске земли уже была построена оградка, а внутри — скамеечка. Все недавно заботливо покрашено в небесно-синий цвет. Аллу особенно поразила скамеечка:

 — Смотри, — и сама первая взяла Скворушку под руку, — даже скамья...

 — Наверное, уже ходит и сидит,— ответил он. Не смеяться же, когда плакать хочется.

 И не плакать же на могиле Зотова, когда Скворушка настроен так желчно, а главное — совсем чужой! Алла положила подсолнухи, огляделась, чтобы запомнить место, и сказала как можно спокойнее:

 — Пойдем. Спасибо, что показал.

 — Подожди!.. Ты Чухина знаешь? С нашей кафедры.

 — Конечно. А что?

 — Предполагают, что это его рук дело. Конечно, ничего нельзя доказать, слухи, но когда Зотов не допустил к защите диссертацию чухинской жены, всё угрозы шли, угрозы...

  Алла не поверила:

 — Есть же другие средства борьбы! Как у филологов запросто: приписывают что-нибудь методологическое, и все.

 Скворушка поглядел на нее, как на марсианку (мягко говоря):

 — А у физиков есть такая вещь, как практический результат, выгода, экономия, польза производству. Тут хоть ангелов в формулы приплети, была бы прибыль.

 — У нас наука или Римская империя?!

 Но перешагнуть Зотова они не могли, а тут еще новое положение о диссертациях на горизонте. Они очень спешили. Мамаева знаешь, который хоздоговорами у Чухина ведает? Он же из бывших... Но все это предположения. Пойдем.

  — Нет, объясни! Мамаев на этом банкете был?

 Не был. Но знал, что Зотов там. И Зотов что-то знал. Одна аспирантка с ним одновременно собралась домой, а он ее серьезно спровадил вперед: «Со мной теперь ходить небезопасно». И утром его нашли в другом конце города, в котловане, избит сильно. Я сам туда ходил на следующую ночь. Надеялся увидеть кое-кого, но...

 — Ты нормальный? — А у самой мелькнула фраза Лиды Миковой: «Он такой надежный... держись за него». — Зачем?

 — Просто... Они могли кое-что искать. У Зотова не нашли некоторых вещей, с которыми он ушел с банкета, и, наоборот, некоторые вещи оказались не его — трубка хотя бы. Но что теперь — никого я не видел. При следствии нашли алкоголь в крови. И хотя на банкете снимали любительский кинофильм, из которого видно, что Зотов ушел вполне трезвым... еще там он говорил про Эйнштейна: мол, его даже неудобно физиком назвать, он физик постольку, поскольку — гений, он еще и математик, и всё... фильм этот спрятали, не показали, испугались. Такие друзья у Зотова оказались. Они, правда, написали в некрологе, что он — самый талантливый теоретик в городе. Это правда, но сейчас не эта нужна правда.

 Они шли уже за воротами кладбища. Скворушка закончил:

  — И все-таки ты никому! Это версия — не более...Если даже версия, она отрезвила Аллу раз и навсегда. Было спокойствие, продиктованное законами взрослой, открывшейся ей сразу с изнанки жизни. Но Алла сначала всем своим юным телом сопротивлялась этому спокойствию, суетилась, звала Скворушку в гости на чай. Он сухо отказался.

Невеста по-польски

История гибели Зотова для всех, и для Аллы в том числе, навсегда осталась неясной. Зато ясно для Аллы стало поведение Скворушки — к ней он никогда не вернется. Оставалось только одно — смириться.

 Встретила случайно печального редактора, который хромал чрезвычайно заметно. Оказалось, что заочница не вышла за него!

 — Но почему? Илья!

 — Зачем я ей нужен, хромой бес, да еще с алиментами. Как узнала, что есть у меня дочь, так и все, конец... Дурак же я! А Юльку теперь не вернуть! Пока еще квартиру не разменяли, я ее вижу, а потом... Ну а ты как? Все нормально?

 У нее все было нормально. Студиозусов себе и помощь нашла быстро, а вот фотографа... Однажды позвонила Дубровскому в «Вечёрку»:

 — Слушай, приходи завтра снять посвящение первокурсников, а? И себе возьмешь для газеты, и нам пару снимков.

 — Так, завтра... Завтра не могу, завтра я развожусь.

 — Как, уже?

 — Ты, видно, спишь и видишь мой развод! Я — про реактивы, а ты...

 Положила трубку. Вот еще: «спишь и видишь». Неужели заслужила?..

 И больше не звонила никому из старых знакомых, остерегалась всего такого заслуженного и незаслуженного.

 Лида Микова распределилась в свою деревню, но оттуда старшие классы — за малочисленностью — перевели в интернат, и Лида приехала и поступила в аспирантуру — ни много ни мало — по психологии.

Ходили с ней по выставкам и концертам, покупали много книг и мало косметики. Соседки-славистки, аспирантки третьего года обучения, звали себя и Аллу с Лидой не иначе, как «невестами по-польски» («невеста» — старая дева). И Алла не обижалась, зарывшись в проблемы своей многотиражки. Время проскакивало, материализуясь каждую неделю в номер газеты. И вдруг — двадцать пять лет. Дата круглая и квадратная. Круг друзей в квадрате их маленькой комнаты. Впрочем, круг-то тоже невелик собрался. Смешные воспоминания, смешные подарки. Но самый дорогой — самодельный альбом с фотографиями (которых у всех осталось немало — благодаря стараниям Дубровского). Альбом, посвященный ее метаниям между Евг-гением, Дубровским, Толиком и Скворушкой — много фотографий, но текста все равно больше.

 «Вопрос о ее мужчинах не принадлежит к числу окончательно выясненных в науке о Коллективе. Особенно спорным представляется нам, авторам небольшого исследования, порядок расположения материала. В решении этой проблемы четко наметились две противоположные тенденции. 1. Располагать материал, группируя его по росту «любовников» и прочим их статьям сугубо физического свойства. 2. Взять за критерий интеллектуальное начало, говоря популярнее: расположить всех в хронологическом порядке. В результате длительных дискуссий стороны пришли к компромиссному решению: публиковать материал не так и  не так...» И так далее, в стиле родной группы. Конечно, текст писала Фая. Мая с мужем после окончания университета уехала в Москву.

 — Бедный Евг-гений! Зачем вы его в цветочный горшок посадили? — спрашивала Алла, так как вид урезанного в виде кактуса гения ее рассмешил.

 — Ты разве не знаешь? Он теперь муж своей жены! Домашнее растение.

 — На ком он женат-то? — Алла так давно выпустила Евг-гения из виду, что ничего этого не знала.

  — На ком? Да на Кошке — помнишь альпинистку, на которой Солнышко не женился, она еще рвала и метала тогда. Вот на ней. Увезен ею в Курган, на телевидении, работает.

 — Вот тебе и гений.

 Дальше Алла увидела в альбоме целых три фотографии Скворушки: одна с отрезанным ухом (будто бы подражая Ван Гогу, чтобы ей понравиться), другая в виде птицы в небесах, наконец третья — он при получении Нобелевки. Тоска!

Мечтал я не о том

 Они встретились в книжном магазине, и Алла заняла у Скворушки деньги на какой-то редкий альбом по живописи. Поколебалась сначала — неудобно еще и в такой роли, но альбом в самом деле редкий. Потом себя успокоила тем, что занять — значит отдать, то есть снова увидеть его. Хотя иллюзий-то никаких не оставалось, точно знала, что он весь в науке, заканчивает диссертацию, даже философию сдал. И был уже с Лидой разговор о «точняках» — по поводу их эмоциональной неразвитости. Алла все твердила, что физики — особенно. Лида не соглашалась: мол, эмоций у них не меньше, а ценность эмоций понижена, гносеологические ценности-то...

  Но, оказалось, одно дело— не помнит Аллу, а совсем иное — завел другую. Когда пришла в общежитие, к Скворушке вернуть деньги, у них зашел какой-то незначительный разговор. Алла к тому времени уже избавилась от комплекса непосредственности и давно не ошарашивала мужчин безумными вопросами и рассказами, а научилась вести такие вот житейские разговоры: о диссертации, уровне нынешних студентов, перспективах на получение квартиры и тому подобное.

 В комнату без стука вошла какая-то круглая девушка, тихонько, на цыпочках прокатилась к столу, что-то быстро взяла и выскользнула обратно, в коридор общежития. Алла остановилась на середине фразы, догадка выползла медленно, как улитка:

  — Слу-у-шай! Ты у нас женился, что ли?

  — Да, — выдохнул он.

 — Вот новость! И у меня, конечно, нечего подарить — Принялась лихорадочно рыться в своем портфеле. Ей всегда хотелось, чтобы у него были ее подарки. Наплевать на повод, пусть женился, зато можно, не унижаясь, подарить что-нибудь! Но, как назло, ничего с собой интересного! Новое издание «Маугли», но даже не подарочное. Драгоценный структуральный Лотман, «Анализ поэтического текста» — зачем он физику? Новый красивый кошелек — совсем неромантично. Ручка — даже не с золотым пером. Все в кучу собрала и подарила.

 — Сказки — будущему инфанту... А Лотман — он вообще-то шедевральный...

 Скворушка улыбнулся ее словечкам, как старым знакомым. Вообще, он несколько раз улыбнулся за это время, и не чувствовалось в нем былого напряжения — напряжения птицы, приготовившейся улететь (прочь от всех, чтобы затаиться в укромном месте).

 Снова вошла жена, и Алла разглядела ее юное лицо, немного тоже нервное — в рифму со Скворушкиным, но не замкнутое, открытое, славянское, с ресничищами, с правильными бровями...

— Ну, мне пора, — виновато осмотрелась она, запомнив особенную, «молодоженскую» пустоту в комнате (кровать, стол и полка с книгами). Она чувствовала себя до тошноты голодной, истощенно-худой, морщины поползли по телу, она ощущала, как они разветвляются в разные стороны, подобно росту молоденьких деревьев. В ужасе она стала надевать пальто; Скворушка пошел проводить ее, то ли входя в роль хорошего заботливого хозяина, то ли пожалев ее одиночество. Ночь, темнота на секунду объединили их, она схватила его под руку, вздохнула глубоко, но после огляделась, привыкла к дороге и убрала руку. На ее несчастье, троллейбусы не ходили, и она протащила его несколько остановок пешком, надорвав свое спокойствие так, что в конце концов остались жалкие клочки.

 — Счастлив! — утвердительно спросила его.

 — Как сказать... Мечтал я немного не о том.

Видно, хотел ее утешить.

Момент истины

 Каково же было удивление Лиды, когда Алла явилась домой в первом часу ночи и закричала уже с порога:

 — Скворушка женился!

 — Интересно, на ком? — спросила Лида, обнимая ее и прижимая к своей груди, уже давно не пружинившей.

 — На историчке-е, — всхлипывала Алла, увлекая Лиду к дивану. Сама бросилась на него и, уронив руки, стала стряхивать с них напряжение.

 — Я тоже говорила... — начала Лида, но бросила тут же, так как Алла наконец разревелась. Лида понимала, что Алла вышла сейчас за пределы своего холодильника, удобного и современного, изящного белого предмета, в который превратила себя за последние годы.

 — Алка! Дура! Ты пореви, пореви. Громче! Не сдерживай себя!

 — Я и так... Сначала Солнышко... Улетел! Не подарила!..

 — Дать валерьянки?

 — Так мне и надо!

 Потом она забывала, что все потеряно, и, крепко обнимая подушку, приговаривала: ,— Такой умница!.. Такой милый...

 Так Аллина мать, когда хоронила бабушку, гладила восковое помолодевшее лицо ее, целовала в губы и, на миг забыв о смерти, улыбалась, ласково приговаривала:

 — Какая ты у нас красавица, какая умница!.. Только под утро Алла ненадолго замолкла, и

Лида, одевшись, вышла.

Для нас это не преграда!

 Оказывается, она побежала к Илье. Позвонила на­стойчиво и увидела тревожное выражение лица бывшей жены Ильи — они до сих пор не разменяли квартиру. Кое-как пробормотав извинения, прорвалась в комнату Ильи и сразу прошептала:

 — С Алкой истерика! Скворцов женился. Надо что-то делать!

 Илья быстро оделся, захватил деньги, и они побежали на рынок. Купили свежий букет еще не расправленных вручную, то есть не испорченных, роз — настоящих, бутончатых.

 — Дорогая! — присел к Алле Илья и поцеловал руку. — Соленая! Всю соль из организма вывела! Разве можно... Брось ты! Скворец-то женился, что ли, негодяй! Жену ты видела?

 Сдерживая себя, чтобы не сказать правду (жена его Алле чем-то неприятна, но ведь это сверхсубъективно), отвечала:

  — Красивая и толстая.

 — Значит, он ее как физик за массу полюбил!

 — Смотри-ка, Илья, она почти улыбается, — обрадовалась Лида и ушла на кухню хлопотать с мясом. Скоро запахи жареного и даже маринованного ворвались в комнату. Илья пошел на кухню и вернулся к Алле, потирая руки:

 — Верченое! Очень и очень...

 — Шашлык, что ли? — удивилась их прозаичности, одно дело розы, но шашлык... Есть она не будет!

 — В старину на Руси говорили «верченое»... Голодный человек безоружен перед неразделенной любовью. Вот увидишь... Ты не горюй! Мы же не знали, что для тебя это столь важно. Теперь вот знаем. Ну и подумаешь — женился! Для нас это не преграда!!! Завтра же устроим твой день рождения и его позовем. Да-да! Я Дубровскому берусь звякнуть, все покатится. И мы будем такие остроумные, покажем ему, как тебя любим, что он уйдет от своей толстой жены к тебе! Не реви! Ты древнегреческая женщина или мямля? Все будет хорошо! — Илья был в ударе.

 — Она моложе меня. Понимаешь?

 — Брось ты. У страха глаза велики. Историня — Боже мой!

 — А что?

 — Филологи, конечно, ничего не знают, но все понимают. А историки все знают, но ничего не понимают.

 — Может, физикам это и нужно! — снова впала в тоску Алла, и лицо ее опять покрылось слезами.

 Илья вдруг поднял руку:

 — А это что? Слышите: тыр-тыр, тыр-тыр?

 — Утюг! Утюг-то! — прилетела с кухни Лида и кинулась к утюгу. — Счастье, что он касался этого горшка. Чуть не сгорели из-за тебя! — сурово кинула она Алле обвинение. — Я вчера гладила, когда она пришла со своими криками: «Скворушка женился! Скворушка женился!»

Алла недоуменно посмотрела на нее, перестала реветь. Илья принес на стол тарелки и стакан с вилками. Одна вилка торчала выше другой, как рука, умоляющая о помощи. Алла уставилась на нее, пытаясь решить: с утюгом — правда или Лида психологический трюк для отвлечения придумала? Илья заметил ее взгляд и вытащил эту вилку-руку, еще раз резюмировал:

 — Историня, да толстая, — куда ей устоять против нас! Успокойся раз и навсегда!

 — А может, она не просто толстая, — предположила Лида.

 — И очень даже может. Тогда нечего строить планы, — сказала Алла, зло покосившись на Илью, который своими детскими затеями чуть было не принудил согрешить: устраивать день рождения, приглашать, уводить из-под венца, точнее — после венца! Безвыходность положения бросилась ей в голову жаром: «Никогда я не рожу ему двух-трех сыновей, гениальных физиков-теоретиков...» Алла ясно поняла, что надежда на возвращение Скворушки все-таки жила в ней до последней минуты, до предположения (прозрения!) Лиды. Казалось: все впереди, не заметили, как жизнь уже давно оттеснила игру-примерку к настоящей будущей жизни. И какой результат? Бесплодие. Другая родит ему этих сыновей!

  Илья посерьезнел:

 — Дети, они всегда меняют наши планы. — Уж кто-кто, а он это знал по своему опыту. Вот сразу затосковал, вспомнил про больную ногу, печально выставил ее вперед, заключил: — Значит, Скворцов женился как честный человек! А ты: «Скворушка, Скво... Сю-сю-сю... Шагал, тосковал по нежности, электронные облака...» Тьфу!

  — Ну прекрати!

 — А разве я не прав? Кому ты нужна со своей живописью? «Прадо-Прадо!» А мужик про себя думает: «Не надо! Не надо!» Ты: «Лувр-Лувр!» А он: «Ну и дура!..»

Народная мудрость

 У Аллы отняли право тосковать по Скворушке. Кто-кто, а она не будет строить (даже мысленно) свое счастье на слезах ребенка. Отгоняла, отгоняла все воспоминания, спрятала альбом с фотографиями в сентиментальную шкатулку с телеграммой, записками. Все тома по физике, подаренные Скворушкой, она раздала в общежитии. Но тем не менее иногда с утра Алла начинала ворчать:

 — Что за сны такие снятся — ни тебе четкого сюжета, ни композиции...

 — Скворцов, конечно, — догадывалась Лида.

 — Он — негодяй. Вот послушай: снится, будто мы... в общем, что молоды оба, свободны. Главное, он свободен. Все только начинается, и я веду себя верно: не говорю с Толиком о поэзии, не болтаю со Скворушкой про Евг-гения. Я веду себя верно, но всегда снится, что теряю его. Почему? Во сне-то имею я право на гармонию? Вот сегодня снилась пещера Кунгурская — я там с детства не была — почему?! Он меня сам пригласил туда, а потом ссорились, он потерялся...

 Лида переводила разговор:

 — Прямо не жизнь с тобой, а сплошные примеры для моей диссертации. Такой возраст наступил: сейчас в большинстве снов действие связано с местами детства.

 — Ну так объясни мне с точки зрения психологии, почему никогда не приснится продолжение нашего романа? А все только пора самых первых свиданий, — беспомощно просила Алла в надежде длить разговор о сне, хотя понимала, что уже опустилась до самых настоящих стародевических чудачеств — толкований снов и прочее. И тем сильнее хотелось замуж, своего угла, детей, разговоров (как равный с равным) с замужними женщинами, с Фаей.

 Лида подумала и ответила так:

 — Психология, оно конечно... А вот бабушка моя говорит так: «Шути — любя, но не люби — шутя».

Трамвай № 3

 Месяца через три после женитьбы Скворушки жизнь ее утряслась, и Алла снова превратилась в холодильник, который работать работал и пользу приносил, но был всего лишь холодильником.

 Однажды рано-рано, часов в семь утра, она ехала в пустом трамвае на вокзал, чтобы встретить Лиду, возвращавшуюся из командировки из Ленинграда. Она думала о том, как сильно соскучилась по Лиде, что тоже есть верный признак старо-девичества, и пора заводить собаку. Стала нанизывать с обычной филологической занудностью слова на букву «с»: старая дева, собака, скука... что хоть и почувствовала плечо соседа, но не сразу смогла отреагировать на него. Потом спохватилась: чего это в пустом трамвае именно к ней садятся мужчины (мест-то полно)? Посмотрела — рядом с нею Скворушка! И тоже в каком-то сомнамбулическом состоянии, ее не замечал и не узнавал. Так ехали и ехали. Алла зажмурилась и сразу нырнула в свою весну четвертого курса, но немного проскочила дальше, зацепила ухаживание Дубровского, его вечный фотоаппарат на своем лице, тут же все отодвинула, ринулась к окрошке, опять обратно — к той ночи, когда сбились со счету, какая набежала пеня... Вспомнила Зотова, открыла глаза, осторожно взяла Скворушку за локоть:

  — Извини, мне выходить.

  — А? Это ты?..

  — Что с тобой?

— Со мной ничего... Жена сына родила. Из роддома еду.

 — Рад? — спросила Алла и сразу же возмутилась унизительностью своего вопроса, всем подтекстом, который он таил для нее.

 Скворушка рассеянно кивнул, машинально пошел следом за нею к выходу, потом спохватился и остался.

 «Какие силы притяжения играют нами? Толкают друг к другу помимо нашей воли?» — спрашивала она сама себя. Ответа не было.

 Как-то рассказала про трамвай Фае (та работа­ла на кафедре русского языка, виделись частень­ко).

 — Тебе не надоело? Выходи-ка ты замуж, а? Вот за этого... фамилия у него... Шиш? Или Гусь?

 — Медведь.

 — Вот-вот. Ходит за тобой.

 — Ты всегда так и норовишь меня за кого похуже: то за суматошного Дубровского, то за этого младенца. Он же на четыре года моложе меня.

 — Зато его римский нос будет гармонировать с твоей греческой прической. Не семья, а античная литература. Красота без хвоста, как говорит моя дочь.

— Ну да, еще что скажешь?

 — Что он похож на Евг-гення — раз! Рабочий — два! Все мечты сбываются, товарищ.

 «...Медведь только ростом похож на Евг-гения!» — думала Алла. Когда он появился? А, на последнем празднике кто-то из редакционных студентов привел его как друга. В общем шуме Алла даже голоса его не слышала. А потом все разошлись, он вернулся за забытой книгой. Алла уже домывала пол, Лида ушла на кухню с посудой.

 — Покой и тишина, — прокомментировал он и добавил: — Вот так и в конце нашей жизни.

 «Это интересно», — мелькнуло у Аллы, и почему-то захотелось поцеловать его за такую глупость.

Катализатор

 Лида Микова вышла замуж неожиданно для всех и даже для Аллы. Но такая уж она была, мудрая графологиня! Оказывается, в своей деревне ее всегда ждал жених, но Лида никогда никому... Даже на свадьбу пригласила далеко не всех членов их бывшего Коллектива, зато Алле поставила условие: «прийти обязательно с Медведушкой».

 Жених Лиды заочно заканчивал геологический, находился в городе в преддипломном отпуске и привел на свадьбу половину своего курса. Геологи сначала тихонько выпивали, косились на большой портрет Михаила Юрьевича, стоявший среди ваз с цветами на столе (так Лида захотела), восторженно смотрели в рот Наденьке Петровне, произносившей тост насчет экспозиции, завязки, кульминации и развязки. Свадьба, конечно, не что иное, как завязка семейного романа, и Наденька пожелала Лиде, чтобы роман этот стал эпопеей: со множеством детей, внуков и правнуков. Чем больше Наденька Петровна разгоралась, изящно рисуя в воздухе заманчивые картины, тем сильнее проступал в ее облике ореол одиночества. Как только она села на место и осталась без дела, выпившие за ее тост соседи-геологи осмелели и с двух сторон принялись тянуть Наденьку за тяжелые серьги, профессионально споря о том, из каких именно камней они сделаны. И милая Наденька покорно ждала разрешения спора, страдальчески морщась и чуть не плача. Алла поняла, что пора ее спасать.

 Подошла, увела от геологов, представила ей своего Медведя.

 — Ну а вы когда же? — с ходу спросила их Наденька Петровна, искренне переживавшая затянувшееся незамужество своей Аллочки.

 От напряженной прямоты ее вопроса или еще от чего, только короткое замыкание в проводах вдруг лишило всю свадьбу света. Гости притихли, жених ушел выяснять, в чем дело, и явственно стал слышен голос Медведя:

 — Луна вот никогда не бывает подвержена коротким замыканиям!..

 И снова грянуло веселье и тосты: за Луну, за геологов на Луне, за филологов, воспевающих Луну, и так далее.

 Луна не осталась равнодушной, подкатилась к окнам кафе и щедро изливала свой свет. Это первобытное освещение странно подействовало на Аллу: она схватила под руки Медведя и Наденьку Петровну и настороженно замерла между ними, словно ожидая чего-то. Но Наденьку Петровну никакая полутьма не могла прервать, она все обсуждала проблемы будущей семейной жизни Аллы и Медведя:

 —...И конечно, все у вас будет! И вам, Аллочка, будут сниться ваши физики, и муж ваш в сорок лет будет бегать на свидания к студенточкам, но мудрость в том, чтобы понимать друг друга и на этом понимании построить семью!..

 — Как? Он побежит на свидания?! — возмутилась Алла, пытаясь скрыть тревогу за шутливой интонацией. А про себя думала: «Зачем это Наденька говорит! Хотя бы без Медведя! Если он примет эти слова как руководство к действию?! Пока, конечно, весь его вид подкупает преданностью ей одной, но ведь пока...»

 И хотя Наденька Петровна всегда говорила то, что думала, и была в своем непосредственном репертуаре, Алла впервые находила, что слова ее не к месту и могут повредить.

 И тут же поймала себя на этом: что я — боюсь его потерять? Не может быть...

Лида подбежала к ним, заботливо усадила обратно за стол, спросила у Медведя:

  — Ты почему мало ешь?

 — Нормально я ем. Йоги говорят, что переесть — то же, что украсть.

 Алла всегда замирала, когда Медведь общался с кем-нибудь из членов Коллектива, слезно боялась, что он скажет не то, не так. Но всегда оставалась удовлетворенной. И откуда он столько знает? Говорит, что в интернате нечего было делать, все время читал...

  — Знаешь, чего я боюсь? — спросила его Алла.

  — Чего?

  — Что все твои дети будут йогами.

 — Это не страшно!.. Пойдем, пригласим вашу Наденьку. На нашу свадьбу.

  — Пойдем.

Перед свадьбой

 Перед свадьбой сильно эмоционально растратилась.

 Сидела в редакции, верстала майский номер. Звонок.

  — Это тебе Скворцов позвонил.

  Позвони он на два месяца раньше, для Аллы такое было бы не менее удивительно, чем звонок братьев по разуму, например. Но сейчас...

  — Да, Витя. Что-нибудь случилось?

 — Я собственно... тут один мой знакомый нашел интересный автограф Александра Блока. Тебе для газеты не нужно?..

— Ладно, пусть принесет.

 — А ты не можешь... сама не хочешь к нему зайти? Домой.

Алла поколебалась: сказать про свадьбу или нет?

 — Прийти, конечно, не смогу.

Скворушка настаивал:

 — У них, кстати, много живописи, Шагал есть. Ты развлечешься, семья такая...

 — Какой ты милый! И все-таки пусть твой знакомец зайдет сам.

 И надо же так сложиться, чтобы в тот же день увидеться со Скворушкой. После телефонного разговора с ним Алла не могла усидеть на месте, решила сбегать в книжный магазин и развеяться, а там девочки-продавщицы сунули ей черного котенка: кто-то подкинул, а чем его кормить — в магазине-то? И вот Алла шла в длинном розовом платье, оттененном черным котенком, который крутился у нее на плече, скатывался и снова карабкался, встречные мужчины оглядывались, и Алла думала о том, как трудно им угодить — котенка вот подавай! Кто бы догадался... А она-то все лучшие годы прожила в одиночестве... Теперь, уже на третьем месяце беременности, думать об этом было нелепо... Тут-то и увидела Скворушку. К счастью, котенок замяукал, заволновался, пришлось его успокаивать, гладить, опустить глаза, сосредоточиться, можно при этом не замечать никого. Еще подумала: вот удобно на будущее— не здороваться.

 Потом, когда знакомец Скворушки с автографом так и не появился в редакции — ни через неделю, ни через месяц, она поняла, что он никогда не придет. Ему и заходить не нужно было. А нужно было Скворушке... Уж не хотел ли он... что за нелепая мысль? У него ребенку год. Сын...

 А пока свадебные хлопоты отвлекали напрочь. Уже вечером она должна встретить на вокзале Маю — от нее телеграмма, что выехала. Список гостей все растет и растет, нужно его срочно сократить. (Какая глупость, как будто нужно сокращать друзей, словно жизнь сама не сократит их к нужному времени. Еще как сократит!)

 Мая вышла из вагона такая московская, такая стильная, что Алла испугалась — а если жених сравнит и...

 — А где мужик-то твой? Вкалывает небось? — спросила Мая, обцеловывая Аллу и передавая Медведю чемоданы и коробки. — Футбол смотрит? Или хоккей — чего там сегодня.

 — Чего смотреть футбол, когда он умирает в конвульсиях. А хоккей — это современное гладиаторство...

 — Господи, да это вы, что ли, жених Алки? — удивилась Мая. — Я же вас за брата приняла. Вы знаете, у Алки пропасть братьев, я их всегда путаю. А чего писали мне: рабочий, рабочий!

 — Но я в самом деле рабочий. И что?

 — Ничего себе нынче рабочие! — И шепнула Алле доверительно: — У него такой вид, я думала: минимум кандидат наук. Но смотри: эта люмпен-интеллигенция, эти интеллектуалы-дворники — ох, тяжело! Дети, конечно, пойдут красивые...

Ох, тяжело

Квартиру для свадьбы предложила Фая, деньги на продукты взял Илья (а если он взял, то можно не беспокоиться), а платье еще не готово. В ночь перед регистрацией вообще не ложилась: Медведя отправили разгружать вагоны (оказалось, что денег на розы для венка невесте нет). Мая подшивала подол платья, Фая кудесила с поясом, который должен был создавать греческий рисунок, ибо туфли купили на платформе, похожие на гречес­кие котурны, нужно подогнать все в стиль. Мая начала наконец обрабатывать воротник, Фая соединила пояс, как нужно, а Алла уже в это время начинала гладить рукава. Таким образом, платье рвали из рук, но оно лишь покорно шуршало. Кончили в шестом часу, светало, пошли втроем в парикмахерскую, а когда в двенадцать вернулись домой, там уже вовсю командовал Илья: он убирал с глаз долой «Мастера и Маргариту», а также другие редкие Фаины книжки, одновременно руководил работами на кухне, где пришедшие помогать гости что-то чистили и жарили, протирали на терке и крутили на мясорубке. Скоро по комнатам пронеслись и осели запахи праздника: жареного мяса, чеснока, разрезанных свежих огурцов и укропных хрустящих соленых огурчиков. Именно в этот момент Алла поверила наконец, что она сегодня выйдет замуж.

 И напрасно. Жениха не было. Он, по словам мужа Фаи, как завез утром розы для венка, как уехал в свое общежитие переодеваться, так и не появлялся до сих пор.

 Илья, прихрамывая, украшал цветами все, что находил в квартире, даже корзину с хлебом и корзину с яблоками. Потом он сплел и примерил на голове Аллы венок из чайных роз. Жениха все еще не было. На стол поставили четырехэтажные бутерброды на спичках, которые Лида только что приготовила по книжке «Таллинские бутерброды». Они черноглазо глядели вокруг томными маринованными сливами и буквально зазывали к себе. Хотелось есть. Вместо этого Алла закрылась в ванной и начала мыться. Жениха не было.

  — Алка! — кричал сквозь дверь Илья. — Паспорт жениха у тебя? Ну и все! Я пойду вместо него расписываться! Рано или поздно он объявится и спа­сибо скажет!

Алла представила удивленное лицо сотрудников загса, когда они сравнят фотографию Медведя и лицо Ильи, уже начинающего лысеть... Она посмеялась и вышла из ванной. Было четыре часа. Регистрация назначена на пять. До половины пятого бесцельно бродила по квартире, ловя на себе испуганные взгляды Наденьки Петровны, которая пришла помогать, но так мало умела делать, что оказалась без работы.

Кто-то предлагал Алле основательно поесть, кто-то мудро советовал:

 — Положи в сумку обручальные кольца — пригодятся в загсе.

 Алла снова заперлась в ванной комнате. Там нашлось крохотное зеркало, и она принялась разглядывать себя по частям: вот левый глаз, отдельно от правого он кажется бесстрастным, вот правый — сам по себе он тоже ничего не выражает... А вместе?

В дверь ломился Илья, стучал своей тростью:

 — Мать! Не прикидывайся шлангом! Выходи! Пора. Поехали.

 — С тобой, что ли? — запричитала Алла. — За что меня только Бог нака-азывает!..

 — Да ты посмотри на меня!

Она открыла дверь и увидела Илью, похожего па Медведя. Где-то раздобыл темный парик! Не свадьба, а цирк какой-то, но тем не менее вид лже-жениха взбодрил ее.

 — Ты у нас красавец мужчина! — неожиданно для себя открыла Алла.

 — А я что говорил! Поехали — и не беспокойся: Фаин мужик в такси за твоим поехал. В загсе встретимся.

 — С Фаиным-то, может, и встретимся... — но не стала спорить. Приехали — ни жениха, ни даже Фаиного мужа.

 А регистраторша торопит, да еще к телефону позвали.

 — Алла! Это мы! Едем, едем! Держитесь! Мы сейчас! Я тут заснул после душа — лечу к тебе! — голос у Медведя восторженный.

 — Не можем мы больше! Идем регистрироваться!

 Алла еще трусила, когда зашла под руку с Ильей, но он держался молодцом, регистраторша была полностью занята проблемой их фамилий:

 — Не такая уж плохая фамилия Медведь, чтобы стесняться! Вот вчера: у мужа фамилия Горб — невеста приняла без разговоров! Но смотрите сами. Только семьи бывают счастливее, когда муж с женой на одной фамилии...

 Только вышли на улицу — подбежал Медведь, откуда-то вынырнул Дубровский с фотоаппаратом, стал звать к церкви, на кладбище — ему куда-то нужны такие снимки. Алла вспомнила свадьбу Блока, как, выйдя из церкви, молодые бросали серебро крестьянам. Серебра у нее в карманах было мало, у мужа — совсем нет. Разве что нищим подать — у паперти. Поехали. А когда вернулись, венок в волосах уже завял, и Алла запретила Дубровскому снимать себя на вечере.

Не о любви

 «...Любовная ладья вотще разбита, не о любви и песнь моя — прославлю я Алканье Быта — Позывы Плоти Бытия...» И так далее. Это было слишком густо: стихи, стихи, стихи. Впрочем, потому что свадьба Аллы стала для Коллектива прощальным концертом. Всех сорвало с уже насиженных мест и принесло сюда, чтобы напоследок блеснуть, пошалить и посочинять. Мало того, что принесли рулоны стихов заранее, еще уходили в детскую, в ванную и сочиняли, сочиняли; Алла потом с салфеток переписала кое-что. Иное и переписывать не надо — запомнилось сразу и навсегда: «На Сезанне сушатся чулки. Том Шекспира придавил грибы. Резвый шалунишка на куски... режет репродукции Курбы...» Такое семейное будущее ей предсказывали.

 И всюду то «сезам», то «Сезанн». Смеялись и в стихах, и в прозе, в тостах и в конкурсах на самый журналистский тост. И все вертелось вокруг ее венка из роз, и даже Илья среди кухонных забот успел разразиться поэмой, которая кончалась, конечно же, цитатой: «И в белом венчике из роз лети вперед, наш паровоз». Алла трогала свой венок, виновато улыбалась и повторяла, что цветы уже завяли.

— Ну, я надеюсь, жених успел еще до свадьбы... сорвать свежую розу, — небрежно бросил Илья.

 Алла оглянулась — слава Богу, никто не слышал! Жених — с чисто медвежьей вежливостью — отвернулся от гостей и сладострастно листал учебник по санскриту, подаренный Наденькой Петровной (откуда она узнала о его страсти к иностранным языкам вообще, а к древним — в особенности?!). Подарок подписан тоже стихами: «Внедрим санскрит в семейный быт!» Ох, какие подарки, сколько стихов! Алле казалось, что она, пожалуй, не заслуживает такой свадьбы... А у гостей между тем уже произошло слияние поколений — на почве исполнения старинных студенческих песен, известных еще в молодости Наденьки Петровны, которая сейчас дирижировала и запевала умоляющим голосом начало каждого куплета, остальные же бодро его продолжали.

 Алла сумбурно ловила мелькание любимых лиц и слов, благодарила Лиду — при ее муже — за роскошные бутерброды, думала примерно так «Медведушко слишком рассеян, все читает санскрит, но и Скворушка — по словам Толика — ежеутренне искал свою ручку по целому часу... Неудобно перед Лидой: у нее я никак не проявила себя, а у меня такое веселье на свадьбе, нет, я этого не заслужила, чем-то смогу оправдать?.. Ильюшенция, конечно, хулиган, но какой милый!..» И тут поздний звонок, она пошла открывать — жена Ильи! Пришла Аллу поздравить, принесла в подарок утятницу и сразу закрылась с невестой на кухне:

 — Видеть его не могу! Дома надоел. А не поздравить тебя — грешно. Дай поцелую! Может, как раз будешь счастлива! Что толку, что я шла по любви?! И даже против воли мамы!

 Алле хотелось извиниться за свое радостное настроение, и она вдруг разоткровенничалась:

 — Ты знаешь, когда я впервые увидела своего жениха раздетым, его ноги меня чуть с ума не свели: вплоть до колен они все были в сплошных радужных синяках — настолько он не может располагать свое тело в пространстве, что бесконечно ударяется, разбивается. Какое тут счастье!.. Не умеет контролировать свое продвижение по белу свету!

 — Ну и что! А Илья? Мы не можем разменяться, он меня измучил! Та комната не подходит, другая мала, третья — не в центре! Вчера покрасил у себя пол и половину кухни, а шкафчики — знаешь, под окном на кухне, так тоже полдверцы покрасил! С Юлькой не считается, магнитофон до полночи крутит!.. Ну что я?! Не время сейчас. Пойду.

 Она ушла, и Алла немного проводила ее, а жених в это время очнулся, потерял невесту, выбежал искать, кричал мощным басом:

  — Алла-а! Женушка-а!

 Но мысль о жене Ильи не давала Алле покою — она с испугом смотрела на своего мужа. Он в свою очередь озадаченно разглядывал Аллу и решил, что пора ее умыкнуть. Свадьба еще шумела и пела, когда они сбежали потихоньку от гостей, которые, впрочем, даже не заметили исчезновения новобрачных.

 — Еще амуры, черти, змеи... — начал Медведь.

  — ...на сцене пляшут и шумят, — продолжила Алла.

 Шли пешком по городу, нежась в майском тепле. Алла держала в руках букет цветов, словно он прирос к ней за весь этот долгий суматошный день. Потом какой-то неприкаянный автобус просигналил сзади, они помахали букетом, и их подвезли до общежития. Весь свадебный вечер, как чудо искусства, еще шумел у нее в голове, и она мысленно обратилась к Скворушке: «Вот видишь, и у меня появилась семья, скоро родится ребенок. Одиночества не будет».

 Мысль о том, что ее ребенок не имеет никакого отношения к Скворушке, хлестнула обидой и осталась ложкой дегтя в ее так называемом медовом месяце.

Одиночества не было

 Алла Николаевна вышла замуж за рабочего, а он через два месяца поступил на первый курс филологического факультета. В свои двадцать два года он хотел: 1. Учиться на дневном отделении. 2. Два раза в неделю ходить на занятия в оперный театр. 3. Три раза в неделю — на секцию карате. 4. Один раз в неделю — на кружок общего языкознания. 5. Один раз в неделю — на философский кружок. 6. Не пропускать ни одного фильма.

Когда родился сын, муж устраивался на работу— подрабатывать, но на инструктаж для молодых отцов, который бывал только один раз в месяц, он опоздал, потому что ходил в кино. Алла Николаевна в таких случаях вспоминала, как Лида Микова попросила однажды Скворушку починить их сломанный комнатный утюг, на что тот ответил весьма однозначно:

 — Мы, физики-теоретики, имеем дело с единственным инструментом — авторучкой. А утюг — я просто не умею...

 Так что иллюзий насчет другого счастья у нее не было. Таково уж распределение интеллекта и практичности в нашем мире — это она понимала. Поэтому довольствовалась тем, что ее муж энциклопедически образован, помогает по дому и разрешает ей родить столько детей, сколько она захочет. Когда родился второй, он даже перевелся на заочное отделение и стал работать опять на заводе. Постепенно согласился пропускать некоторые фильмы. У них с Аллой не расходились мнения ни об одной книге, но дело в том, что читать их почти не хватало времени. Дети болели, Алла все время недосыпала и ненавидела дни после полностью бессонных ночей, когда чувство собственной неполноценности овладевало ею, оладьи не пеклись, чай проливался... Она начала курить. Их общежитская комната в девять квадратных метров постепенно превратилась для нее в камеру пыток, она ненавидела ее вечно мокрые стены, всегда лютый холод в январе-феврале, когда нужно куда-то (куда?!) ставить электрообогреватель, и тогда сразу становилось невыносимо жарко, даже просыпалась муха и жужжала: ж-ж-ж. Ненавидела круглый год беременных тараканих в коридоре общежития, ненавидела манеру старшего сына выносить в этот коридор самые редкие альбомы и книги — стоило ей отвернуться. Искать их потом было практически безнадежно. Однажды, правда, он принес из коридора чай (пачку заварки), но поскольку тут же высыпал ее в кастрюлю с только что сваренным борщом, она не пошла искать хозяев этой злосчастной пачки. А пошла варить новый борщ. Сережа уже вернулся с работы, был голоден, но все понял, промолчал и начал стирать. Стирать он Алле не давал, где-то вычитал, что эта работа приравнивается по энергоемкости к кузнечному ремеслу. И Алле снилось потом, что она ни много ни мало — жена Блока, именно почему-то Блока, и вот мать поэта, интеллектуальная и интеллигентная старушка, все время ругает Аллу за то, что она не дает мужу жить, загружает стиркой...

  Скворушку тоже видела во снах, по-прежнему юным и свободным, и эти сны ее... в общем, поддерживали.

 Когда дали квартиру и Алла немного пришла в себя, когда обнаружила, что ей тридцать лет, дети спрашивают буквы, а муж — у него оказался талант — писатель-фантаст, вот-вот закончит вуз, она поняла, что юность отрезана полностью...

Погоня

 Они встретились на рынке — среди прозы жизни и дороговизны жизни. Южные люди рекламировали яблоки и предлагали их на пробу, смачно прицокивая и искажая старинное русское слово «отведай!» Алле Николаевне жаль было загубленного слова, жаль себя, потому что нужны очень орехи фундук, а они в очередной раз подорожали. Денег у нее в обрез. Помыкалась, помыкалась от одного продавца к другому — ни их лица, ни сами орехи доверия не вызывали. Но делать нечего — купила полкилограмма у самого молодого продавца. Потом еще попросила его соседа взвесить два килограмма яблок, все сложила в сумку и увидела Скворушку. Алла Николаевна отвернулась, развернулась и почти побежала к выходу. Ей казалось, что он не разглядел ее еще, очень не хотелось, чтобы узнал, увидел, как растолстела и поскучнела, «пообычнела», а прямо говоря — подурнела. Прилетела к остановке, запыхалась, но автобуса, как назло, нет, а сзади уже подошел Скворушка. Она хотела бежать к следующей остановке, как вдруг «восьмерка» вывернула из-за угла и подкатила к самым ее ногам.

 Алла Николаевна заскочила первая и в парном теплом нутре автобуса почувствовала себя в безопасности. Все женщины тут казались такими же замотанными и немолодыми, с сумками и заботами, в общем — женщинами, едущими с рынка, так что у нее вся оторопь прошла. Она ощущала себя среди них не хуже и не лучше других, она понимала уже, что правда и правота за такими вот, как она. А то, что на секунду пахнуло вдруг молодостью, мечтами, ну и что ж...

 Автобус, сотрясаясь всеми своими болтами и пассажирами, сорвался с места и полетел, как одержимый. Алла Николаевна решила на всякий случай протиснуться вперед, что оказалось нелегко при ее фигуре и зимней одежде. Застряла! Обругав себя коровой и дурой, она прислушалась к разговору двух женщин, обсуждавших индийский фильм:

 — Ревела я, ревела, а конец-то счастливый! Наши почему не снимают про такую любовь?

— А ты знаешь, что ее нет, любви?

— Как... нет?

  — Так. А есть газовая плита, коллективный сад...«Ну, это уж чересчур», — подумала о себе Алла Николаевна и тут же с ясностью провидца почувствовала, что Скворушка стоит вплотную за ее спиной и задумчиво трет пальцем нос. Не удержалась, повернулась и — нос в нос — спросила:

  — Ты в телепатию веришь?

  Он посмотрел на нее внимательно, словно можно было так смотреть, когда кругом столько народу и все толкаются. Ответил тоже медленно, раздумчиво:

 — Факты есть, факты... Положение примерно такое, как перед открытием электричества. Тоже существовали необъяснимые случаи, подозревали чудеса Бога, а открыли ток.

 Алла Николаевна отвернулась, еще немного продвинулась вперед — Господи! Только бы в окно не выпрыгнуть! — и вдруг лицом к лицу— свело! — столкнулась с Наденькой Петровной. Не виделись больше года, с тех пор как в декрет уходила.

 — Аллочка! Мой друг! Вы! — И далее взрыв любви, заботы, поэзии, а под конец, выходя, Наденька громко, на весь автобус, уже с подножки кричит: — Аллочка! Знайте: мы все гордимся вами!

 Что бы об этом ни подумал Скворушка, Алла Николаевна знала, что Наденька имела в виду ее третьего ребенка. И ничего другого.

 На следующей остановке она наконец вышла, вывалилась и побежала по направлению к своему дому. Она думала о том, как хорошо, что она и Скворушка работают в разных вузах (его после аспирантуры распределили в политех), и поэтому ей редко приходится выступать в роли такой законченной идиотки, как сейчас.

В память о Зотове

...Забеременела в третий раз; положение было крайнее: денег нет и на работе уже косятся, потому что сплошные бюллетени с детьми. Ни о каком третьем не могло быть и речи. Алла Николаевна шла в больницу под проливным дождем и подсчитывала, что могло и что не могло промокнуть. Ей казалось, что промокло уже все.— вплоть до молекул и атомов. Она легко представила, как электроны зябко ежатся, жмутся друг к дружке. Попыталась вообразить, как с атомов каплет. «Не иначе как физика-теоретика рожу», — мелькнула нелепая мысль — никого она рожать не собиралась. Но пока дошла до больницы — уже собралась, решилась, утвердилась основательно. И все на базе мечты о физике-теоретике: назвать в честь Зотова, воспитать вундеркинда, замену-то кому, как не ей, поручили небеса, не зря же она до сих пор мучается его гибелью. Столько лет прошло...

 Муж махнул рукой и согласился, конечно. А Фая приезжала специально и учила жить, жалела, издевалась в конце концов:

 — Ты ведь уже по колено в детях! Чего еще? — Она убирала со стула кирпич Шекспира (малыш сидел на нем за обедом), сдувала крошки и ворчала: — Вот-вот: на Сезанне сушатся чулки, том Шекспира придавил грибы.

 — Не грибы, — не сдавалась Алла Николаевна, хотя знала, что Фае, живущей в неторопливых ритмах благоустроенной семьи, имеющей помощь двух бабушек и двух дедушек на одну внучку, другие ритмы не понять. Да, бывает, второпях схватишь первую попавшуюся книгу — лишь бы потолще!.. Много чего бывает!..

 Тем более не стоит ей говорить про мечту о физике-теоретике, а то снова не отобьешься.

 Дети в соседней комнате играли во что-то непонятное, разговоры доносились до Фаиных ушей и улавливались ею, так что Алла Николаевна смотрела на своих деток со стороны (деткам было четыре и три):

 — Кощей Бессмертный — муж, а Баба-яга — жена.

 — А что они делают?

 — Как что? Разговаривают!

Фая так и закатилась:

  — Вот он — рецепт супружеской жизни, между прочим — специально для тебя. Устами младенцев... Трое детей ей понадобилось. Их ведь всех нужно чувствовать! Ты пойми! Вот моя идет в булочную, а я сижу и каждый шаг ее мысленно переживаю...

 Алла Николаевна кивнула, согласилась и... поступила по-своему. У нее родилась девочка, но в XXI веке и она может вырасти физиком-теоретиком...

Невероятная случайность

 Вдруг выпало счастье — дали три путевки в детский санаторий. Алла Николаевна всех своих бледных, больных и тощих детей собрала и увезла. Поняла, что теперь не сойдет с ума, отдохнет и отоспится за эти три месяца. Муж тоже ободрился, отпросился на работе и укатил к своим родителям. И надо же так случиться, что именно в этот день она встретила Скворушку, который сообщил: сегодня проводил жену в отпуск.

 — Именно сегодня? — уточнила Алла Николаевна.

 — Да. Вот только что.

 — Хм. И мой муж уехал в отпуск — не вместе ли они отправились? — хоть глупой шуткой, но попыталась-таки она сгладить откровенность их радости.

 Со времени гибели Зотова прошло десять лет, и ей хотелось спросить, часто ли он вспоминает об этом, о прошлом... Хотелось вообще вернуться к тем временам и узнать: 1. Зачем ее позвали тогда, когда праздновали 1 Мая, с Ланкой? 2. Зачем он звонил ей: по поводу автографа Блока или... 3. Когда ходили на кладбище, была уже на горизонте его будущая жена или нет?

 И много чего еще. Конечно, насчет счастья тоже. Насчет последнего и решилась.

 — Ну как ты теперь? Счастлив? Если честно? Защитился? Не пьешь?

 — Неужели похоже, что пью? — вопросом на вопрос ответил он.

 — Не похоже. Но... Просто многие из нашей компании уже начали... Илью помнишь? Редактора? Это же страшно. Ну а диссертация как?

 — Никак.

 — Да, я слышала, что ваши теоретики застряли, и, кажется, надолго. Но можно уйти в смежные области. Нет? А? От чего же ты получаешь удовлетворение, радости?

 — Да вот за последние два года не могу сказать, что от чего-нибудь получаю. От Булгакова разве.

 — Что? Ты стал... Читаешь? Невероятно! Маю помнишь?

 — Какую?

 — Господи! Майку. Часть Фаи-Маи...

 — Ну и что?

 — Она сейчас в Москве, в издательстве... Писала и предлагала как раз последнее издание Михаила Афанасьевича.

 Скворушка спросил:

 — А что — тебе не нужно? Самой?

 — Ну мы-то еще в свое время омастеромаргаритились... Я напишу, позвоню ли. Она вышлет. А как Солнышко поживает?

 — Приезжал недавно. Он зав крупной лабораторией. Рассказывал, как его проверяло московское начальство и похвалило за изобретение способа наносить золотые покрытия. Мол, это здорово — ионный способ. В Японии его давно применяют, потому как он дает прочнейшие покрытия, практически вечные. Мы долго смеялись.

Алла Николаевна поискала причину смеха, не поняла:

 — Юмор здесь специфический, что ли?

 — Ну при чем тут покрытия? Исследуют-то элементарные частицы.

 — Да? А по пути нельзя подарить стране способ экономии золота? Одно другому мешает?

 — Если ты так думаешь... — утвердил он вслух какое-то непонятное, невысказанное мнение о ней.

 На этом расстались, договорившись, что Скворушка зайдет к ней, когда будет Булгаков.

 Алле Николаевне хотелось показать ему свои альбомы Шагала, карточки детей, их рисунки, да мало ли еще чего. Только нужно успеть генеральную уборку... Ради него почему-то захотелось именно генеральную.

 Фая застала ее за мытьем полов:

 — Боже мой, новые шторы, красота без хвоста. Что случилось? Что ты делаешь?

 — Понижаю энтропию.

 — Чего-чего? Пахнет физиками. Сознайся!

 — Действительно... Я Скворушку в гости жду. Знаешь, его жена и мой Медведь в отпуске... Только еще вопрос — придет ли он? Сама знаешь — характер...

  — А если не придет — ему же хуже. Что еще у него в жизни-то было — кроме тебя? Так бухгалтером и останется! — убежденно сказала Фая.

 — Ну что ты говоришь! Он же умница...

 — Конечно. А вообще-то адюльтер — для него это серьезно.

 — При чем тут адюльтер?..

 — Боже мой, какой роскошный Булгаков!.. Да ты его не Скворушке ли? Он все равно не оценит, лучше отдай мне. Ты ведь у нас из тех, кто может спрыгнуть с поезда. Не рискуй! Отдай мне, говорю!

 — Да Мая тебе с удовольствием пришлет...

— Это долгая история. К тому же она давно мне не пишет.

— Возьми, — согласилась Алла Николаевна, потому что в эту секунду поняла, почему придет к ней Скворушка, — за книгой...

Кто мог спрыгнуть с поезда?

 Фая ушла, и Алла Николаевна бросила к черту всякую уборку, побежала к ближайшему автомату — звонить на кафедру. Ей ответили, что у Скворцова свободный день. Тогда она надела свою камею, когда-то подаренную редакции археологами, а потом передаренную Ильей ей лично, — остатки ее «античных» украшений. Надела и поехала к Скворушке. Он жил в том же общежитии (так как жена работала в университете). Трамвай тащился медленно, можно придумать все свои реплики и даже отшлифовать их, но она на каждой остановке хотела выйти и вернуться, поэтому почти ничего не придумала.

  Постучала, вошла и сразу ляпнула:

  — Я тебя разочарую. Книги уже нет. Поздно.

  Навстречу ей выползла черепаха и ткнулась в ноги.

  — Проходи, раздевайся.

 — Я спешу. Как зовете ее? Почему-то так и думала, что у вас черепаха...

 — Как-то сын зовет ее... Путя, что ли, от «путешественницы»...

 — У вас что — телевизор? — спросила она, абсолютно ничего не вкладывая в свои слова, а просто потому, что не способна была узреть предметы мелкие, интеллигентные, книги хотя бы — рассматривать заглавия не представлялось возможным из-за того, что вмиг поднялось давление, зрение ухудшилось. «С моим здоровьем только и рисковать!» — невнятно подумала она.

  — А у вас — нет?

 — Чего нет? — не поняла, забыла, запуталась Алла.

 — Телевизора, — обиженно (заранее), или показалось? — сказал Скворушка.

 — Нет. До этого не дошли. Держимся. Муж пишет, тем более нельзя, чтобы не скатиться до общего уровня.

 — Вам хорошо, — а в тоне — сдержанность и, пожалуй, безразличие к телевизорам, к ней самой, к ее мужу тем более.

 Алла Николаевна поняла, что больше ни секунды не должна здесь оставаться, расстегнула пуговицы пальто и засуетилась в прощанье:

 — Жарко... я побегу. Так уж вышло с Михаилом Афанасьевичем, опоздалось, вот, пожалуйста, до свидания, как-нибудь...

 Она расплавилась, пока сделала три шага до двери, но вот почувствовала спасительный холод металлической ручки, как вдруг прямо в затылок выстрелом:

  — Подожди!

 Повернулась и качнулась к нему навстречу. Напряжение такое, что на стенах появились трещины (или они раньше там были?). Он молчал и смотрел тоже на стены.

  — Что?

  — Что же я хотел тебе сказать?

Мысленно подсказала: «Поцеловать меня». Ждала.

  — Что же я хотел? О чем?..

 — О книгах? — выручила она, в изнеможении снова хватаясь за ручку двери.

  — Да о них. Останься, посмотри.

  — В другой раз. Спасибо, Витенька...

  Хлопнула дверью; уже с лестницы увидела, как он быстро спускается за нею, на ходу закуривая. Спокойно спросила на прощанье, с жутким актерским спокойствием:

— В комнате не куришь? Молодец какой. — И по-матерински кивнула. Сама она уже год как бросила курить. Теперь пожалела.

 Потом была тяжелая дверь парадного, на которую у нее едва хватило сил. Потом был спасительный диван, на котором она лежала и плакала. Потом был сон, в котором началась война; она думала о спасении детей, мужа и совсем нисколько — о Скворушке.

 ...Алла Николаевна радовалась, что с мужем полное взаимопонимание — не зря народная мудрость гласит: «Филологиню поймет только филолог».

С мужем полное взаимопонимание, но она знает, что со Скворушкой они всегда будут жить в одном городе, и что время от времени опять она станет просеивать мир сквозь черты Скворушкиного лица и искать его в толпе, и что сны есть сны и человек не властен над ними.

1980

[1] [2]