Нина Горланова, Вячеслав Букур
УЧИТЕЛЬ ИВРИТА

[1] [2]

Сын подошел к зеркалу, повернул шапку на 360 градусов, так что шов опять оказался впереди. Одна из дочерей пошла мыть сапоги, зато другая пригрозила — в старости отца на улицу выпускать не будет.

— А я высунусь в окно — караул! Меня не выпускают!

— Папа, помнишь, я с тобой ходила к Морковичу на урок? У них еще все так обстроено: кресло на каждом шагу! У меня такая же будет квартира, а ты — в отдельной комнате. Мы с тобой на языках разговаривать можем... Будешь со мной жить?

Я кивнул и запел будто бы романс: куда-куда вы удалились, носки мои златые, давно ли плотно облегали вы мне ноги удалые? Жена привычно выхватила один носок из-под телевизора, другой — из-под шкафа и швырнула в меня. И как она догадывается, где их искать? Шаман какой-то!

— Опять белье завоняло, после тренировки никогда не вынимаешь его из сумки, — швыряла она мои каратеги.

— Не говори так вульгарно! Нужно говорить: «изволили издать неприятный запах». Чего ты сегодня с утра такая? Ночь прошла спокойно, без благодарных евреев вроде...

— Потому что у мамы день рождения сегодня! А ты...

— У него сегодня урок у этой красотки-художницы, вот он и забыл о родной жене.

Не сразу я понял, что речь о названой сестре моей, Ничего она не красотка, то есть красота там присутствует, но как бы не настоящая, а нечто мобилизованное.

— Я не забыл, я думаю, что подарить, местечково так... И пива где купить? Пиво — и ничего больше не нужно в жизни.

— Или все, — ответила Нинико, уже усаживаясь за машинку и повторяя как бы про себя: «нож к горлу», «нож к горлу».

Каждое утро она садится за машинку с искаженным лицом, словно нового скакуна ей нужно объезжать. Какая машинка это выдержит — они летят, как те бутылки пустые, на которые упал на кухне Плаксин. И статьи у жены обличительные, полные восклицательных знаков. Сейчас у нее четвертая по счету машинка, я заработал — своими уроками иврита, пятьсот отдал деньгами, а сверх - хозяин потребовал две бутылки водки. И я с выражением священного ужаса на лице передал ему их, а он — с таким же выражением — взял. И спрятал куда-то от жены своей. И вот после всего Нинико колотит по клавишам с грузинским темпераментом. Нельзя ли потише?

—  Да эти сволочи из «Памяти» остановили парня на улице, нож к горлу: «Национальность?» Он русский оказался, его они отпустили, — но! Милиция даже дело не завела, понимаешь!

—  Да... скорее бы нам уехать отсюда.

—  Мама, папа, мама, папа! Вся дверь снаружи в какашках!

Мы выбежали: точно, «памятники», видимо, вымазали дверь за статьи жены. День рождения, можно сказать, начался, подарки поступают. Моим первым подарком будет отмывание, и я начал оттирать зловонные нашлепы. Хорошо, что подошел Илья Щеглов и своими комментариями скрасил мне работу: мол, здесь будет мемориальная доска, когда все мы эмигрируем.

Кстати, местечко под Конотопом, где родилась мать Ильи, точно будет когда-нибудь отмечено мемориальной доской. «Здесь родилась Голда Меир». Голда — не мать Ильи, но мать там же родилась.

Мама у Ильи из-под Конотопа, а папа из-под Новгорода, кажется. Щеглов, он же русский. Но Илья уже рад, что повезло с матерью: не нужно делать лишних махинаций для доказательства еврейства. У него и так хватало хлопот — с изучением иврита. Внезапно он придумал учить иврит поэтапно. Предложил мне оплачивать мое обучение у «Морковича», а чтоб потом я обучил Илью. Ему нравится моя манера обучения почему-то. Какая тут была ему выгода, я так и не понял. Он уверял, что я ярко расписываю, ему легко усваивать. Что-то плохо верится, чтоб ради одного этого он стал платить столько денег! Тем более, что взял он с тех пор у меня всего лишь один словарь, а язык так и не учит. Хотя я не раз говорил: начнем, а? Мне же хочется рассчитаться. Нет, он знает два слова: «шалом» и «ма шломха» - и пока доволен. Правда, мой долг не так уж велик, потому что, заплатив за три месяца моего обучения, кооператив Ильи пошел прахом, и не осталось, как пишется в Великой книге, даже мочащегося к стене. Пока шли хлопоты с рождением нового кооператива, гордый Илья собирал на улицах бутылки и сдавал, причем его несколько раз били бичи — за вторжение на чужую территорию. Вадим Моркович говорил мне: ничего, Миша, учись — не беспокойся за оплату, ведь все это послужит. И я не платил целых два месяца ни копейки. Вадиму просто было хорошо со мной прятаться от семьи за плотным заслоном еврейской ментальности! За всем этим учением он забывал, что не только жена его русская, но и что я-то — тоже не еврей. Запершись со мной в прохладной комнате, Вадим вынимал свои накопления в области иудаистики: Библию с параллельным текстом на французском языке, учебник арамейского языка на немецком, свивоны с ивритскими буквами «нун», «гимел», «хей», «шин», что означало: нес гадоль ая шам (чудо великое было там, в Вавилонии). Иногда Вадим показывал в числе своих богатств спирт медицинский, хотя он и не относился к сокровищам иудаистики, а, наоборот, всегда был тайно извлекаем из запасов жены-врача, которая благоговейно относилась к своему мужу, к нашим беседам и ничего не говорила об убытии жидкости, впрочем, мы иногда и сами доливали воды до требуемой отметки. Наконец-то Илья Щеглов получил первые три тысячи зарплаты в новом кооперативе, и в его портфеле встретились два потока жизни: сплелись воедино — еще пустые бутылки и уже пачки денег. Тару он не выбросил, а принес к нам тогда, чтобы мы полюбовались этим контрастом. Может, только для таких минут мы и живем, сказал я, чтобы почувствовать контрасты... Еще Илья пообещал, что со следующей получки обязательно заплатит Вадиму за мое обучение, но... вдруг женился и уехал в Свердловск. Я хотел совсем бросить занятия у Вадима — уже неудобно было перед моей женой, которая все чаще запрятывала мои учебники во время уборки, все глубже и глубже. Это был дурной знак. Денег-то в дом я не приносил ни капли. Однажды она порвала мои конспекты, тетрадь. Один разрыв как раз прошел посреди предложения: «Моше мэруцэ» — Моисей доволен. Моисей-то доволен, а с женой вот нужно было срочно что-то решать. И тут Илья нашел мне учеников в Свердловске. Каждые выходные я теперь езжу туда.

— Передавай, Илья, привет жене! — не очень приветливо буркнула Нинико, убегая мимо нас на работу.

Ее неприветливость имеет свое объяснение. Приезжая из Свердловска в Пермь, Илья беспрерывно хвастается женой, какая она хозяйственная, как его любит, даже тмин отдельно покупает и ему в кусок хлеба иголочкой втыкает... для вкуса. Илья любит хлеб с тмином. Моя супруга все понимает как намек на ее бесхозяйственность.

—  Что за проблемы у Нинико? — небрежно спросил Илья, шурша новыми сторублевками.

—  День рождения у нее сегодня.

—  Пиво и цветы я беру на себя, — так же небрежно процедил он. С улицы донеслось грозное:

—  Ты мужчина или долбо...он?

—  Я и мужчина, и долбо...он!

—  Вот видишь, — развел руками Илья.

Мы простились до вечера. Когда я вернулся, гостей еще не было, а жена впала уже в состояние страха перед погромами:

— Надо веревки купить, чтобы в случае чего... покрепче привязать к батарее, узлы сделать — кто-то из детей хоть сможет вылезть через окно.

—  «Я в том году поехала в Италию и провела месяца два во Флоренции...» — вслух зачитал я жене из мемуаров Смирновой-Россет, то бишь из подарка на день рождения.

—  Спасибо, милый! Бутылки с уксусом еще на запас. А если купить топор, а?

— «Ей не понравился мой тюрбан!» — зачитывал я из светской жизни красавицы Смирновой.

Жена махнула рукой и пошла в детскую: там ее дочери стали вручать ей подарки — разные самодельные корзиночки, игольницы, шкатулки для рукоделия. В это время вломился Илья с пивом и цветами, кажется, гвоздиками, сейчас жена ему даст за эти революционные цветы, но — к счастью Ильи — гвоздики оказались пестрыми, не красными, слава Богу, пронесло. Следом пришла подруга жены — красавица Белла. Она послезавтра тоже уезжает в Эрец. Нинико стала носить из кухни чай... в банке.

—  Тесно! Боюсь, что дети споткнутся о чайник — обварятся!

—  У нее невроз, — объяснил я Белле. — Утром-то нам дверь...

—  Папа, нельзя об этом за столом!

—  Зравствуйте, — вошел Плаксин. — В дурдоме тоже чай в банке подают... Белла, я слышал, тебя перекупить тут хотят, а?

Дело в том, что красавица Белла была дитя от второго брака и всегда комплексовала, что мать ее любит меньше, чем старшую сестру. Она помешана на том, чтобы ее любили больше. Белла учила детей английскому, и когда переходила из одной школы в другую, ученики так плакали, что она еще полгода ходила в свой класс — дочитывать ту английскую книжку, что начала раньше. А теперь, отбывая в Израиль, она не посмела сказать школьникам правду — мол, в кооператив перехожу. Так вот, родители чуть не на коленях стояли перед ней: обещали доплачивать до расценок кооперативных, лишь бы она не уходила из школы.

—  Я «Агдам» принес. — Плаксин прозвенел своим портфелем.

—  А я — ананасы. — Белла выкладывала свои приношения. — Ананасы в шампанском уже были, а вот ананасы в «Агдаме», да еще мороженые!

—  А мы вчера вымылись, Юрка Юркович! — начали хвастаться дети.

—За здоровье именинницы! Живи с нами долго, как говорят в Грузии! Мы становимся все чище и чуще, — я уже выпил и проговаривался.

«Чуще» — это здорово, гости хохотали, только младшая дочь не поняла юмора и тихонько спросила у матери: почему это шутка? Она не знала, что свиней зовут «чушками», ну и не надо, в Израиле это ей ни к чему. Пусть смотрят «Суперкнигу» по тиви... но зачем пророк Илия молится на коленях? Евреи никогда не молятся на коленях...

—  Белла, я так боюсь погромов! — говорила жена почему-то в ухо Плаксину.

—  А я боюсь погромов и мышей, — отвечала Белла, словно забыв, что на днях она убывает и от того, и от другого.

—  Я молюсь: Господи, спаси евреев в нашей стране, — сказала средняя дочь, и я поощрил ее пьяным мокрым поцелуем.

Сын возмутился: ну почему за евреев только молиться, как будто за турок-месхетинцев или за Карабах — не нужно! Я тоже поощрил его своим пьяным влажным поцелуем. Плаксин опять прозвенел портфелем и вынул очередную бутылку. Я подумал: не спутать бы портфели! Еще минуту назад я их отличал, а вот выпили по третьей, и я уже не отличаю, а ведь завтра с портфелем мне ехать в Свердловск! Если спросить у Плаксина, он опять начнет про то, что я слишком нормален и никогда не сойду с ума.

— ...погромов и мышей! Столько мышей всюду сейчас, развал ведь...

А я помню, как у нас за пианино падали какие-то таблетки трех видов, дети их рассыпали нечаянно, я сгреб — и на пианино. А таблетки с него падали, а мыши их ели и умирали — по одной в день. Утром всегда под инструментом — трупик серый...

—  Вам нужно было запатентовать все это! — воскликнул Илья. — Господь посылал вам шанс разбогатеть, а вы!

—  А зачем разбогатеть? Сколько я заработаю — столько жена и тратит. Гармония. Кстати, почему гармония, а не «гармойша»?

Тема денег, конечно, привела к обсуждению коммунистов: отучили они нас думать о собственности! Проклятье... Но! Христос тоже все больше бедных любил. Ветхий Завет был писан собственниками, там и права собственников защищены, а христиане схожи с коммунистами...

— Э, нет, — возразил Плаксин. — В отличие от коммунистов, христиане не уничтожали собственность, они считали ее необходимым злом! Если уничтожить, будет хуже, это они понимали.

Белла призвала всех быть попроще.

—  Начальница, «Агдам» пить будешь? — спросил ее Плаксин. — До какой степени опрощаться?

—  До известной степени.

—  А что такое «степень»? Для меня это слишком — какая степень?

—  Ты чересчур опростился, значит, немного-то возвысься.

—  То опрощаться, то возвышаться, я запутался. Господи, что делать-то? — Плаксин разлил по последней.

—  А это одно и то же в каком-то смысле. Лэхаим, бояре! — поднял я здравицу.

—  Кстати, о собственности. Мы купили всей фирмой японскую видеокамеру, хотим фильм снять о совке у вас в квартире. — Илья старался перекричать Нинико, но еще никто не мог этого сделать никогда.

Жена в красках поведывала подруге, как она трудно переживает мое преподавание иврита: одни не платят за племянника, к другой меня тянет, как магнитом, а ей остается ревновать... Я засунул в ноздрю белую пробку от бутылки: вот, жена, буду с этой минуты предохранитель носить, чтоб никто мной не соблазнился, и ты будешь спокойна!

—  А спорим, что завтра слабо тебе так выйти на улицы Перми? — завелась Белла.

—  Спорим: я к вам приеду с этой пробкой!

—  Ага, ты выйдешь без нее, а воткнешь в нос уже в подъезде!

—  А ты со мной поедь — проверять...

—  Так нечестно, так каждый может — проехать с кем-нибудь, ясно, что на спор... а вот одному... да у меня сейчас уже каждая минута на счету...

Илья выждал тихую минутку:

—  Наша фирма купила видеокамеру. Хотим в вашей квартире снять фильм.

—  Но почему в нашей? — удивилась Нинико.

— Потому что у вас такая обстановка, хуже которой нет нигде. Все наши, из фирмы, которые у вас бывали, просто в шоке! Они нигде больше такое не встречали.

— Ах, они в шоке, а ходят через день, выпивают по три чашки чаю! Время воруют. Пожиратели энергий — ходят и ходят! Нет чтоб нам помочь, раз они в шоке, так они еще наше время отнимать — последнее... Фильм снимать — это сколько ж времени у нас заберет, да я за это время двери могу покрасить или что... Обнаглели! Я вот повешу на двери объявление: «Пожиратели энергий! Кушать подано только по субботам и воскресеньям!». — Э, жена разошлась не на шутку, Щеглов начал срочно прощаться, дети убежали в свою комнату, Белла совала в рот подруге сигарету, один только Плаксин спокойно наливал себе очередную порцию пива — потом он встал и начал от меня отдаляться, как будто в затяжном прыжке вывалился из люка десантного самолета — упал, пьяно захрапел в углу комнаты.

Я задержал уже одетого Илью, и мы вдвоем свернули Плаксина трубочкой, понесли на улицу и посадили в такси. Илья продолжал учить меня жить: вот он женат, вот его жена навела в квартире такую красоту, уют, что ему неделями не хочется выходить из дома, а у нас — такое скопление кроватей, неужели нельзя придумать красивую ширму или разделить комнату шкафом, повесить яркую штору... Он думает, что у нас не хватает ума повесить штору! Да мы для того и в Израиль едем, чтобы приобрести настоящее жилье, а не эту тесную пещеру, в которой надо рассчитывать каждое свое движение... Я решил прекратить этот бесполезный разговор.

— Какая у тебя хорошая куртка, Илья!

— Не очень хорошая, раз ее с меня еще не сняли... Ну, до встречи в Свердловске?

Я промолчал. Не очень-то хотелось мне встречаться с ним в Свердловске, несмотря на то, что он принес пиво и цветы! Было время, Илья получал сто рублей на своей инженерской должности, через день почти ужинал у нас, что было не так уж для нас легко — кормить лишнего человека, но зато он не учил жить. Теперь вот он дает деньги, делает подарки, зато беспрерывно советует, что делать, и опять не так уж это легко... я бы еще ничего, но жена...

...жена утром опять в восьмой раз кричала на сына:

—   Вымой ноги, сколько можно говорить!

—   Я понимаю, сын, ты протестуешь, — начал я. — В твоем возрасте и нужно протестовать. Но ты хоть скажи: против чего?

Сын чуть не бегом побежал мыть ноги, а я подумал о жене: какие контрасты! Зачем было ночью брать меня чуть ли не штурмом, чтобы утром мучиться детьми, произошедшими в результате таких ночей!

Мудрый старый еврей Климовский говорил мне, что лучше взять билеты в Свердловск за месяц и на месяц сразу, чтоб не суетиться, не тратить лишнего времени. Но я тупо и упорно покупал каждый раз на один день, может быть, из-за отсутствия денег,

Вот я собрался уходить, причесался, уронил несколько волос на костюм, стряхнул, уронил расческу, хотел положить в портфель словарь — выронил.

— Все-то я роняю...

— Все ты роняешь, как роща золотая, — заметил сын.

Странно, но мы стареем... уже...

Купил я билет и сегодня, пустив в ход свое страшное оружие — терпение. Достался купейный туда и общий — обратно. Бывало и хуже: оба общих или общий — туда, тогда приезжаешь совершенно не выспавшись и сразу в бой, Три группы в субботу и три — в воскресенье. По пятнадцать человек в каждой. Среди них: евреи, полуевреи, русские и татары. Известно всем, что евреи любят жениться на татарках. Как это ни странно, но мусульманки больше соответствуют идеалу еврейского мужчины: они энергичны и в то же время слушаются во всем своих мужей, что вполне удовлетворяет Моисеевым заповедям...

В купе, куда я вселился на ночь, расположилась пара юных литовцев с пакетиками чая в папиросной бумаге. В театре у нас такие пакетики звали «гондонами» — вот все, что осталось во мне в память о работе завлитом. Впрочем, нет, еще тот памятный юбилей народной артистки Г., которая изображала в спектакле старую коммунистку, вдруг осознавшую все свои грехи и покаявшуюся. Играла Г. хорошо, но при вручении ордена вдруг расплакалась и произнесла пламенную речь о своей любви к компартии… Вдруг в наше купе вселился средних лет цветущий грузин с красивеньким кавказским личиком. Я сразу понял, что рост литовки и ее привлекательное лицо королевской чеканки могут... здесь все может быть. Империя продолжает тасовать свой национальный пасьянс. Впрочем, дело все в том, что под Пермью теперь начались экскурсии в Молебку, якобы к летающим тарелочкам, в аномальную зону. Страшные цены запрошены за эти путевки, но желающих со всего Союза хоть отбавляй. Я сам — принципиальный антитарелочник, по-моему, остальные пермяки — тоже. На днях под окном распевала пьяная пермская братия:

Мой сын, который ездил с компанией подростков в эту Молебку, уверяет, что единственный полтергейст, который они зарегистрировали там, это пропажа магнитофона у прибывших туда американцев. Но понять туристов, впрочем, я могу: вера в Бога давно утрачена, вера в светлое будущее утрачена недавно, а чего-то чудесного хочется человеку... Грузин наш вот уже достает — нет, не кахетинское, а мадеру, наливает всем нам. Я не удержался:

— Небось, прямо с летающей тарелочки?

Оказалось, оно было с собой, но там, в Молебке, создалась такая атмосфера хорошая и без мадеры, не пришлось открыть...

Я уже приготовился к тому, что подвыпивший грузин начнет читать «Витязя в тигровой шкуре» (почему-то такие у меня представления о выпивших грузинах), но вместо этого один за другим шли тосты за независимость Литвы, Грузии, Прибалтики, Кавказа вообще... Они поднимали свои стаканы и смотрели в мою сторону как на третий имперский конгломерат.

— Мы должны объединиться против Москвы! Иначе не вырваться. Из могилы народов...

Я даже пытался честно перевести разговор: знакомый фотограф, мастер своего дела, увидев фотографии НЛО так называемых, сказал: все это фотобрак! Засветки, брак проявителя и прочее, а то и просто кончик пленки, оставшийся снаружи, дает такие странные фигуры. Но меня не слушали. Впрочем, мне и так стало хорошо: мадера дала такое послевкусие, словно самозарождение вкусовых сосочков происходило в желудке, — даже многолетние сугробы за окном вагона не казались уж такими угрюмыми.

—  Мы должны от этих русских отпасть, — говорили литовцы, косясь.

—  Я не против, давайте вот сейчас тоже разделимся — это мой кусок стола, а это моя часть суверенной лавки, единой и неделимой, прошу не нарушать.

—  А как же мы будем чокаться? — спросил грузин озадаченно.

— Через контрольно-пропускной пункт. — И с разных сторон я стал ставить коробки спичек, солонку, пакетики с чаем, чокнулись мы через это дело.

От восторга грузин схватил литовку за ногу, за спиной мужа ее, конечно. Я сразу подумал: как же они будут разрешать эту национально-эротическую проблему? Если я скажу грузину, что нехорошо брать ногу чужой жены, то это будет как бы грубым вмешательством в межнациональные отношения. Решив все сначала обдумать, я вышел из купе. В коридоре я облокотился о перильце, и постепенно озабоченность случившимся куда-то отлетела, во рту все еще ощущался букет мадеры, но тут прозвучал в нашем купе сочный шмяк, а потом вылетел ко мне грузин, мужественно не держась за челюсть, которая быстро оплывала.

— Слушай, ненормальные какие-то литовцы! Я их пою-кормлю, и вот что получают грузины всегда за свое гостеприимство. Он мне, слушай, так больно сделал! Нет, лучше нас, грузин, никого на свете нет.

Я по-грузински спросил: что произошло? Ра гирс, в общем, батоно?

—  Слушай, значит, ты уважаешь? Что же раньше-то не сказал? Тебе нужно в Грузию приехать жить!

—  А там что: бить по физиономиям? У меня жена наполовину грузинка, кожа светлая-светлая, ты самец, вы все самцы, а мне что — бить без конца по физиономиям?

—  Ну как ты мог так подумать, русский! О чем ты! Я имел в виду, что мы вот так будем тесно объединяться против Москвы, слушай, а он сразу так кулаком больно мне сделал вот здесь. Я ему прощу, все равно ведь нам нужно объединяться, но скотина, слушай! Зверь какой-то!..

Потом грузин взял еще бутылку чего-то и где-то ее пил, а литовец говорил мне: что, он думает — купил нас, что ли, если угостил вином, да приедь он ко мне в Каунас, я бы его в рижском бальзаме утопил бы!

Когда грузин вернулся в купе, он был настолько пьян, что не мог открыть рот, чтобы не потерять равновесие. Только он открывал его, хотел что-то сказать, но терял равновесие и падал. Уже к утру он немного проспался и включил меня в свою команду на правах запасного игрока: делился соображениями по поводу бунтующих абхазцев и осетин, которые нагло хотят отделиться от святой грузинской территории. Ну, пускай они идут, а потом приползут, когда у грузин все будет, и мы их тогда сразу — на колени! Да, на колени, если дураки — сразу не понимали, где лучше...

Прыжки с автобуса в поезд, из поезда в автобус придают всему какую-то нереальность, калейдоскопичность, кадровость. Сначала урок шел хорошо, только меня слегка подбрасывало по старой поездной привычке, тело не могло признать, привыкнуть, что поезда давно уже нет. Хотя я приказал своему телу: тихо, поезда нет, оно не могло в это сразу поверить. А может, это были остатки воздействия мадеры?.. Занятия проходили в школе, и воздух, пропитанный выделениями подростков, в конце концов замещал весь кислород в крови. От этого жизнь поворачивалась другой плоскостью и быстрее мчалась. И все ученики протекающих перед глазами трех групп в конце сливались в один фоторобот ученика: отчасти смугл, отчасти белокур, немного горбонос и слегка по-рязански курнос.

— А теперь придумайте биографию Моше Вайсмана!

—   Моше жил во Франции. Он любил читать журнал «Плейбой»...  Но однажды он полюбил француженку, которая хотела взять его замуж... Он испугался и сбежал от нее в Израиль. С тех пор эта француженка стала антисемиткой. Моше скучает по Франции, но боится вернуться...

—   Нет, Моше родился в Бердичеве, с детства любил пионеров, Павлика Морозова и фильмы про пионеров. В Израиле Моше очень скучал по Ленину и по пионерам...

— Все это неправильно, господа! Адоним! Моше ая руси, русский в общем. Он женился на еврейке и чуть не стал антисемитом. Она все время спрашивала: Миша, когда у нас будут деньги? Он с сыном сбежал от нее в Израиль, а она вышла замуж за другого русского. В Израиле у Миши было много денег, но не было жены, и он скучал по России...

В конце уроков в глазах у меня забурчало, в ушах засияло, вкус воздуха закис и свернулся кусками. Меня пригласили остаться на лекцию по истории еврейского народа. Ее читал Черепанов Иван Иванович. Когда он рассказывал о бегстве из Египта, то выпустил эпизод с серебром, которое еврейки взяли у соседей и унесли с собой. Никто из учеников не заметил этой маленькой операции, но, тем не менее, один правоверный еврей возмутился, что историю читает им русский. Ты чего, говорят ему, а кто, по-твоему, нам иврит преподает? Тоже русский. Тот так и отпал.

Как обычно, я пошел ночевать к Хавкиным. Я хотел узнать, почему они не были на уроках, — оказалось, оба уехали в Курган к всенощной. Вполне могу их понять: где найти нашему человеку благостную атмосферу? Да на всенощной, конечно, в церкви, истосковались люди по благостной атмосфере-то... Сначала сын Хавкиных приуныл, увидев меня, но эта унылость прошла, как только он стал звонить своим многочисленным друзьям:

— Фильтруй базар... Свалим в кино! Черепа дунули в Курган.

Перед родителями он играл роль преследуемого в школе еврейского мальчика. В школу не ходил уже год. Сдавал все экстерном. Но я на его месте тоже что-нибудь такое бы сыграл, особенно в восьмом и девятом классе. Поскольку я был не евреем, то в свое время этот путь был для меня закрыт, вот и приходилось разыгрывать то вспышку туберкулеза, то колики в печени. А родители в глухой деревне не могли разоблачить мои фантазии. Леня посмотрел на меня взглядом, в котором мерцало соображение: выдам или не выдам. Потом он решил подстраховаться и предложил мне принять ванну. А сам ушел в кино. Утром родители приехали, спросили, что делал Леня — учил английский? Я кивнул: да. Сам же Леня не проявил никакой благодарности: мол, настоящие мужчины так и должны поступать, покрывать друг друга. У него сразу же сделался вид мальчика, который прямо вонзается в глубь учебника.

— Миня, как же впервые увлекся ты еврейской ментальностью? — спросил меня вдруг Хавкин, когда я рассказал про выпущенный из лекции эпизод с серебром, из деликатности, что ли, Черепанов его выпустил, а чего тут было стесняться — еврейки оставляли свои дома, не могли же они их унести с собой, а взамен унесли немного серебра, это так понятно, заняли серебряные блюда якобы угощать гостей...

Видимо, Хавкина удивило, что я знаю много, хотя самому мне кажется — слишком мало. По сравнению с Шухлиным, например. И тут я вдруг ярко вспомнил, как в начале семидесятых годов к нам с женой в комнату аспирантского общежития приходил этот Вова Шухлин, выгнанный тогда отовсюду за желание уехать в Страну Отцов. Он обычно сидел до трех часов ночи и доказывал, что еврейская нация — самая лучшая в мире. То ли он хотел, чтобы я, не сходя с места, совершил обрезание, то ли это была компенсация за унижения профсоюзных и комсомольских собраний, где его единодушно осудили. Шухлин был великий эрудит, но мы-то были молодожены, и у нас были совершенно другие планы на проведение ночей. Примерно в час ночи Нинико начинала демонстративно расстилать кровати, взбивать подушки, а Шухлин продолжал вещать:

—  ...и никаких закорючек в нашем законе нет, чтобы посадить за антисемитизм...

—  ...каждые выборы я звонил в ЦК и говорил, что все это мура.

—  ...сейчас безнравственно не ехать в Израиль!

Он не нас убеждал, он, конечно, себя убеждал. Потом, я слышал, он не прижился в Израиле, уехал в США, где продолжал бороться за свои идеи... Ну а потом Илья Щеглов на моих глазах превратился в еврея, рассказал я Хавкину, все годы нашего знакомства как-то к слову ему не приходилось сказать, что его мать была сослана из-под Конотопа в Пермь (Голда Меир оттуда уехала совсем в другом направлении). И вот Илья стал платить за мое обучение ивриту…

В вагоне попался разговорчивый старик, но я попытался заснуть сквозь его громкий голос.

—  ...со старухой я подрался, мне восемьдесят седьмой год, а я кинул в нее телевизором!.. Поехал к внуку на свадьбу, я — почетный железнодорожник, могу бесплатно хоть куда! Вот еду в Пермь, я там в последний раз был в двадцать девятом году, что — сильно город изменился с тех пор?

—  Да я, дед, еще в двадцать девятом и не родился, и отец мой еще не родился, только мать родилась... но в Вятке.

—  Сильно, да? Значит, сильно. Я так и думал. Приеду — посмотрю! А старуха пусть поскучает по мне. Я с нею подрался. Бросил в нее...

—  Дед, так ты уже по второму кругу поехал!

—  Что-о? Я не слышу. Слышу плоховато... Я — почетный железно...

—  ...анекдот... приходит к врачу с недержанием. «А как это у вас происходит?» — «Каждую ночь приходит ко мне во сне маленький гномик и зовет: «Пойдем пописаем!»

Кажется, на этом мне удалось заснуть. Но только приехал домой, только лег на свой верный диван досыпать, как слышу голос дочери: «Мама, тебя спрашивает маленький старичок, похожий на гномика!» Ну, значит, к жене уже гномики приходят, хорошо, что не ко мне пока... «Мама, выйди — старичок, похожий на гномика!» Нет, кажется, это не во сне! Дочерям все знакомые по сравнению со мной кажутся очень маленькими. Но я-то имею полное право не вставать... Грабовский пришел.

— Вы знаете? Трагедия! Меня все вычислили! Зачем вы написали «Г»?

— Давайте я мужа разбужу. В чем дело?

Мужа она разбудит, э, нет, сама писала статью, сама и разбирайся, а я имею полное право доспать после Свердловска, хр-хр-хр.

— Со мной не здороваются знакомые! Зачем вы написали, что мне на работе угрожали: евреи за все должны заплатить сполна?!

— Но... вы же сами мне это рассказали! — лепечет жена.

— Во-первых, я не думал, что вы меня выдадите! «Г» — это Грабовский, все вычислили, потому что написано: он украшал нашу жизнь все годы застоя — руководил книголюбами... А во-вторых, евреи в самом деле виноваты! Вы прочли в «Огоньке», как Свердлов разогнал «Учредиловку»? А я еще ношу, как дурак, бородку а-ля Свердлов... Я думаю, что и другие вас тоже не поблагодарят за статью...

Благодарили, но ночь с благодарными евреями была не легче, чем утро с неблагодарным, я слышу, жена моя уже заикается, все время рвется растрясти меня, но я же ничего не слышу, я сплю и право имею.

— Уважаемый Грабовский! Может, и хорошо, что антисемиты с вами сейчас не разговаривают: то они могли говорить все, что вздумается, а сейчас — прежде взвесят все, это начало ответственности...

— Да погромы будут от ваших статей! Вы провоцируете. На заводе уже эту газетенку истрепали — зачитали. Вы поймите!..

— Трудно понять вашу логику. Вот хулиган в три года у нашего сына отобрал тридцать копеек, потом три рубля, а на днях — потребовал тридцать! Но мы пошли к родителям, а если б в свое время мы пошли к ним, то и сейчас не пришлось бы... пережить.,. Так и статья, я ее вовремя написала, чтобы...

Она рассказывает всю историю в чисто прустовской манере, с подробностями, ровно столько времени, сколько она длилась в жизни, а Грабовский слушает — это означает, что он копит силы нанести ей сокрушающий удар... Я даже бурно заворочался во сне, скрипя всеми сочленениями верного дивана: мол, вот я, здесь, чуть что, так...

— Нинико, дайте мне три расписки, что имели в виду под «Г» не меня, а типически-собирательный образ! — взмолился Грабовский.

— Но я-то имела в виду именно вас! Не погрешим ли мы против большой истины, если будем так отступать? Антисемиты опять головы подымут.

—  Одну расписку я унесу на новую работу, одну — на старую, а еще одну — книголюбам!

—  Может, мне нужно типографский тираж?.. Отпечатать тысячу расписок? И от руки только вписывать: такой-то не является прототипом, героем, персонажем статьи такой-то...

Аксеновщина это, милая Нинико! Типографским способом тысячу экземпляров... Эх, у нас с женой чисто стилистические расхождения! Все ее тянет в шестидесятничество, в то время как Господь ее так любит! Посылает такие ситуации! Только пользуйся. Здесь бы ей самое время взять взамен с Грабовского три расписки о том, что евреи виноваты в бедах нашей страны! Это надо же: человек готов возложить на всех евреев вину за все, а пережить, что с ним не разговаривают на работе, — не может. Мелочь, а не комфортно, впрочем, тоталитаризм рождает инфантильное сознание...

— Поймите, дорогая Нинико, спасибо за расписки, они искренне со мной говорили, что евреи виноваты, а получилось — я выдал их.

Как будто искренние фашисты лучше скрытых? Оба хуже, как говорится. Я еще раз бурно заворочался, скрипя диванными внутренностями, и Грабовский понял, что пора уходить. На прощанье он миролюбиво заявил:

— Меня-то лично они любили, я ведь начальником КБ у них был, они не против меня, а против евреев вообще выступали. Меня бы они не тронули, что вы — я их непосредственный начальник... До свидания! Спасибо! Они еще как говорили: мы не простим вам мать Ленина — она еврейка... Но она — в самом деле еврейка!

—  А мать Христа они простят? Она тоже еврейка.

—  До свидания!

—   Миня, вставай, ты слышал? Какой... какой... я не могу больше! То благодарные евреи, то неблагодарные, то «Память» дверь вымазала. Скорее бы отсюда куда-то, а? Как трудно было эту статью напечатать, из типографии звонили в обком, те звонили мне... я послала фототелеграмму в Верховный Совет... Ну, не тронули бы Грабовского во время погрома, а других бы порезали, ему что — легче? 

—   Петр трижды отрекся от Христа, а Иисус простил его, и ты должна прощать этих людей, которые отрекаются от своих слов... Дети где? В школе уже? Ты ляг — поспи, расслабься от всего этого, а! Не плачь!

Но она еще долго курила на кухне, сморкалась, всхлипывала, наконец прилегла подремать. У нее все подруги — еврейки, и она думала, что все евреи — одинаковы, так же умны, как ее окружение. А советская система на всех ведь повлияла, даже на евреев. Вон я помню: на курсах в Москве один еврей вдруг стал говорить, что испанцы — плохая нация, так наши израильтяне, учителя, просто обомлели! Вы, говорят, когда в Израиль приедете, хоть там этого не скажите! Но тот упрямый ненавистник испанцев свое: у испанцев инквизиция была, это нация плохая! Ривка ему уж так и так: мол, некультурно это — осуждать целую нацию. Кроме того, испанцы — очень хорошие, она их знает...

Младшие вернулись из школы — нет воды, продленка не работает.

— Папа, давай учить иврит!

Что ж, ради того, чтобы жена отоспалась, надо их занять. Но как трудно это: первокласснице нужно, чтобы я задавал ей буквы прописывать по строке, потому что так русский учат — по прописям. А второкласснице нужно знать значения, читать... Сейчас мы с вами, девочки, выучим очень важное слово: «сопля»! На иврите.

—  Ха-ха-ха! — зашлись они довольные, от любого пустяка счастливы. Но жена вздрогнула и пробудилась.

—  Мама, знаешь, как на иврите «сопля»?

—  Сон видела... будто бы горло болит, и я наклеила перцовый пластырь, но вместо перца там буквы из тома Соловьева, и они меня греют — его слова, горло вылечивается... Надо Соловьева открыть, вот что! Слушайте... да... рассказ святого Софрония, патриарха иерусалимского, как монах просил у подвижника указать ему путь совершенства. «Этой ночью ступай на кладбище и до утра восхваляй погребенных там». — «Я величал их светильниками вселенной, солью земли...» — «Ну и что же?» — «Я даже ухо прикладывал к могилам, но ничего не услышал», — «Это весьма удивительно. Но вот что ты сделай: ругай их до утра...» — «Всячески поносил я их и позорил...» — «Как же ты спасся от их гнева?» — «Никак, отче, они все время безмолвствовали». — «Вершины этого жития на земле достигнешь лишь тогда, когда будешь так же равнодушен и к похвалам, и к обидам, как эти мертвецы».

—  Ты наугад открыла Соловьева?

—  Наугад.

—  Да, Господь тебя очень любит все-таки... Сегодня у меня что: тренировка? Потом я пойду вымоюсь. — Я бы хотел ей сказать, что из Соловьева она всегда зачитывает не самые лучшие куски, но боюсь ей сказать прямо: такое тут начнется! Хотя не понимаю, почему, ведь она живет со мной, а не с Владимиром Соловьевым...

—  Мама, а Христос с телом воскрес?

—  Вот это у папы спросите, что-то я точно не знаю...

—  Мама, а Христос плакал когда-нибудь? — спросила младшая.

Не успели мы ничего сказать, как средняя дочь выпалила: конечно, плакал, когда родился!

А мне-то после поезда хотелось бы вымыться и полежать на диване с арабским, но совесть не позволяла заставить детей умолкнуть. Совесть — это нечто вроде запора. Хочется крикнуть на детей — и не можешь. Ведь им нужно внимание... Я повесил на кухонный шкаф коврик с вышитыми ивритскими буквами (тоже подарок израильтян) и начал проверять, как девочки знают алфавит.

—  Надо же! — сказала спокойно жена. — Эффект зрительного присутствия. Азбука ивритская провисела пять минут и уже родная. Ум присваивает все, что видит: небо, деревья, азбуку... Пойду белье поставлю кипятить.

—  Мама, дай на мороженое!

—  Нет у меня денег, только на хлеб, за квартиру, на школьное питание, за тренировки и... больше ни на что нет, Долг отдавать еще!

— Тогда я, мама, возьму без разрешения, вот, и за это в ад попаду. Жена испуганно сдала позиции — бери, доченька, как же я в раю без тебя,

ну и так далее. Я только выжидал: сейчас младшая тоже попросит.

— И мне дай, а то я сама возьму и в ад попаду!

Туг Нинико поняла свою ошибку, сощурилась и выдала:

—  А я тебя отшлепаю и тоже в ад попаду за это! Вместе там будем!

—  Ой, не надо, не надо!

Не дадут сегодня полежать мне с арабским, лучше уж и не мечтать! Я пошел ставить чайник, по пути решил вымыть тарелки с кухонного стола и вдруг почувствовал, что какая-то хорошая энергия идет ко мне с пола. Все ясно: жена без меня наводила порядок, потихоньку от детей скомкала их неумелые дары из картона, бросила в мусорное ведро, а они — эти шкатулочки и корзиночки — жалобно высунулись, сколько могли, распрямились и подкачивают меня своей доброй энергией. Если жене сказать, чтоб впредь не выбрасывала, она закричит про тесноту, про то, что в Израиле не будет выбрасывать, когда будет много комнат. Нет, лучше ничего не говорить. А помочь ей прополоскать белье, вода-то очень холодная. Что это звякает? Часы. Вот так — новые часы она вскипятила в кармане халата. Скорее их в ведро, а то на голову бедного Грабовского она еще и это свалит! А так будет думать, что... неважно что... вот эти русопяты: думают, будто Арбат — исконно русское слово, рады, что он есть, между тем — арабское это слово, множественное от «рабат», склад арабского купца. Сказать, что ли, при случае об этом Столярову?

И в тот же день я с ним встретился, когда пошел принимать душ к знакомым. Наша ванна всегда только жалобно шипит в ответ на все выкручивания кранов. Кран хрюкал и извинялся передо мной, что построен он, такой незадачливый, приделан на четвертом этаже в эпоху социализма. У знакомых был восьмой этаж, но вверху, на десятом, была квартира скромной работницы обкома, так что, слава Богу, им перепадало.

—  Ты знаешь, — сказал Столяров, — отдушина нужна для души. Душно у нас.

—  Евреи опять виноваты?

—  Нет, не только... Интеллигенция вся виновата.

—  Ее надо уничтожить? Вот возьми веревку и повесься — это будет твой вклад в борьбу с интеллигенцией, — тут я бросился в ванную и заперся там. Я даже испугался душа, потому что он был одного корня со словами, которые с огромной силой просовывал мне через стенку Столяров:

— Душа болит! Вот — ты же знаешь — новое дягилевское общество, так они только сливки сливок собирают, так называемую интеллигенцию.

Тут я должен заметить, что выражение «так называемые» в описываемую эпоху сильно размножилось. Так называемые демократы, так называемый суверенитет. Очень удобное выражение. С помощью несложной операции можно превратить гуманизм в так называемый гуманизм... Уважение к личности, права человека с помощью этого нехитрого превращения подвергаются наркозу: смысл заглушается, деревенеет, как от укола заморозки.

За шумом сливаемой воды я не заметил, что количество столяровцев сильно возросло. Первой мне представилась собака, она понюхала мои чистые ноги, одобрила их и очень мне понравилась своими шоколадными глазами. Она очень поддерживала меня все остальное время. Потом хозяйка подвела меня к даме, сплошь покрытой бусами; из бус глядело ее лицо, обуянное общественным долгом. И кажется, у нее не было мужа.

— Милосердие, милосердие, — тихим плывущим голосом тянула она.

— Я там выступаю как юрист, в этом обществе.

— Понятно. Если добро вступит в конфликт с законом — вы на чьей стороне: добра или закона?

Она забренчала в ответ всеми бусами, но я не понял, что этот сложный музыкальный перебор означает. Но сам виноват, нет у меня музыкального образования, значит, не нужно такие сложные вопросы задавать, Наверное, она как настоящий юрист сможет защитить закон от происков добра...

Чай пили под трясенье стола собакой, которая грызла ножки, а иногда высовывала узкую коричневую голову между скатертью и моими коленями и взглядом придавала мне бодрость и оптимизм. Все-таки судьба меня балует.

— Мы обои подобрали под цвет собаки, — жаловалась хозяйка. — А она вся чешется. Прямо не знаю: ветеринара, что ли, позвать, чтобы усыпил. Не могу выносить ее мучения.

Собака дала понять, что ветеринара не надо, что мужества ее хватит на всю оставшуюся жизнь: она вертелась под столом, осторожно, с помощью зубов, заигрывая с ногами собравшихся.

— Мы снимем особняк! — вскрикнул Столяров. — Ты и Нинико будете хозяевами салона. Ведь для чего раньше были салоны — для общения. А то что: на твоем дне рождения, Минь, в прошлом году было сколько? Сорок человек! Сорок гостей — это накладно, а так — наше «Милосердие» будет вам платить, а вы будете делать то же самое, что и дома, — общаться!

—  Чтобы пробить особняк, — вдруг взяла железный тон юристка, — нужно убиться! Вот я для общества пробила, но! Я нажила себе язву, микроинфаркт и воспаление придатков. А зарплату для вас мы выделим — она перейдет от сотрудницы, что решила родить! Зачем ей на два года отвлекаться от задач милосердия?

—  А может, пусть женщина рожает спокойно? Зачем ее увольнять?

—  Ну нет. Работать нужно. А она хочет дома посидеть — ребенок! И за это я должна платить? Я работаю! У меня есть скромные, но заслуги. Наша организация, например, предотвратила еврейский погром. Хотя евреев я не люблю, но не громить же их. Мне дали статистику: их в Перми всего три тысячи. До выезда было.

Я не силен в логике, но мне показалось странным, что она ссылается на событие, которого не было. Я так тоже могу сказать, что каждый день предотвращаю мировую катастрофу. Или каждый миг.

Столяров продолжал свою линию:

— Минь, помнишь, мы стояли с женой в очереди за колбасой, а ты подошел и — не говоря худого слова — стал рассказывать о теории Красоты у Соловьева! Жена с тех пор даже мечтает почитать Соловьева, хотя она вообще парикмахерша.

—  Ну, купите и почитайте — в чем дело?

—  Где купишь? Э! Его же евреи скупают и сжигают! — Столяров вдруг подпрыгнул. — Эврика! Я против погромов, но я считаю: нужно инсценировать погром, чтобы они испугались и перестали творить свои штуки.

— А вдруг кто-то увлечется и будет взаправду громить? Столяров посуровел и резче выдвинул свою замечательную челюсть:

—  В педагогических целях. А при моих друзьях их никто не обидит зря... Попугать только.

—  А каким же способом вы предотвратили погром? — продолжал я допытываться у дамы, пожалуй, даже с не русской въедливостью.

—  Это профессиональная тайна.

—  Насчет оплаты не беспокойся, — повторил Столяров. — Мне всегда жалко, что вы говорите самое интересное дома, никто не слышит, а мы заплатим!

Надо признаться, что дама, употребив слово «тайна», рассчитывала, что все закаменеют и прекратят дальнейшие расспросы. Есть множество слов, на которые наши люди натренированы, как собаки Павлова. И раньше я послушно выделял слюну на многие из них. Мне говорили: государственная тайна, служебная тайна, и я терялся. Трепетал. А то, что сейчас не затрепетал, увы, не моя заслуга. Время такое.

— Вот моя жена опубликовала статью против антисемитов. «Русские на Стене Плача». Может, она помогла многим опомниться? Тайна благотворительности — пора с нею кончать, как с Тимуром и его командой...

— Я вас буду только изредка проверять, — мечтательно сказала в ответ дама и пробренчала бусами победную музыку. — Вы почти не должны писать отчеты! При всей вашей обаятельности — увлеките художников, пусть они дарят салону мебель, картины, керамику...

Совсем она дура или притворяется? С чего это люди расстанутся со своими изделиями, которые стоят десятки тысяч рублей?

Все это время какое-то тихое деловитое рычание не давало мне покоя. Я заглянул под стол — встретился со взглядам собаки. Она поняла, что я ее не выдам, поэтому дала мне полюбоваться, как она отомстила за нас. Один унт дамы-юристки был тщательно объеден, а другой — начат, но с самой красивой вышивки. Я начал думать, что животные что-то понимают в искусстве. Я распростился и тут же ушел. Так и не знаю — чем все это закончилось, видимо, очень плохо для собачки, и мне ее жалко, но осудить никак ее не могу, нет.

Дома меня ждал сюрприз: вентилятор. Оказывается, приходил Илья Щеглов, но не с японской кинокамерой, а — подарить этот новый вентилятор. Он сказал, что мы должны уже привыкать к жизни с вентилятором, потому что в Израиле без кондиционера нельзя. Не понимаю, чего жена опять взбеленилась! Господь ее так любит: избавил от длительной вражды с Ильей, ведь своим вентилятором он как бы извинился за все... Любит ее Господь! Во всем виден перст Его.

Например, тут же пришел Футерман и очень нам посочувствовал: что это вы так живете! Бедно. Наверное, он заранее обдумал программу помощи нам, потому что тут же изложил ее. Раз я преподаю иврит, а в последнее время усилились гонения на всех, кто сам зарабатывает деньги... в общем, чтобы у нас не было хлопот с налоговым инспектором, я должен шестьдесят процентов от заработка отдавать в еврейский центр «Менора». А взамен он меня зарегистрирует. Я сразу стал отрицательно качать головой: могу отдать только половину, то есть пятьдесят процентов! Пятьдесят процентов? От такой щедрости жена моя закачалась и спросила: как это органы узнают, что мой муж вообще существует? И что-то там преподает!

— Не бойся, сами ученики заложат, — безмятежно пообещал Футерман. — Более того, в соответствующих органах будут списки, где против каждой фамилии отмечено, сколько уплачено.

Такая осведомленность Футермана зародит сейчас в моей жене подозрение, что он сам и выложит факты для этих органов. Вижу: на спидометре мысли жены огромная скорость — сто километров! Я сказал Футерману поспешно: надо подумать, надо подумать, а сам уже выжимаю его из квартиры, чтобы он не оказался свидетелем безобразной сцены.

Жена визжала — ни одного урока больше этим евреям ты не дашь! Надо же: шестьдесят процентов! Последние копейки хотят из нас выжать! Он что — не видит, как мы живем? И ты хотел нас к этим разбойникам в Израиль увезти! Нет уж, они там последние шекели из тебя вытрясут!

—  Мама, а мы так и не поедим гранатов, да? — уныло затянули дети.

—  Гранаты! Там с голоду умрем! Гранаты! Зачем ты сказал: надо подумать? О чем тут думать? Неужели в самом деле в этой нации что-то есть такое? Что их все так не любят... Сегодня на работе тоже звонит мне Васильев и говорит...

—  Странная для еврея фамилия — Васильев.

—  Сам ты еврей, а Васильев — русский. Не помнишь, что ли, его? Тип, близкий к нордическому. Он уже в «Милосердие» пролез, требует милосердных  отчислений от нашей газеты, мафиози, рэкетир, я еще зарплаты не получила ни разу, копейки в руках не держала, еще семья ничего не видит от меня, а он...

—  Ты видишь, как Господь тебя любит? Чтобы ты не сделалась антисемиткой, он тебе в один день посылает Васильева и Футермана! По-ду-май! На тебя целый интернационал ополчился: русские, евреи, утро-финн какой-нибудь скоро придет... А вообще, мне кажется, если к этому присмотреться, господа, то интернационализм гораздо хуже национализма. Я как-нибудь потом это объясню, а сейчас мне нужно на урок.

...С урока я шел уже очень поздно, но младшая дочь моя все еще сидела на скамье возле подъезда.

—  Что случилось? Пойдем домой!

—  Не пойду,

—  Я тебе почитаю!

—  Нет, в Израиль не едем, домой я не пойду. Дома некрасиво!

—  Мы пол вымоем, цветы купим, пойдем!

—  А, все равно — люстра некрасивая.

—  Купим завтра новую.

—  Все равно: вид из окна некрасивый... вот...

—  Так, милая, ты в этом самом виде и сидишь сейчас, если из окна посмотреть. — После этих моих слов дочь на секунду задумалась, и я ринулся в наступление: — Сама ты некрасивая, у тебя сопли вон!

—  Нет. — Она вытерла нос платком.

—  Ты некрасивая, потому что писаешься!

—  Я давно не писаюсь... ты чего, папа?

—  Ты некрасивая, потому что все время говоришь: дома некрасиво! — Тут я взял ее за руку и повел домой.

Там уже сидел Плаксин, уныло слушал вопли жены: Футерман — Васильев, Футерман — Васильев!..

—  У вас какое-то сочетание неправильное: Футерман — Васильев, — по жал плечами Юрка Юркович. — Я бы предпочел такое сочетание: Футерман, агдам, Васильев, самогон, одеколон, лосьон, хвоинка! Тогда бы в упор этого Футермана видно не было, тем более — какого-то Васильева.

—  Зачем только кукол мы в дорогу собрали, — ворчали девочки, распаковывая своих кукол, Катю и Петрушку, которые были переименованы в Беллу и Исхака. Хорошо, что еще обрезание Исхаку не сделали... хотел сказать я, но благоразумно промолчал.

— Бороду сбрей! — приказала вдруг жена. — Чтоб не был похож на еврея!

Я сбривал бороду и рассусоливал: брошу преподавать иврит, подамся в

Кашпировские — способности у меня есть...

—  У меня к тебе хорошее предложение, — сказал Плаксин.

—  Финансовое?

—   А что: хорошее предложение может быть только финансовым? Нет, я повторяю, ты никогда не сойдешь с ума. А предложить я хотел вот что: распить этот портвейн, — и он разлил по стаканам.

—   Мне тоже немного, — попросила жена, пригубила и затянула свое: — Отдать шестьдесят процентов! Негодяи!

Плаксин показал на вино: больше половины от каждого стакана им отливать! Многовато!

Дети тут как тут — зачем они тогда сочинили новогоднюю еврейскую песенку для Израиля: в лесу родилась елочка, ее срубил Давид, теперь шестиконечная на ней звезда горит... Глупости все это, насочиняли, жена уже немного успокоилась от вина и отправила детей спать. И на еврея, мол, я уже не похож. Я снял с маски Пушкина кипу и примерил: а так? Тоже не похож?

— Что-то мне сегодня не евреится, и кипа не радует ничуть... Я б хотел забыться и заснуть...

Вдруг Плаксин пьяно набычился и спросил:

—   Скажи: тебе не приходят грустные мысли по ночам?

—   Ты чего? — удивился я. — Мне на день-то мыслей едва хватает, а ты еще о ночи спрашиваешь. Ночами я сплю или просто лежу на диване, вот просто... лежу.

Жена забегала, закричала: мой... Миша... гений... а никуда не пригодился, с его знанием языков, с его образным мышлением... в другой стране, конечно... мировая слава, может, ждала б его.

Она не понимает, моя жена, что лежать на диване — лучше, чем мировая слава. Моя жена. И не понимает...

И вдруг ночью залаяла собака: спать нам не давала. Нинико решила выйти и дать ей кусок колбасы. Я не пускал, но разве можно остановить эту женщину!

И конечно, собака после колбасы залаяла еще сильнее — сил-то у нее от колбасы прибавилось! Я лежал и думал. Вот говорят: гений — это тот, кто раньше начинает беспокоиться! Ну, моя жена в этом смысле гений, она раньше всех почти начала бороться с угрозой погромов, но кому от этого легче? Еще считается, что гений — тот, у кого сильнее чувство сохранения рода человеческого, а обыкновенный человек — о своем самосохранении печется. Может быть, может быть. А по мне, гений... в общем так, обыкновенный человек развивается от нуля до бесконечности, а гений — от бесконечности и дальше... Ну и что? Грустно все это, господа! Значит, и мне стали приходить грустные мысли по ночам... Ведь учеников своих сейчас так просто бросить, как велит жена, я не могу. А дальше что? Арабский никто учить не желает. Куда мне податься? Идти на работу на завод? Ради чего? Ради того, чтоб сильна была наша армия? И какое утешение от того, что она все у нас забирает... Кстати, я обещал рассказать, почему интернационализм опаснее национализма. То и другое нельзя назвать учением, потому что они основаны не на идеях, а на каком-то сладком темном очаровании души. Национализм считает врагами тех, кто хочет поработить эту национальную стаю. Интернационализм считает врагами тех, кто хочет поработить трудящихся. То есть, структура та же, но врагов у интернационализма больше, значит, он опаснее. В свое время Христос говорил о любви к дальнему и к врагу своему. Но кто его слушает? Отец мне рассказывал о поведении тех же русских во время захвата Молдовы под лозунгом того же интернационализма. Его, мальчика, выселили в Россию — без знания языка, босиком. Он никогда уже не смог опомниться от этого шока, пил и пьет... Вот если б в Молдавии был принят закон о возвращении, как в Израиле, я бы считался сыном пострадавшего гражданина Штырбу... но ведь там национализм расцветет тогда, а у меня столько русской крови в жилах, а в детях и грузинская есть... Кажется, это уши болят у меня, вот что... А я думал: грусть. Это болезнь... стрессы, жена, Свердловск...

Я долго и упорно болел ушами. Жена делала мне уколы антибиотиков, верный диван исправно служил мне день и ночь, а я прислушивался к больным ушам, как к морским раковинам: то к одному, то к другому. Там крики чаек, шум прибоя все время. Не хватает только запаха йода, еще водорослей, а то я бы полностью отдохнул за время болезни, как на Рижском взморье. Ученики приходили навестить меня — они ждали продолжения уроков. И когда я в первый раз появился у своей названой сестры А. — я на иврите подробно рассказал о своей болезни, использовал ее в качестве материала по теме «медицина». Но ученики закричали: какой садист! Мы, мол, поняли, но требовать, чтоб пересказали на иврите — это уж слишком... Кстати, сказал я им, инфляция, господа, буду брать по семь рублей за два часа! Инфляция, конечно, инфляцией, а долгов мы наделали за время моей болезни — одна жена знает, сколько.

Оказывается, в Пермь приехали три урожденных израильтянина — лица у них расслабленные, но не ослабленные. Не то что у наших. Я при них бесплатный переводчик, мне как бы практика, но жена недовольна — зачем все это, не нужно ничего...

—   Израильтяне говорят: в Перми что — вечные похороны? Нет улыбок, никто не танцует на улицах под магнитофон, в наушниках, как в Израиле, — говорю я жене, а она не слушает — зачем все это ей!

—   Израильтяне первое, что попросили сделать детей евреев, — начертить свою родословную, генеалогическое древо, гинекологическое, как шутят евреи!

Тут Нинико встрепенулась: надо и наших научить чертить, вот это идея, пусть знают всех... И вот в пору увлечения семейной родословной приходит телеграмма: «Дорогой сын Михаил Иванович Ынцелечь Молдова провозгласила независимость Срочно покупай румынско-русский Тато». Дочери забегали и стали собирать своих кукол в Молдавию. Хорошо детям: Катя и Петрушка опять переименованы — в Кэт и Питера? Нет, в Ляну и Иванэ. Если б я так легко мог менять свои планы! Это только в переводе с иврита Михаил — Микаэль, тот, кто подобен Богу. По-молдавски я буду просто Михай...

— Виноград-то, наверное, в Молдове растет? — глубокомысленно предположил сын.

—  Растут там гроздии и иные прозябания, — провозгласил я, округло подняв руку над головой. — Да, надо ехать, чтобы хоть старость прожить не в советии!

—  Ты понял, в чем будет смысл жизни? — кричала жена. — Все границы перед Западом откроются из Молдовы... Через Румынию мы уедем, куда захотим...

—  За что убили Чаушеску, ведь он ни в чем не виноват — с ним поступили очень резко, в живот направив автомат, — пропел я.

—  Вечно ты со своим Еременко! — махнула рукой жена.

—  Это Иртеньев... Помню, в семнадцатом веке был Великий Господарь Молдовы и Валахии — Влад Цепеш. Крут был, за нравственность сильно боролся. Если жена изменила мужу — засыпать ей в причинное место горячих углей. И звали его Дракула, что в переводе с румынского — черт. Так что история Молдовы мало чем отличается от истории России.

— Ну, когда это было! С тех пор эта жестокая энергия выветрилась.

Жизнь всегда имеет тенденцию склеиваться, срастаться, как ни перебивай ей суставы. Вот хотели ехать в Израиль — раздумали, а жизнь склеивается, в Молдавию собираемся. Я написал родителям, что сейчас преподаю иврит, нет ли такой же работы у них, но едва ли что они поймут, для них — простых людей — это так замысловато, как истмат или сопромат. Иврит какой-то... Иногда жена продолжает возмущаться тем, что я выучил иврит, но стоит сказать, что Господь ее любит, она усмиряет несколько свой гнев. Да, лучше людей узнал, но какой ценой! А познание вообще бесценно, — говорю я.

Однажды она ворвалась в квартиру и с лету бросила в меня две горсти воздуха:

—  Сейчас ты отпадешь! Что я знаю! Футерман, говорят, был связан с КГБ, поэтому и еврейский центр не регистрировали, он и добиться хотел, чтобы ты не преподавал язык... или денег для КГБ, Или для себя? Ну что — отпал?

—  Я бы отпал, да у меня еще плодоножка не сгнила.

—  Чисто молдавский юмор, плодово-ягодный.

— А все-таки зря мы в Израиль раздумали ехать, дорогая жена, там энергетический центр Земли, подкачка энергией!

— Начитался Вознесенского: подкачка! И в Молдавии хорошо.

Не стал я ей уж рассказывать. А встретил недавно своего ученика. Воронов его фамилия. Блондин, но еврей. Говорит: теща была при смерти, два года лежала. Ее до Израиля чтоб довезти, в Москве к родственникам в больницу определили, накачали витаминами и прочее, под руки, в поту, вели ее в самолет... через неделю звонит из Иерусалима! Уже гуляет сама. Точно — подкачка...

Вдруг пришел Макс Солохин. Наша университетская звезда в физике. Я помню, как они в математической школе в седьмом классе ходили с братом по коридору и ручки перехватывали (то правая сверху, то левая), как профессора в кино. «Возьмем тройной интеграл...» И эти светила эмигрируют из страны! А ведь деньги, по-моему, должны быть обеспечены не золотым запасом, а мозговым достоянием государства. Где еще такая утечка мозгов, как у нас? Не так давно, года три назад, Макс давал телеграмму Горбачеву: «Михаил Сергеевич, необходимо встретиться в интересах государства». Приехали гэбисты, в чем дело, а он им: вы разве Михаил Сергеич?.. И вот уже просит помощи: жена вдруг уперлась — как бросить родные могилы! Да и мать у жены русская, микроинфаркт сразу, как узнала, что дочь уезжает. Пусть Нинико с нею поговорит! Уговорит!

— Я сам поговорю, скажу ей, что родных могил может быть еще больше, если здесь остаться.

Теперь считается как? Евреи делятся на храбрых и очень храбрых. Храбрые — это те, кто уезжает, очень храбрые — которые остаются. Там рядом Саддам, здесь — страх гражданской войны и голода. Кстати, Саддам в переводе с арабского — битва...

Я давно понял, что у спиртного есть какие-то излучения, а у людей, живущих в совке, — специальный орган, ловящий эти излучения. Стоит появиться бутылке на столе, как все знакомые, которые идут по своим делам, вдруг меняют траекторию и закругляют ее к заветной точке. Этот странный феномен еще ждет своего Ньютона. Или скорее Эйнштейна. Я принял бокал белого столового (в память о так и не построенном у нас обществе развитого максизма-солохизма) и подумал: а почему Ньютон — Исаак, а Эйнштейн — Альберт. Было б органичнее так: Исаак Эйнштейн и Альберт Ньютон. Я уже чувствовал, что в этот момент Плаксин где-то медленно изламывал свою траекторию и направлялся к нам. Макс Солохин открыл рот, чтобы провозгласить следующий тост, но открылась дверь — сосед снизу стоял со спущенной с правого плеча рубахой, его сухощавый дельтоид лоснился от масла.

—  Что, Толя? — спросил я его.

—  Самка, — отвечал он, показывая плечо. — Въелась чуть не до кости!

—  Клещ! — радостно вскрикнула Нинико, потому что ей не хватало врага здесь, в этой обстановке, глаза ее вспыхнули, она схватила иголку, окунула ее в спирт и быстро углубилась в плечо соседа.

—  Я уж его керосином, я его маслом — не выходит! — радостно сообщил Толя.

—  Что ты хочешь? — лихорадочно углубляясь в плечо, говорила жена моя. — Ведь у нее шесть челюстей!

Макс Солохин вдруг удивился: если клещи — значит, весна, и зима уже миновала, как странно...

—  Ну, и ты что — будешь тосковать по клещам на берегу Средиземного моря? Ничего, мы тебе пришлем. — Жена победоносно крутанула в ране и наконец высоко подняла измученное насекомое. — На анализ!

—  Сейчас побегу, сдам, — сказал Толя, но не сдвинулся с места.

—  Подожди! Спиртом обработаю, — закричала жена, как будто он в самом деле уже бежал.

—  Спиртом — только изнутри. Надо выжигать врага. — И Толя, не целясь, на расстоянии, запрокинув голову, бросил в себя рюмку спирта, который пролетел каким-то синеватым куском и навсегда исчез в прокуренном рту.

—  Поздравляю вас, господа, в городе холера. — Шатаясь, вошел Плаксин — явно он направлялся куда-то в другое место, но по закону, который еще откроют, свернул на излучение спиртного у нас. — А вы все еще едете в Молдову? Слышу, сегодня по радио говорят...

—  Человеческим голосом? — едко перебила его Нинико.

—  Ну, в общем... что погромы начались. Русских бьют.

— Пить меньше надо, — оборвала его Нинико. — Какие погромы?!

Макс Солохин, однако, подтвердил: да, он тоже слышал, по крайней мере про русского, которого побили за то, что он с акцентом говорил по-молдавски. И около ста человек ранено...

Жена тут же бросилась на меня:

— Вот! Твои молдаване! Сто человек ранено! За что избили русского, который, видите ли, с акцентом!

—  Ты чего? Я вообще не молдаванин. Я не хочу быть молдаванином.

—  А твои русичи лучше? — поинтересовался Макс Солохин.

—  Я и русским быть не хочу. Я отныне объявляю себя безродным космополитом. А что — я серьезно! Бедный отец, на старости лет захотел на родину, а матери-то там каково сейчас... вятская она.

Дочери заплакали и стали распаковывать своих кукол, и тут пришел Грабовский. Теперь ему нужна была справка, что это именно про него написано в статье «Русские на Стене Плача». У него собеседование в посольстве США, и там могут спросить, были ли преследования. К счастью, жена уже выпила два бокала и быстро выдала Грабовскому нужную бумажку — печать у нее всегда с собой. К тому же появились два журналиста-митька, а эти митьковствующие вечно восхищаются жандармами: мол, были образованные, учили шесть языков, мазурку танцевали. Я лично не люблю Третье отделение всей душой — зачем они революцию допустили!.. Сволочи!

—   Мы, митьки, должны каждую минуту радоваться,  а ты, Минь, все ругаешься: сволочи да сволочи!

—   По-моему, дзен так проповедовал: радоваться каждую минуту.

—  Так митьки — следующая стадия развития дзен. Если вам плохо, вы должны радоваться, что еще не так плохо, как могло бы быть, — говорил Футлик, но лицо его при этом было такое мрачное, что не скажешь про него: это человек, любящий ловить кайф. Он скорее походил на старого ворчуна. — Сдавал я статью в «Вечерку» про наших израильтян. Там ответственный секретарь подписывал ее в печать и говорил: «Когда я стоял в полутора километрах от Хайфы как командир артиллерийского подразделения, не думал я, что в 1990-м году подпишу в печать статью о хороших израильтянах». Сосед Толя тоже решил участвовать в разговоре. Он сказал вдруг:

— Вчера хоронили начальника цеха. Так он из гроба выпал.

— Ну что, выпал и что? — спросила Нинико.

Толя припал ей на грудь и пьяно-страстно запричитал:

— Я такой русский, такой русский, охуенно русский!

— Ну и что? — спросил один из митьков, кажется, Рабинович. — А я еврей. Я знаешь сколько зарабатываю в газете! Еще столько же — в кооперативе.

— А я... я — такое говно, что вам и не снилось, — откровенно заявил пьяный Толя, всхлипывая.

— Я содержу одну семью, вторую семью, еще у меня — любовница!

— А я... я могу такую подлянку сделать, вам и не снилось...

— Думаю всем сыновьям скоро по квартире сделать, — загнул Рабинович (сыновья его еще ходят в детский сад!).

— А я... А ну их на фиг, этих детей...

Рабинович, побежденный широтой русской души, схватился за виски. А Макс Солохин заметил: Бердяев уверял, что есть много общего между славянской и еврейской душами. Надо искать!

— А Костя не ценит Бердяева, — заметил Плаксин.

— Как! — вскинулся Макс Солохин. — Слушай, давай сейчас поедем и прочистим ему мозги — с истинно римской лапидарностью и силой!

Вывалились на улицу. Вокруг шумело что-то зеленое.

—  Рынок подрезал экономическую селезенку «Вечерки»...

—  Он не Кортасар, а Кортасар!..

—  Господа, вы что, против плюрализма? За однозначность?..

—  Я не хочу никуда уезжать, ничего я не чувствую, что еду на какую-то родину! Просто ради детей, от погромов и унижений... Как без Миньки буду там жить — не представляю...

Бред нашей действительности продолжал оставаться тяжелым.

— Да вот Грузия отделится, мы уедем с Нинико туда, к родным...

Надо ли описывать те месяцы, когда Грузия отделилась и начались сначала абхазские, а потом и осетинские события. Эта история кажется известной, потому что в мозгу для нее все уже готово. Воображение все берет из действительности. Кончилось тем, что жена моя тоже объявила: хочет быть безродной космополиткой! Не хочет быть грузинкой.

И снится мне сон. Будто бы все безродные космополиты объединились в республику Космополитию. Или Космополитанию? И выселяют всех некосмополитов. Берут анализ крови, находят компонент К — оставляют. Не находят — выселяют. Конфискация имущества, конечно, слезы, поджоги. В крике я проснулся. Тоталитарное сознание продолжало сидеть где-то в подсознании на корточках и варило свой бесконечный чифир. А жена где? Я вышел на кухню: она курила и бесшумно лила слезы. Что случилось? — Как что? Цены повысили, а дети-то меньше есть не будут. На что жить?

—  Яков меня в грузчики может взять, он так и не уехал. Да и зачем: у него здесь свой магазин теперь.

—  Правда? Вот как хорошо... А ты не горюй, Миша, ты все равно ведь у меня гений!

—  Ну да, единственный гений среди грузчиков и единственный грузчик среди гениев.

—  А Плаксин вообще чуть не погиб, а ты — всего лишь грузчиком!

С Плаксиным произошла такая история: он выпил, заснул на диване с зажженной сигаретой, и начался пожар. А Юра был не один. Его друг, про которого Плаксин никогда-никогда не говорил, что он — слишком нормален, от дыма ушел на кухню, там высунулся в форточку и так,  высунувшись, продолжал читать Хлебникова. Когда Плаксин очнулся от боли, уже нужно было прыгать в окно. У него сломано одиннадцать ребер, лежит в реанимации. А когда пожарные спросили у его друга, почему он не спасал Юру, тот ответил: «Я пытался было... но там так дымно — совершенно нечем дышать!»

Однажды в магазине я увидел Столярова — я как раз выкатил в отдел тележку с колбасой.

— Ну! — вскричал он. — Опять ты у них, у этих евреев, в рабстве? Ничего лучшего не выслужил у них? Опять они хозяева, а мы...

Я повернулся и ушел. На таких, как хозяин Яков, только и надеяться. Он уже прикупил еще магазин — готовой одежды, в Австрию поехал за товаром. Не на меня же надеяться? А для меня начался новый виток жизни, который тоже обещал что-то в ней объяснить мне.

[1] [2]