Нина Горланова, Вячеслав Букур
Роман воспитания

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ СВЕТЫ

Нина кинулась на кухню помогать – в этом и состоял ее подарок на день рождения Свете. Тут же появился на кухне йог Андрей: если можно заказывать, то пусть картофель будет жаренный во фритюре, картофель-фри, так сказать. И Света покорно дала Нине масло: фри-фри… А сама про себя возмутилась: если можно заказывать! Когда она и так из последних сил принимает ораву гостей… все им угождай. Как будто еда – такое важное дело у йогов!

Настя сочиняла стихи в подарок имениннице, потому что Антон и Соня уже сочинили.

Гости волновались: где же Миша? А он в «Диетке», ушел за вином, пока сядем за стол, появится. Света даже заклинательным голосом крикнула в сторону «Диетки»: Миша, скорее приходи, гости ждут, где ты?!

– Я здесь, – раздалось из шифоньера, и Миша выскочил к гостям (они и не подозревали, что он с фонариком давно сидел в шкафу и читал газету). – Ну, жена, сознавайся: кто из них твой искуситель, а точнее – соблазнитель?

День рождения начался, Тата говорила тост за Светину основательность, которая с годами не становится тяжеловесной (Света просто перескакивает из одной основательности в другую, не успев стать тяжеловесной), йог Андрей налил себе сразу два бокала вина и тоже быстренько перескочил от одного к другому, но взгляд его стал – однако – тяжеловесным после второго бокала. Близнецы Архиповы, Вадик и Вася, тоже стремились привлечь к себе внимание: они брезгливо ковыряли Светины салаты своими вилками, ничего не пробуя при этом.

– Кто съест первый, тот на коне военный! – призвала Лю своих сыновей что-нибудь отведать – голос ее красиво шел на низах. – Что за дети – совсем ничего не едят!

– А какашки откуда? – спросила синяя Настасья (хотя сегодня она была в зеленом).

– Не при дамах будь сказано, – извиняющимся за дочь голосом вставил словечко писатель К-ов.

– А что вы знаете о дамах? – спросил Лев Израилевич писателя К-ова.

– А что вы знаете о знании! – отмахнулся тот.

– А что вы знаете о «что»? – подвел черту Миша.

Нина увидела, что йог Андрей налил себе полный стакан водки и, чтобы не уронить эту драгоценность, судорожно прижал его к щеке, а потом на ощупь подвигал емкость ко рту. Выпил. И сразу упал головой на стол. Света срочно подняла тост за дружбу.

Всех привлек шум в коридоре: это близнецы кричали у туалета.

– Ты дурак! – Вадик локтем заехал брату в бок.

– Я – это я, а кто дурак?

– Ты!

– Ты – это ты…

В чем дело? Лю хотела прекратить безобразную сцену. В туалете кто-то закрылся? Ну и что, можно подождать.

– Почему им нужно в туалет: они же у вас ничего не едят! – мимоходом бросил Антон, уносивший на кухню пустые тарелки из-под салата.

– Послушайте, кто в туалете! Сколько можно там сидеть, – начала возмущаться Лю, постукивая в дверь нужного заведения своим кулачком. Молчание было ей ответом. Тогда она прибежала к гостям и стала всех пересчитывать. – Тата, Миша, Света, Антон на кухне, Соня, Настя, синяя Настасья, Дороти, писатель К-ов, Нина, Лев Израилевич… Нет йога Андрея, вот что!

– Так меня-то ты почему не сосчитала? – возмутился муж ее Архипов. – За человека не считает, вы подумайте…

– Он повесился! – запричитала Нина.

– Что за глупости! Эта русская ментальность! Почему сразу повесился? – возмущалась Дороти, но в глазах ее стоял страх: влипли в историю, следователь будет вызывать и прочее.

– Он на такой тяжелой работе! – продолжала кричать Нина. – Ты вот, Миша, сам в издательстве, а для друга ничего не сделал! Вчера они разгружали на аптечном складе глюкозу, он пришел весь липкий, мешки с глюкозой потаскай-ка… На днях – мешки с хлоркой, тоже не радость…

Звонок в дверь прервал ее причитания. Это телеграмма от Василия из Москвы, сказала Света, открывая. Но это была бабушка с Тобиком. К телефону Мишу, сказала она. Миша страшно удивился. Дело в том, что телефон старушки они дали знакомым с суровым наказом: беспокоить в крайних случаях! Неужели Василий звонит из Москвы, нет… он бы Свету позвал. Именинницу… Из трубки до ушей Миши донесся замогильный голос Андрея:

– Миша, здесь так жарко!

– А разве ты сюда попал? Вот как! А я-то думал, что ты попал туда, где хорошо…

– Ты смеешься, а мне ведь больно!

– Я не смеюсь, я серьезно. Больно? Почему? Объясни подробнее!

– Миша, мне некогда подробнее, в общем, я шел по улице, смотрел, где водку продают…

– Что-о? – Миша такого не ожидал. – У вас там тоже, что ли, ее продают?

– Миша, слушай… вы совсем перепились или как? Я сейчас подъеду к вам…

– Ой, не надо! – Миша перепугался.

– Но меня все равно повезут… К родителям или к вам. Штраф-то за вытрезвитель я должен… Не ночевать же мне в этой жаре!

– Так ты в вытрезвителе! Ха-ха-ха…

– Тебе смешно… Не ожидал…

– Приезжай, Андрей, не обращай внимания на мой смех. Просто тут у нас в туалете кто-то закрылся, мы думали, что там… в общем… Я тебя жду!

Он через две ступеньки шагал к себе наверх, слыша, как Света оправдывается перед соседкой Ниной: ничего они йога Андрея не спаивали, он сам выпить не дурак… в общем, Света была не из тех, кто хорош в споре. Тихо! Закричал сразу Миша. Йог Андрей сейчас приедет сюда. Но кто же там (он постучал грозно по двери туалета).

Без бутылки не разобраться, сказал Лев Израилевич и достал из своей необъятной сумки две сухого: у него жену из больницы выписали, он готов платить, видимо, судьбе за все хорошее.

Но тут заплакали близнецы.

– Я больше не могу – хочу туда, – верещал Вадик. – Это все Вася! Я с ним больше не играю-у-уауауау…

– Ну и не играй, будешь попугай! Попугай не любит – голову отрубят…Сам ниточку принес, а я виноват, да!

– Я тебя не слушаю – за обедом скушаю!

В чем дело? Какая ниточка? Ах, они заперли туалет с помощью ниточки – привязали к щеколде и тянули снаружи, вот дверь и закрылась! Для смеха просто… Дядя Миша сам пример подал, когда в шкаф залез! Миша взял топор и отжал щеколду: добро пожаловать, господа комики!

– Дети хотели привлечь к себе внимание, – появился в коридоре писатель К-ов со своей неизменной трубкой во рту.

 Тут и йог Андрей с милиционером появился. Миша сунул деньги представителю закона.

– Молчать! – крикнул Андрей Нине, когда милиционер простился и ушел, выпив поднесенную рюмочку. – Скажи «экзистенциализм»!

– Экзистенциализм, – зло сказала Нина и ушла в свою комнату.

Когда близнецы появились из туалета, Архипов спросил Свету: что – здорово они украсили ее день рождения? А если испортили, то не очень, сказала Лю. Не очень, повторил со значением Миша.

– На своих посмотри! – ответила ему сестра.

НА ПИРУ У ФЕОДАЛА

На своих посмотреть – это, конечно, про Настю, которая чавкает, приканчивая под шумок третий апельсин, бормоча: здесь столько витаминов. Как древний ящер, она резким движением головы отрывала от сочной оранжевой мякоти кусок за куском и, давясь, глотала, глотала. С локтей у нее уже капал золотистый сок. Потом несколько сладострастных судорог передернули ее маленький организм.

– Почему кошки бегают, а вороны летают? – завела застольную беседу Сонечка, неторопливо очищая апельсин (она могла себе это позволить – не торопиться, ведь детство ее не прошло в борьбе за существование).

Настя в это время начала громко отрыгивать. Миша решил всех отвлечь экскурсом в историю. На пиру у степного феодала гости, отрыгивая, давали вежливо знать, что они вдоволь наелись и благодарны, уж так благодарны. Но Настя, видимо, решила поблагодарить дополнительно, потому что стала отрыгивать еще громче.

– Настя, мы видим, что ты благодарна! – сказала Лю и добавила: – Все вкусно у вас, прямо на редкость!

– Чай? Торт? – заткнула Света наступившую тишину.

И только слышно стало, как чешется Безымянка под столом, стуча ногой о ножку стула. Соня дала кошке кусочек какой-то вкусности. В это время и принесли поздравительную телеграмму от Василия: «Скучаю прямо вся не могу». Москва не прибавила Василию чувства юмора.

– У меня от этой еды уже нога заболела, – заявил Вадик.

А Настя никак не могла оторваться от апельсинов: казалось, их мякоть поступает ей прямо в кровь и растекается уже по жилам. Она не замечала, что при этом уже екала, как лошадь екает селезенкой при беге. Тогда Миша решил устроить конкурс чавканья. Кто громче. Вася начал джургать чай. Антон с присвистом урчал. Синяя Настасья (в зеленом) чавкать совсем не могла, но она ловко пристанывала. Даже Соня начала чмокать, как грудной младенец. И все-таки первенство присудили Насте Новоселовой.

– Чемпион-чавкун в среднем весе! Советский Союз! – объявил Миша.

Надо сказать, что недолго проносила она это звание – до 1991 года, когда Союз распался…

ЧУЖАЯ

Вдруг пошли анекдоты Хармса: однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пошел в гости к Вяземскому… А что такое анекдоты, Цвета? Анекдот, дитя мое, значит неизданное. Народ их устно сочиняет. Настя сразу вообразила, как все идут по улице и сочиняют, словно в игре «Глухие телефоны»: один несколько слов недослышал, сам придумал и другому пересказал. Получается смешно. Близнецы в это время в детской беспрерывно кричали и вдруг замолкли. Видимо, обо что-то стукнулись и поняли суровость бытия. Оказалось, они велосипед сломали: педаль отломилась и смотрела на всех своим печальным взглядом. Света не выдержала: зачем было ездить прямо через Мишину гирю!

– Слушай, ты прибирай получше в своем доме! – пригвоздила ее к месту Лю, обнимая любимых сыновей.

– А ты. Следи. За своими. Детьми, – проскандировала Света голосом Льва Толстого из анекдота.

– Архипов. Пошли отсюда! – Лю схватила сыновей в охапку. – Нас здесь не любят.

– Ох, как стукну и: тиха украинская ночь! – Архипов погрозил детям своим бесконечным боксерским кулаком.

Миша стал показывать близнецам, как опасно после еды беситься. Он на колготках показывал, что такое заворот кишок. Вот так кишки переплетутся: в этом месте сразу непроходимость, воспаление и смерть. На близнецов это произвело сильное впечатление. Они сами запросились домой. Отец, Архипов, говорил:

– Сейчас придем домой, они лягут и: ти-ха украинская ночь!

Но Лю посчитала, что Миша выгнал их. Ничего, они еще их вспомнят, приговаривала она громко, чуть ли не в лицо Насте, они еще пожалеют о таком отношении, они думают, что ЧУЖИЕ люди лучше родни, но это не так. Пусть они потом вспомнят ее золотые слова: Настя еще бросит их в беде! Вырастет, как мать, уличная…

ГЛОБУС

– Мама, я так люблю географию, дай двадцать копеек на мороженое – я карту куплю!

– Посмотри в сумке дяди Левы, там глобус, по-моему, вам… И много чего еще.

– Антарктида похожа на утку! – Антон тянул глобус к себе. – А материки двигаются! – Индостан ведь оторвался от Америки и врезался в Евразию. Край у нее смялся – у бедной! – в складочки. Получились горы Гималаи.

– Что: сильно двигаются материки? – азартно переспросила Настя, которую волновали только быстрые движения.

Антон важно пояснил: двигаются со скоростью пять сантиметров в год. Ох, Евразия ведь врежется в Австралию.

Света засмеялась: ну да, врежется со скоростью пять сантиметров в год. Обитатели Австралии в страхе разбегутся кто куда…

– Вчера видел лужу, похожую на Южную Америку: по ней можно было заниматься, как по карте.

Стало ясно, почему Антону вчера пришлось стирать брюки: он, видите ли, по луже занимался, как по карте. Света срочно заставила его гладить брюки. И Антон заспешил: хотел начать заниматься по глобусу. Глаженье его напоминало движение континентов: одни складки разглаживались, другие – появлялись.

– Люксембург – такое маленькое государство, что ему карта не нужна, – рассуждал будущий географ.

Из детской донесся грохот, и что-то покатилось по полу, как мяч.

– Глобус сломали? – спросил Антон с надеждой на обратное, поставил утюг и побежал в детскую. – Да… Ну! Голову можно вставить, а кто трещину заклеивать будет? Глобус сломали, все сломали, одну только луну не сломали! Идите в магазин за липкой лентой!

– Видел фильм «Пятый вырывается вперед»? – Настя показала ему выразительную фигу.

Раздался оглушительный рев. Даже Света понимала, как ему обидно: только подарили глобус, а из-за этой показушницы Насти. которая поставила его на подоконник, чтобы с улицы все видели – глобус, глобус… и нет глобуса! Но Настя же холерик, начала было Света…

– Холеры все-е… – рыдал безутешно Антон.

– Слезки на колесках! Слезки на колесках! – Сонечка таким образом пыталась напомнить Антону, что он мальчик и должен быть сдержанным, но увидела, что слезки уже не на колесках, что они низвергаются потоком чуть ли не до пола: даже озоном запахло после слез, как после дождя.

Отец увидел это озонное явление – «плачущий сын», скользнул радостным взглядом по кукишу Насти и заявил: все, дети доводят, он от них уходит в себя. И Миша лег на диван с Гомером в руках. Он, видимо, долго ждал повода обидеться на всех, и вот – о радость! – повод нашелся. Но Сонечка совершенно не поняла ситуации и все пыталась ее смазать.

– Когда я была маленькая, – традиционно начала она, – я с мамой шла, а сама все думала: если б я не родилась Соней, то кем бы я была? Пустым местом? И как бы я жила-была пустым местом?..

СЛАДКОЕ ЛЕКАРСТВО

О сахар, о мед! Света вдруг кинулась к сахарнице, как кидаются к колодцу в пустыне – стала буквально забрасывать себе внутрь ложку за ложкой (песок), потом еще проглотила ложку меду. Настя тут сразу поняла, что у Цветы случилось страшное дело, которое она называет дребезжащим словом «стресс».

Это звучит как «тряс» или как «резь», похоже на шнурок, крепко натянутый, так крепко, что он уже дрожит и вот-вот лопнет! И вот во время стресса Цвета ест сладкое, а в обычное время – никогда. Настя сразу представила, что сейчас Ивановы на нее закричат, она хлопнет дверью, и только во сне… потом… порой ей будут сниться обрывки ивановских разговоров:

– В картине должна быть какая-нибудь странность…

– Материки двигаются со скоростью…

– Миша ушел внутрь себя…

СТОП! СТОП! СТОП! Надо спасать этих Ивановых! Они же без нее, Насти, пропадут… не умеют жить-то. Это им она будет сниться иногда, если вот сейчас, в эту же секунду… что? А вот что! У соседки-то Нины Настя видела на полке липкую прозрачную пленку – целый моток… надо кусочек взять! И склеить этот глобус, тогда Цвета будет довольна, Ивановы – спасены, ведь Настя останется с ними навсегда, а с нею они не пропадут, конечно! И когда глобус был склеен, Миша спросил: «Неужели совесть детей заговорила?» А он разве еще не ушел в себя так глубоко, что не докричаться? Нет, ответил Миша, он еще только потоптался у входа в себя, потом зашел неглубоко…

Сонечка радостно повторяла:

– Папа верил, что совесть детей заговорит! И она заговорила.

– Она сказала: «Склеим глобус!» – подытожил Антон.

– Цвета, а как ты называешь картины против войны? Ну, у Дали еще есть пред… чу… чувство гражданской войны. Картины-предупреждения? Вот я такую сейчас сделаю… Я заметила, что из семейной жизни все хорошо получается.

Трещина по земному шару шла страшная, смертьнесущая, а вокруг мечутся белки: мать их оказалась на одной стороне трещины, а бельчата – на другой. Вокруг треснувшего шара-глобуса дети с ножницами и липкой лентой. Девочка с желтыми волосами рукой поправляет дерево, с корнем выпавшее из разлома. Сейчас все будет сделано хорошо. И совесть детей чувствуется.

– Назовем ее «Совесть детей», – предложила Настя.

– Лучше «Совесть людей», – отредактировал Миша.

Света впервые видела в Насте ребенка, потенции которого так высоки, что скорее можно – нужно – некое мистическое слово типа ЧУДО, а не научный термин «потенция» вспомнить. А раз ЧУДО, то рядом хочется слово БОГ услышать. Можно поверить в Него, глядя на работы этой щуплой… Еще три часа назад она готова была превратить выходной день в кошмар скандалов, а сейчас почти готова картина-предупреждение. У Светы сердце не выдерживает такого перепада, как железо порой не выдерживает перепадов температур. Внутри у Светы что-то тоже как бы треснуло и разорвалось, а где взять такую липкую ленту, которая это склеит! Нет на свете такой липкой ленты… А что есть?

Света еще раз зачерпнула ложкой меда. И тут вошла Тата.

– А ты в этом платье выглядишь, – сказал Миша, помогая гостье раздеться.

– Дело в том, что я в нем хожу уже три года, дорогой мой.

– Вот и ходи, – не моргнув глазом закончил Миша тему вещей (а не слишком ли много чести этим вещам – все замечать).

– Буйство красок, – отвлеченно начала Тата анализировать новую вещь Насти. – Изумрудный лес. Так. Рыжие белки, желток солнца… От столкновения яркости красок и мятущихся белок картина получилась напряженная… Чья идея?

– Ну, у Босха, «Несение креста», так же – краски яркие, радостные, а смысл-то! – Настя в отличие от Таты захлебывалась чувствами: даже слюной брызнула пару раз туда-сюда. – Цвета всегда мне на Босха намякала.

Тата своим отвлеченным голосом спросила: талант Насти – электричество, а где его исток – турбина, которую вращает вода и прочее. Причина всего где? Как обычная первоклассница могла придумать такой сюжет, например?

– А! Цвета сказала: бедные белки – глобус-то треснул по тому месту, где леса… – Настя вдруг поняла, что турбина ее таланта-электричества пока в Свете.

Как хорошо, что Тата в этот день к Ивановым явилась: Света пришла в себя, а Миша ушел в себя – таким образом выходной продолжался мирно.

– Тата, пойдем на кухню: прополоскать белье, горячая вода в любой миг может прекратить течение свое, ты понимаешь?

– Понимаю. Ты что думаешь: я каждый раз к вам с Марса, что ли, прилетаю. Я все понимаю. – Но произнесла она это так, словно находилась в мыслях еще далее Марса, во вселенских безднах, где – может быть – сейчас витала душа ее мужа.

ВЫСТИРАННЫЕ ПРИЗНАНИЯ

Света достала из кармана Мишиной прокипяченной рубашки расползающиеся листочки, исписанные мелким почерком. От женщин – признания, сказала Тата, обозначив момент шутки полуулыбкой даже, но Света в безумии подозрения этого не заметила. Она с горечью заключила: если муж любит не меня, а другую, то мир катится в пропасть! Тата в ответ стала даже смеяться, вспоминая, как у Светы зарос карман у шубы: она собралась в него варежки положить, но не нашла. Был – не стало! Зарос. Внутренний карман – и зарос! Потом оказалось, что карман был у другой – старой шубы, но у Светы они перепутались: и та, и эта из искусственного каракуля. Да, вечно у нее с этими карманами проблемы – у рубашек просто забывает перед стиркой вывернуть… а между тем на дрожащих пальцах она уже почти расправила записку, вслух читая слова «в меня» и «Петр»… Петр какой-то! Это муж любовницы, что ли? Подошла кошка Безымянка и стала тереться о ноги, выпрашивая рыбку. Но в ответ получила чуть ли не пинок: не мешай, тут важное дело, ведь буквы могут осыпаться в любую секунду, а без них уже ничего никогда не узнать.

– Света, кошка смотрит на тебя таким взглядом: «Если хозяйка не дает мне еды, то мир точно катится а пропасть!» – Тата изо всех сил старалась быть веселой и не дать подруге зарыдать над судьбой мира, который катится в пропасть.

Но Света продолжала о своем: так, это – кажется – написано на листочке отрывного Мишиного календаря, что на работе – на столе его… значит, там… кто-то… «Прорубается мир в меня, как Петр Первый – в Европу». Слава Богу, не о любви, и вообще – почерк Миши, да и кто же еще такие признания способен делать, кроме несчастного интроверта…

– Слава Богу! – повторила за нею Тата. – Нельзя нагрузить на осла пирамиду Хеопса… Тебе только измен мужа не хватало. – Равнодушный голос подруги убедил Свету, что все в порядке в ее, Светиной, жизни.

АЛЬБЕДО И ЛИБИДО

Из коридора в это время донеслось:

– Дело в том, что… Ик! Дело в том… Ик! Дело… Ик! Де… Ик! Ик-ик-ик!

Конечно, это пьяная икота йога Андрея. Но кому он что пытается рассказать: Мише или соседке Нине? Конечно, Мише, потому что диагноз был оглашен в таких терминах, которые не поняла бы не только соседка Нина, но и Тата со Светой. Диагноз прозвучал так: «Андрей, у тебя сейчас альбедо не превышает либидо!»

– Что такое «альбедо»? – спросила Тата. – Отражательная способность чего? Впрочем, неважно: отражательная способность точно… того… не превышает.

В подтверждение этого йог Андрей рухнул на пол и захрапел. Скоро с помощью носа все в квартире поняли, какая у него моча. И как много! Но у Светы сегодня не поднималась на него рука… ни рука, ни нога, ни голосовые связки… Пусть лежит. Уж если выстиранные признания оказались не любовными, то… Как йога зовут друзья: Патриарх лекарственных трав? Это за то, что он достает настойки календулы, пустырника, кукурузных рылец и прочее – на спирту настоечки, конечно…лучше любого коньяку, для этого и устроился работать на аптечный склад. Что-то запах урины у Патриарха лекарственных трав совсем как у простого алкоголика… ну да ладно.

ПОСЛЕДНЯЯ НОВОСТЬ

Света и Тата продолжали свои кухонные разговоры («Завучу дали звание заслуженного учителя.» – «Понятно, он ставит учебные часы заврайоно, а тот получает денежки!»).

Из комнаты донеслись громкие голоса: «Он его убил! – Убил? – Убил его лопатой! Да». Оказалось, это Геракл убил Авгия лопатой! Последняя новость, слыхали? Антон с удивлением посмотрел на мать: для него эта новость в самом деле была последняя, отец ему ее только что сообщил. Неужели мама этого не понимает? Мама понимающе кивнула и пошла… в стену. Уткнувшись, она поняла, что все еще нормально, жить можно.

– Патриарх, патриарх, весь мочою пропах, – пробормотала Настя.

О ПЛОДОНОСНОЙ ПУСТОТЕ

Вечером пришел после бассейна Лев Израилевич. К нему из детской, живописно закутанная в простыню, выбрела Настя со своей новой картиной. Это был просто набросок карандашом на доске: под напором ветра из висящего на улице белья (выстиранное) образовались странные люди – пустые.

– Есть теория о плодоносной пустоте, – начал гость и почувствовал, что от Светы усилилось свечение («Как она любит Настю, если рада похвалам, что ж, надо это учесть, так, через Настю, и мне перепадет… свечение»).

Света вчера вот играла с детьми в архитекторов («Свечение усилилось»), и что же: дети натворили достаточно много… Антон сразу предложил баню, облепленную снаружи (по стенам) мыльными пузырями из стекла, переливающимися…

– Что вы, я сам! – Лев Израилевич отбивался от Миши, помогающего снять пальто.

А потом Сонечка предложила клуб спортивный в виде папиной гири построить или… Настя, конечно же, подумала о вытрезвителе: его нужно в виде бутылки такой стеклянной – «Нарзан» написано, вместо пробки – труба вентиляционная… Пусть стекло будет непрозрачным, пузырчатым, ведь минеральные воды тоже с пузырьками… а много за такую идею могут заплатить? Настю очень волновал вопрос денег, но Света не очень про это знала. Еще Настя предложила зубоврачебную клинику в виде улыбки такой (здание-улыбка).

– Да, спасибо, Миша, но я сам… Ну!

– Ничего, – говорил Миша, – когда я буду в вашем возрасте, мне тоже станут помогать с пальто!

Все смешалось в доме Обломовых: и лицо, и одежда, и мысли, как говаривал Лев Израилевич, когда студенты путали на экзамене героев одного романа там, рассказа, с героями другого. Света прямо обезглаголела. Что это с Мишей вдруг? И почему Лев Израилевич не ответит ему, хаму, хотя бы так: «Да-да, я все понимаю… Надеюсь, я не окончательно дряхл, иначе вы, как интеллигентный человек, мне бы об этом ни гу-гу!»

«Свечение усилилось», – взглядом отблагодарил Свету за сопереживание Лев Израилевич, который прекрасно понимал, что Миша ревнует и что для этого у него есть все основания.

Настя кстати загладила неловкость своей болтовней: она на днях болела гриппом и КАЖДУЮ ступеньку полила слезами. Буквально каждую! Так слезы из ее глаз текли – две речки такие… Во время Настиного бессмысленного тараторенья Света наконец пришла в себя: ты чего, зашипела на мужа, как с гостями-то нужно! Миша в ответ показал ей кулак.

– Имейте в виду! – попросил Лев Израилевич. – Когда вы ссоритесь, я в это время в параллельном пространстве все чувствую и страдаю.

– Ну да? А мы будем вам кричать в параллельное-то пространство: не страдайте уж очень-то! Там! – Миша охотно переключился на всякие там другие измерения, потому что это по крайней мере интересно, а ревность – озлобление, скука и не для Миши, нет.

ТАТА СХОДИТ С УМА

– Тата сходит с ума. Потащила меня на кладбище: елку она, видите ли, она хочет украсить прямо на могиле мужа… – Света доставала корзину с елочными игрушками и жаловалась мужу на жизнь.

– Труп зеленого друга? – уточнил Антон, который, как отец, хотел выступать всюду против вырубания лесов.

– Нет, не труп, муляж зеленого друга… как у нас вот. – Света с антресолей сняла искусственную елку и попросила Мишу установить ее посреди комнаты.

– Муляж зеленого друга пахнет почему-то живой елкой, – определил Миша, не заметив, что Света уже несколько раз терла виски мазью-бальзамом «Звезда» (от головной боли).

 В это время соседка Нина впустила кого-то, и этот кто-то был – Тата. И в то же время это была не Тата! У Таты не могло быть таких откровенно цветущих глаз, румянца во все яблоко щеки, улыбки, как у американской кинозвезды, когда кажется, что она уже до предела улыбнулась, и в этот миг кинодива улыбается еще шире. В первую очередь Тата подошла к головоломке с дырочками:

– Это подслушивающее устройство? – Тата с сомнением покосилась на Свету и Мишу: вдруг сомнение ушло из ее голоса: – Да вы и сами-то… тоже с ними работаете! Да-да, вы оба – агенты КГБ! И давно за мною следите.

– Почему же тогда не мы к тебе ходим, а ты к нам? – с вызовом спросил Миша, надеясь сбить начало приступа. А Света быстро-быстро перебирала лекарства: что дать? Может, димедрол? Но было уже поздно: в уголках рта Таты появилась словно белая накипь, и она вдруг закричала:

– Сволочи, испортили мне всю жизнь! Роботы гэбэ, вот вы кто! – Тата стала сбрасывать со стола книги и топтать их ногами.

Миша побежал вызывать «скорую», а когда вернулся с врачами, то услышал: мол, она их просто подозревала, проверяла, а сейчас уж точно знает: Ивановы работают на органы! Вызвали «дурку»! Друзья же так не поступают…

Бригада «дурки» состояла из пожилого врача и трех молодых амбалов, которые сразу заняли все выходы из комнаты. Тата подала врачу головоломку с дырочками: вот, пожалуйста, прослушивающее устройство, а как оно оказалось в частном доме?!

– Это же детская игрушка, – сказал врач, морщась своим и без того уже наморщенным лицом.

– А, вы все из этой шайки, я знаю.

– Из какой такой шайки?

– Этой… винтики тоталитарного механизма!

Врач с каким-то неудобством смотрел внутрь себя: на днях они забирали одного такого же по настоятельной просьбе КГБ, он был явно психически здоров, а говорил вот такими же словами: винтики тоталитарной машины… Но ведь академики там, в институте Сербского, лучше знают, кто здоров, кто нет… Вот мы ему и поставили вялотекущую шизофрению с синдромом правдоискательства…

– Вы не виноваты, потому что не понимаете, что творите! – сказала Тата. – Опять будете писать, что меня преследуют агенты ФБР.

– Нам лучше знать, кто вас преследует, – сказал один из амбалов, взял Тату чуть ли не под мышку и вынес вон из квартиры.

Света лихорадочно вымазывала на виски остатки бальзама «Звезда». В комнате еще сильнее запахло новогодней елкой.

– А между тем нужно веселиться, хотя Тата сошла с ума. – Миша таким образом напомнил Свете, что нынче – его очередь быть Дедом Морозом на детской елке в Домжуре. – Бонжур, Домжур!

– Нельзя веселиться! – завелась Света. – Откажись!

– Ты, жена, в старости замучишь детей ежесекундной нравственностью, да-да. То нельзя и это! Антон, что-то ты слишком пристально вперился в эту встречную красавицу, а ведь ты женат! Смотри-и, сынок…

Света свирепо оделась и ушла в магазин, а когда вернулась, муж в финской своей дубленке, вывернутой наизнанку, листал «Морфологию сказки»: так, каждая сказка начинается с недостачи – яблоки ли в саду кто-то ворует, пшеницу ли потоптали… Волк! Пусть волк украдет посох, так-так… а без посоха и елку не зажечь, правда?

– Бороду сбрей, а то вспотеешь: на тебе ведь еще будет борода ватная, – мирно отвечала Света.

ДЕД МОРОЗИЩЕ

– Здорово, Дед Морозище! – зычно приветствовал Мишу глава пермской писательской организации Омлетов. – Я внуков на елку привел!

Миша хотел ответить: «Здорово, графоманище!» Но он внутри чувствовал себя уже почти Дедом Морозом, поэтому сделал Омлетову щедрый подарок в виде того, что не сказал ему гадость.

– Разбинтуйте мне конфетку! – кинулась к Мише-Деду Морозу девочка-снежинка.

Мише было совершенно некогда: ему посох спрятать надо, поэтому он попросил Антона помочь снежинке, но та своими рыданиями умело запугала Деда Мороза и принудила именно его «разбинтовать» сладость… А может, эту снежинку самое не так давно забинтовывали и разбинтовывали?

– А как вы угадали? Мне в садике один мальчик стукнул знаете куда? Он мне стукнул, представьте, туда, откуда у мужчин борода растет!

– Этого бы мальчика за ногу да об стенку! – скороговоркой заметила мать девочки – телевизионщица Сухова.

 Момент соединения в сознании Миши девочки с ее мамой словно осветил по-новому всю снежинку: стало видно, как роскошно задуман и выполнен новогодний костюм, весь в мириадах бусинок-жемчужин и блесток явно заморских, словно на счету в швейцарском банке у этой снежинки, по крайней мере, миллион ледяных бриллиантов. Но! Мише-то пора было прятать посох. И он пошел было от Снежинки, но та вцепилась ему в локоть и жаловалась, что вчера они с мамой были на опере «Снегурочка», и вот странность – леший не вышел кланяться! Все вышли, а леший почему-то нет.

– Волк! – крикнул в отчаянии Миша. – Он ведь украдет мой посох, этот волк! Я чувствую…

– За ногу его да об стенку! – скороговоркой замочила волка мама девочки, и можно было подумать, что она такая кровожадная, в то время как Миша отлично понимал, что дама просто хочет оживить свою речь просторечием, чтоб не думали: мол, Сухова закончила МГУ с отличием, зазнается… Так, год назад Миша от нее слышал часто другую особо народную фразу: «Ума палата, да ключ потерян».

– Негодство! – прошептала Настя и лягнула снежинку локтем.

– Это твой папа? – спросила снежинка. – Тебе повезло! Но я знаю, что если поехать на юг, то можно привезти папу. Я зову-зову маму на юг, – и вдруг она топнула ногой и закричала на мать: – Вычеркните в паспортах ваш развод, не могу больше!

Мама заткнула рот дочери шоколадной конфетой.

Настя покосилась на Свету: может, та тоже ей – конфетку, но та разглядывала с Сонечкой игрушки на елке: кажется, что в этом домике, беленьком, вдруг кто-то живет (домик был с огоньком в окне – желтым бликом; Настя подумала: запомнить блик, когда-нибудь в картину пригодится).

Подошел Омлетов и запанибратски спросил:

– Света, у тебя очень красивые дети – где ты таких берешь?!

– Если бы Нового года не было, то и людей бы на земле не было! – доверительно сообщила Омлетову девочка-снежинка.

– Почему? – не понял Омлетов: у него было лицо упитанного доцента.

Света что-то начала про первобытное мышление, где все со всем связано, и все тут… если бы снега не было, то и люди бы на свете отсутствовали…Но снежинка вдруг задала совершенно из другой оперы вопрос: можно ли бесконечно сохранить воздушный шарик?

Миша-Дед Мороз вышел без посоха. Ему вдруг захотелось быть настоящим повелителем ветров и снегов. Он спел басом партию вьюги: ии-ууу-о-ы-уу-и-и.

– Де-е-ти! Во-о-олк украл мой волшебный посох (тут снова голос пурги). А без посоха нам не видать и подарков! Одна надежда на вас! Тут где-то должна быть записка от доброй волшебницы…

Антон подал ему нужную записку: «Твой посох в пяти шагах от елки». Дед Мороз отмерил пять шагов: там его ждала в щели пола еще одна записка: «Нужно прыгнуть влево». Миша с гиканьем прыгнул – посох в его руках. Он начал стучать им об пол, но елочка не зажигалась.

– А может, нужно еще головой о стену постучать? – спросил Миша и трижды стукнулся головой о стену: елочка зажглась. – Вы что – заскучали, дети?

– Они не заскучали. Они обалдели, а внешне это выглядит одинаково, – ответила ему Света, провожая взглядом матерей, которые побежали от детей в туалет: от напряженного смеха с ними случилось то, о чем в романах не пишут прямо применительно к женщинам (исключение – Рабле).

Миша играл Деда Мороза, как чай пил: он с удовольствием гикал, прыгал, выл вьюгой, проклинал невидимого злого волка, который опять спрятал подарки. В записке доброй волшебницы было указано: «Парами, держась за руки, проползти четыре метра». Дети подозрительно быстро построились и, потея, парами поползли к подаркам.

И вдруг из пары выскочила все та же девочка-снежинка и спросила у Деда Мороза:

– А есть где-нибудь дома – так, как с брошенными детьми, но только там брошенные папы, чтобы выбрать получше и непьющего?

Миша вместо ответа сунул ей подарок и поцеловал ручку, как у взрослой дамы. Потом на прощанье он поцеловал елочную лапу – столь же галантно. И пошел переодеваться. Антон шел за ним и укорял: зачем папа целовал труп зеленого друга! Но не мог же Миша всем подряд женщинам ручки чмокать… Только Миша с Антоном вышли из директорского кабинета, как девочка-снежинка подлетела и крикнула:

– А вы были Дедушкой Морозом! Я вас узнала! Я вас знаете как узнала: по тому месту, из которого у мужчин-то борода растет.

Чего она привязалась к месту, из которого борода растет? Антон стал оттирать снежинку от своего отца, а отец в это время вспоминал, когда это он обнажал свой подбородок – разве что когда бился головой о стенку – борода несколько и сползла…

– Почему ты плачешь? – спросил Миша у снежинки.

– Я плачу… плачу… вспомнила, что вчера дома я пролила свою копилку. Вот и плачу.

– Пролила! – фыркнула Настя. – Просыпала, наверное! Сколько ей лет?

– Настя, – небрежным тоном напомнил Антон, – не бери девочку! Ты ее заешь.

– А у вас мама есть? – спросила вдруг девочка-снежинка у Антона, тут же ловко повернулась к Насте и ей ответила так: – Мне четыре. Мама, мама, какого тепла мне исполнится пять? 

Тут ее мама заткнула ей рот очередной конфеткой. У нее всегда они наготове, подумала Настя и покосилась на Свету: если б вот ее не было, то… может, Миша женился б на конфетной женщине, но…

Света прочла все это во взгляде Насти и захотела взять в косметичке всеспасающую мазь «Звезда». Где же косметичка? Настя держала ее в руках для ансамбля: она была в костюме Ее Величества Природы. Но оказалось, что в руках Насти уже ничего нет. Потеряла! А в косметичке еще и тушь была, и помада.

– Цвета, я хотела для ансамбля, для ансамбля, – взрыднула Настя.

– Для ансам-бля! – членил Миша, уставший от Настиных жадных глаз – зачем было с собой носить все, что внутри-то… Могла б пустую косметичку для ансамбля… бля…

Вдруг девочка, бывшая снежинка, затянула партию пурги: «Ы-ы-ы-у».

 – Бывший! Бывший Дедушка!.. Вы придете к нам домой на елку Дедом Морозом? Или быть дядей!

Миша якобы в рассеянности рванул вперед, и вся семья бегом за ним. Настя вцепилась в рукав Миши, Антон язвил: «Нашла родственников, дядю еще придумала…» Миша вдруг заявил, что вообще-то восемьдесят процентов населения России – родня князю Ярославу Мудрому, значит, в самом деле почти все родственники. Света считала, что не восемьдесят, а лишь семьдесят семь процентов… Восемьдесят, не отступал Миша. Так в уютных спорах о родстве с Ярославом Мудрым и добрались до дома.

А дома Света спросила Мишу: выпить надо? Нет-нет, не хочется… Дети угостили родителей сладостями из своих подарков, и Света еще раз спросила мужа: может, все-таки выпьет? Да ведь уже сказал, что не хочет, чего это Света?..

– А ты говори, говори! – вот чего это она. – Мне так приятно это слышать.

О ТОНКОСТИ ХУДОЖНИКОВ

Настя с утра первым делом закричала голосом родной пьяной матери:

– Дура! Безымянка! Спать не даешь! Как дам под зад… Кошатина!

– Настя! – укорила ее Света. – Разве так можно? Художник, тонкий человек, только представь, что Ван Гог бы с утра на кого-то грубо закричал!..

– Да, Ван Гог такой тонкий, что пытался зарезать Гогена!

Света была умна, но она забывала, что умна. Вот и сейчас, выпустив кошку Безымянку на улицу, она пошла на кухню и там угрюмо уставилась на градусник за окном, предчувствуя, что день пройдет неважно. А Миша, увидев Свету в таком состоянии, пошел в комнату и «наехал» на Настю: чего это она ест сладости из своего кулька, лежа в постели!

– Древние римляне тоже ели лежа, ты сам говорил!

– И где ты видишь сейчас древних римлян? Они все вымерли! – не растерялся Миша.

– Настя, не бери девочку! – пытался завершить эпизод Антон. – Ты ее заешь!

– Я художник, тонкий человек, разве можно так грубо со мною, – Настя стянула все лицо вниз, превратив его в какой-то ботинок, который просит каши.

И тут в дверь позвонили. Вошли писатель К-ов и Дороти, которая была вся в конфетти. Прямо с елки, что ли? Нет, просто она под компостером сидела, насыпались кругляшки от билетов. Что же такое случилось у них, что не заметили, как на Дороти сыплются какие-то ничтожные бумажки? Писатель К-ов мял свое пухлое лицо о косяк двери:

– Я – такой тонкий человек, а взялся писать о доярке! Мне это совершенно до лампочки, но начальству нужно… Тонкость приходит и уходит, а кушать хочется всегда. У меня семья.

– Я в Домжуре был мушкетером, – встрял Антон.

– Беззубый мушкетер такой? – удивилась Дороти, но тут же спохватилась и похвалила: – Молодец ты! А зубы скоро вырастут, постоянные.

Это что такое с людьми делается: писатель К-ов снял ботинки, а Дороти похвалила Антона?! А с людьми делается вот что: Дороти взмахнула руками, чтобы было видно ее платье модели «Летучая мышь», и все объяснила – доярка не захотела, чтобы про нее писали! Да-да, героиня очерка не согласилась. Закочевряжилась. И нельзя понять: доярка из скромности отказалась или другие причины есть? Если из скромности, то можно через обком нажать еще…Обком ведь должен создавать свой иконостас.

Миша хотел сказать, что Ван Гог писал едоков картофеля, но не ради денег, а по велению сердца, однако взгляд Светы можно было перевести так: «Устала я от ссор». И он промолчал.

– А куда уходит старый год? – спросила Сонечка, всегда желавшая общаться с гостями.

– В дом престарелых… Где старые года все вместе вечность коротают, – сходу сочинил Миша, для которого общение – всегда сочинение сообща.

– Ну, хорошо, – созрела для общения и Настя, – заставят меня рисовать эту… дояру. Доярку? Да. Так я с помощью фона уже смогу свое сделать! Штора там в золотых цветах, как на картинах Возрождения, это одно, а если фоном сделать картину «Едоки картофеля», то… ваще онянё!

– Что в переводе означает «вообще нормально», – отредактировал Миша.

Настя подпрыгнула так, что сразу снизу соседи застучали по батарее. Это тоже был способ общения для тети Пани.

КУСОК

Каждый борется за свое общение с миром, как может, а тетя Паня с лета хранила кое-что, припасенное для общения, но… все случай не представлялся. И вот наконец у Ивановых кто-то подпрыгнул, и тетя Паня вплыла к соседям, живущим над нею.

– Сплю я мирнехонько, – издалека начала тетя Паня, желавшая всласть пообщаться, – вдруг потолок так ходуном и заходил.

– Простите, – сказала Света. – У нас гости!

– А вот оно что, – и тетя Паня важно показала кусок штукатурки, якобы отпавший от потолка ей на голову.

Настя вспомнила, как летом еще тетя Паня вдруг задрала свою юбку, так что даже можно было подумать: «Совсем старость ее одолела: помочиться вот на улице вздумала наша дворничиха». Но она вздумала в карман, что был внутри где-то под юбкой, положить кусок штукатурки, отпавший от соседнего дома, там еще буквы были, но Настя тогда их не знала. А сейчас она хорошо уже читала, поэтому перевернула кусок буквами кверху и увидела: ВАСЬКА ДУР.

– А кто же это пишет у вас на потолке? – спросил Миша, которого Настя многозначительно толкнула в бок. – Вот негодяй! Пишет на потолке.

Тетя Паня в ответ бесконечно загоревала: ой-ой, умереть бы мирнехонько, что за жизнюшка… И перекрестившись, она вышла.

О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА

– Какое право ты имеешь? – кричала Настя, когда Соня решила, что свою жвачку она сейчас не хочет. – Завтра чтоб мы завидовали, да?

– В «Декларации прав человека» написано: каждый может свободно выбирать, когда ему жевать свою жвачку! (Миша поискал глазами Свету). В Хельсинки подписали Декларацию прав человека все государства. Правда, жена?

– Да, пункт ноль три, подпункт ноль шесть…

На самом деле жвачка уже была Свете ненавистна, как Тате – КГБ (она тоже лезла туда, где совершенно не ждали: из расчески – на волосы Мише, которые пришлось выстричь, с подоконника – под хвост кошке, у которой тоже пришлось выстричь. А однажды Настя забыла вынуть жвачку перед сном, и та попала ей в дыхательное горло, ну и дыхательное горло просто ошалело: оно возмутилось – пришлось «скорую» вызывать, Настю чудом спасли. После чего Миша РАБОТАЛ НАДПИСЬЮ, да-да, как в телевизоре на ночь пишут «Не забудьте выключить», так Миша ходил от кровати к кровати и произносил: «Не забудьте вынуть жвачку»).

– Настя, ты уже большая, не жуй жвачку, у тебя от нее выражение, как у жвачного животного! – говорила Света.

– А американцы все жуют, Цвета!

– Просто американцы – молодая нация, они не могут изжить младенческих привычек…

– А я на самом деле ребенок.

– Но я уже сошло с ума, – говорила Света, и верилось, ибо «сошло» она употребляла в среднем роде, а «оно» – это уже не Света… – Миша, не покупай ты им больше жвачку!

Миша купил тайно от жены и предупредил об этом детей, а утром следующего дня раздался крик. С Настей опять что-то!

– Ноги больно!

– Почему?

– Не знаю! Ой, Цвета, не могу… Ой!

Света раскрыла Настины ноги и увидела, что жвачка склеила их за волоски, вот дитя и не может их раздвинуть. И смех, и грех! Миша, ты виноват, сквозь слезы говорила Света.

– Да, я виноват, – прошептал Миша. – Но если в первую брачную ночь у нее ноги склеятся от жвачки, уже я не буду виноват…

НА ГОРКУ

Настя обещала в каникулы сводить детей на горку, и вот они наконец выбрали день, с утра начали собираться. Причем Антон, как всегда, наполовину одевшись, замер в глубоком раздумьи над раскрытой «Жалобной книгой» Чехова. «Ты – картина, я – портрет. Ты – скотина, а я нет». Разве картина и портрет не относятся друг к другу как род к виду, а, Настя? Папа говоил, что машина и трактор вот относятся… Антон очень любил надеть одну штанину и что-нибудь осмыслить. Но Настя торопила, и скоро они вывалились из квартиры. У Светы болела спина. Хоть бы дети подольше покатались, пока Света намажется змеиным ядом и полежит.

Дети, видимо, услышали мысли матери: их не было три часа. Наконец Настин голосок послышался за окном. Почему голосок такой скандальный? Что случилось? И Миша выглянул в форточку: никого, лишь мирно замерзает пьяный на скамейке.

 Света послала мужа растолкать пьяницу. Во-первых, вдруг он не пьяный, а больной. Во вторых, пусть дети поменьше видят такого. Миша решил по пути и на горку сбегать. Он собирался, как Антон, то и дело прерывая одевание мыслями вслух. Наконец он ушел. И вернулся без детей. На горке их нет. Света тут же забыла про свою спину. Ох, эта Настя! Куда они ушли? Позвонить нужно всем-всем…

Звонки ничего не дали. А уже пятый час вечера. Света в своем сверхпроводимом состоянии рисовала себе все возможные и невозможные ужасы. Можно поехать к йогу Андрею, но в такой гололед транспорт ходит совсем плохо. И все же Света оделась и вышла из дому. На остановке сидел нищий без одной ноги. А у Светы была примета: подай первому нищему! И она подала ему рубль. «Все будет хорошо!» – сказал ей нищий. С сомненьем она прошла под крышу остановки. «И за что нам такое страдание?» – прочла надпись перед собой. Число сегодняшнее. Видимо, не уехать будет. Вдруг медленно подполз троллейбус с развороченным задом. Возле самой остановки он дернулся на скользкой дороге, затрепыхался, и тотчас его развернуло поперек проезжей части. Прямо на Свету оскалилась пробоина возле задних дверей. На многих пассажиров это так сильно подействовало, что они стали уходить. А Света осталась, проклиная Настину пьяницу мать, родившую такого расторможенного ребенка. Готова в любое приключение пуститься немедленно…

Света уже стучится к Андрею. Патриарх лекарственных трав удивился: почему она не звонит – так сильно спешит, понятно, но детей здесь нет и не было.

– Слушай, патриарх, дай мне вот что… валерьянки или чего… – Света уже вся дрожала.

– Чефиром могу напоить.

Чефир ей был ни к чему. А трав и настоек, значит, нет, выпито уже. Но йог Андрей предложил с нею поехать в милицию. Света отказалась: вид у него уже не самый свежий (мягко говоря), только повредить может…

А вдруг дети за это время уже пришли домой? И Света побежала к остановке. Она снова час простояла на морозе. Очнулась уже возле двери подъезда, где дворничиха тетя Паня спрашивала:

– Давление? Нет, а что – Настя? Я дам такие таблетки, немецкое название…

Их домоуправша пила, помогло, паспортистка пила, вылечилась. У нас так не умеют лекарства делать!

…ЫСТАВКА «КАЖДЫЙ ЧАС НАС ПРИБЛИЖАЕТ К КОММУНИЗМУ», – пылала и уплывала световая реклама на высотном доме вдали. А ведь она могла бы скоро о выставке Насти Новоселовой вот так светить…

– Тетя Паня, Настю с моими не видели сегодня? На горку ушли с утра и…

У тети Пани был сильно развит комплекс вахтера: она минуты не могла прожить, чтобы кого-нибудь не ругать. Сейчас же она принялась разбирать Настю: лиходейка, без ума, детей еще взяла, не родится от свиньи бобренок, а родится тот же поросенок…

А может, она уже дома? Света побежала бегом: детей не было. Она сказала Мише, что сейчас сбегает в милицию, и вдруг упала без сил.

И тут вошли дети. Они, оказывается, катались, замерзли, зашли согреться во дворец Свердлова, где у Насти знакомая работает, потом снова на горку… снова греться. И так несколько раз за день!

Света встала. А Миша слег. Что-то в спину тоже того… вступило. Тут в гости пришла сестра Миши со своими близнецами и стала бросать на Мишу штирлицовские взгляды: мол, чего это он не вышел, не помог раздеться. Миша решительно и кособоко прошествовал в туалет.

– Так и ходишь? – спросила ехидно Лю, когда Миша шел обратно.

– Я могу только ходить и лежать. Сидеть, оказывается, не могу…

– А как же ты на унитаз пристроился?

– В позе космонавта: полусидя, полулежа, когда перегрузки действуют в наиболее безболезненном направлении – грудь-спина.

– Вот, Настя, до чего ты человека довела! – радостно вскрикнула Лю.

Миша почувствовал, что сестра доведет его сейчас еще сильнее. Он хотел лечь на диван, но вдруг резко перекосился в другую сторону и упал поперек, потеряв сознание. Света побежала вызвать «скорую». Когда она вернулась – Миша открыл глаза. А когда вошла миниатюрная женщина в белом халате, Миша даже выпятил свою мускулистую волосатую грудь.

– Встаньте! – приказала терапевтесса.

Он встал, скрипя всею своею снастью. А мини-терапевтесса подбежала к его мышечной громаде и запустила ему пальчики меж ребер. Миша побледнел, задышал на всю комнату, но продолжал улыбаться. Чтобы исключить симуляцию, терапевтесса неожиданно подскочила высоко вверх, в полете сцепила руки и, уже летя вниз, нажала на череп подозреваемого. Полы ее халата победно развевались. Миша глухо рявкнул и стал оседать.

– Люмбаго, – удовлетворенно сказала крохотная красавица, на всякий случай еще исследовав ударами поясницу, чтобы исключить болезнь почек.

Миша ответил невнятным сипением, после чего лег, несколько усох и стал мутно глядеть в потолок.

– Понервничали, простудились или выпили много, – готовила она уколы и в очередной раз радовалась, что наука оказалась права.

Миша согласно сипел, с надеждой глядя на ампулы, которые могут его спасти от физического и морального падения. После укола в самом деле легче. Он даже встал и боком побрел на кухню – попить. Лю заметила: походка, как у злодея из детектива – мягкие крадущиеся ноги… На выходе из кухни сестра его опять подстрелила добрым словом:

– Ну вот, он вышел походкой Синей Бороды…

Мишу пронзила такая боль, что он на некоторое время поверил в бога, а может быть – даже в Бога.

Близнецы успели прокатать по коврику в детской банки тушенки, которыми Мишу недавно отоварили в издательстве. Коврик стал коричневым и жирным. А Лю в это время похвалила сыновей за примерное поведение, называя их не акселератами, а – почему-то – бройлерами. Один из братьев принимал антибиотики. Судя по тому, что мать дала ему таблетку сразу по приходе и вот сует снова, они просидели в гостях уже четыре часа. Миша решил чем-нибудь вспугнуть сестру и запел: «Доктор Живаго лечит люмбаго-о…»

– Ты – люмбажый муж – лежишь и лежи! – не поняла его замысла Света.

 Она-то знала, что Мишиному сердцу сейчас достанется по бокам за упоминание запрещенной литературы.

– Пижоны! Тебе, Свет, надо мужа разогнуть, а ты, небось, будешь вечером Пастернака читать! Дают ведь самиздат на ночь, я знаю…

Миша бессильно вытянулся на своем диване. И тут Настя схватила решительно карандаш, подняла с полу резинку с нарисованным на ней глазом в форме пирожка (ее излюбленная форма глаз). Сейчас она попробует сделать набросок с тети Люси, да, именно вот сейчас захотела! И тетя Люся ДОЛЖНА МОЛЧАТЬ, иначе выйдет непохоже!

Лю замолчала, хотя сил не было, как хотелось высказать все этим родственничкам! Ведь каждую резинку можно разрезать на три части, экономия, а у них целые валяются, и на каждой глаз нарисован, огромный, словно, можно подумать, намекает: КГБ за нами всюду и всегда следит, да!

– Это глаз художника за всем подглядывает. Или – природы… (про Бога ей уж лучше и не напоминать, а то тут такое ведь начнется, ребята, что…)

– Тетя Люся, Настя вас похоже так рисует, – заметил Антон и для солидности добавил: – Но не слишком ли красиво? Слащавости мама не любит.

– Ничего! – обрадовалась Лю. – Красота спасет мир! Давай, Настя, работай, желаю успеха! И пусть пятерки сыплются на тебя!..

– Пятерки – это в смысле деньги – бумажные, нет? Оценки. А-а… Вы, тетя Люся, молчите! Я рот должна рисовать… Кто там звонит? Йог Андрей!

– Откуда и куда так поздно? – строго спросила Света.

– Из дорождения в посмертие, – не моргнув глазом ответил йог.

В уголках глаз у него была такая белая накипь, какая бывает на пути из запоя в белую горячку. Света вспомнила, что нужно навещать Тату в психушке.

Между тем йог Андрей упал на колени перед диваном с лежащим Мишей и начал объясняться в любви к другу. Лю подозрительно косилась на эту сцену. Настя рисовала, Миша лежал, йог Андрей на коленях объяснялся в любви, а Свету в этот миг пронзило ощущение блаженства. Ни с того ни с сего! Она примерно так это расшифровала: «Повезло мне: не спилась, как Андрей, не сошла с ума, как Тата, не слегла, как Миша, не оболванилась советской идеологией, как Лю… Сплошные плюсы, ни одного минуса! Я счастливчик из счастливчиков».

– Наиплотнейший! Болеть не нужно! – мямлил йог Андрей. – Не дури…

– Патриарх! Ты бы мне помог с лекарствами, – повторял Миша.

– Ты ин-те-пре-тируй, что я говорю… – Йог вдруг заснул, уткнувшись головой в Мишину ногу.

– Ин-тер-претировать! – поправила его Лю. – Пить меньше нужно!

– А ты бы выпивала иногда, сестра, а? Трезвость тебя не красит. – Миша вдруг выпалил первую попавшуюся сентенцию, хотя обычно с сестрой бывал осмотрителен. – Наш Патриарх, может, второй Бродский.

– Сбродский! – усмехнулась Лю.

«А я – патриарх плюсов… одни плюсы», – продолжала блаженствовать Света, радуясь тому, что Миша прямо и резко отвечает сестре.

– Цвета, а можно клейко-пластырь Мише на спину! – Настя вспомнила, как ей от кашля недавно клеили на грудь перцовый пластырь. – Почему нельзя? Волосы у мужчин, а-а… в-в-в… (это она вобрала в себя громко слюну, которая копилась от аппарата для зубов)…в-в-в…

– И это все?! – Лю, по-боевому розовея, склонилась над наброском своего портрета (видимо, внутри себя она представляла богаче мимикой, чувствами и прочее).

– Хорошо для надписи на барельефе… могильном: «И это все?!» – вдруг оживленно заметил Миша и даже двинул плечом, подогнул ногу – в общем, сменил немного позу, утомившую тело.

Лю вздрогнула.

– Юмор – это не путь, – сказала она металлическим голосом.

– Но средство, – наугад встрял Антон.

– Средства – это деньги, Антон, – поправила его Настя, уверенная, что уж в этом-то она разбирается, ведь тетя Фая всегда говорила ей: «Средств нет, чтобы купить тебе сладкое».

Света вдруг представила Настю с мозолями на руках от пересчитывания денег. Энергия счастья уплыла от ее тела: руки опустились, недоштопанная наволочка выпала из них. Что это? А это вечер, спать пора, так стучал в окошко зимний ветер, но его речь понимал вполне один только йог Андрей, который похрапывал в такт редким дребезгам оконного стекла.

– Господин Господинович! Идите домой, – Настя растолкала спящего.

Но он пошел не домой, а к соседке Нине, которая почему-то была ему нынче рада, начала за стенкой визгливо хохотать над рассказами гостя. Ивановым еще некоторое время снились то хохочущие алкоголики на скамейке, то дети на горке, то и вовсе больные в психбольнице (это Свете, которая все думала, когда навестить Тату).

ГИМН КРАСНУШКЕ

А для тех, кто вовсе ничего не знает о психушках эпохи Древней советии, мы поясняем:

1. «Сульфа» – инъекция;

2. «Краснушка» – успокаивающее средство, которое выдают в качестве снотворного (питье).

О «сульфе» (сульфазине) Тата упомянула с ужасом. «После нее одна тут покончила с собой, перерезав вены крышкой от банки консервов». О «краснушке» же она могла говорить долго, потому что после нее снились счастливые сны, которые Тата принимала за явь:

– Такой мощный мужик в постели! Я сразу догадалась, что он из КГБ, потому что туда специально таких берут, чтобы они могли войти в доверие к женщине…

Света вернулась из больницы зареванная, и Миша еще долго должен был приводить ее в чувство:

– Ты хочешь, чтобы второй закон термодинамики не работал? Чтоб ничего не разрушалось, чтоб люди не сходили с ума, чтоб дети лишь радовали тебя, чтоб посуда не билась! Но не слишком ли много ты от жизни для себя хочешь?

Света успокоилась: не могла же она долго противостоять аж второму закону термодинамики, в котором совсем ничего не понимала. Миша знал, на что нажать. Начни он говорить понятно, жена смогла бы возражать, а тут – ничего не попишешь. Смирилась.

РУБЛЕВ

– Корову жалко!

– Сам ты корова! Антон-батон…

– Ага, ее сожгли для какого-то кино! Она живая была, а кино все равно меньше пользы приносит… людям.

– Антон, на эти деньги, от билетов, можно сто коров купить и вырастить, да!

– Хорошо, Настя! Представь, что твою собачку бы сожгли ради кино, а потом тебе дают деньги: на, купи сто собачек! Ты бы согласилась?

– Но корова-то не твоя была, Антон!

Света наконец что-то стала понимать: кино, корова, пожар… Это о фильме «Андрей Рублев». Настя так любит иконы, а там, в фильме «Андрей Рублев», их много. И ясно, что втроем Настя, Соня и Антон так замерзли на горке, что журчали носами, будто началась уже весна. Кто их пропустил в кинозал дворца Свердлова? Ах, Настиной матери знакомая, все понятно.

– Настя еще думала, что кино про богатых, потому что « Рублев», – сказала Соня.

А там сначала мужик летел на воздушном шаре. «Летю, летю!» Антон засмеялся, он решил, что это комедия… А Свете хотелось спросить детей: «Вы что-то доброе-то вынесли из фильма, нет?!» Раньше, когда она еще не вышла замуж, Света совсем не считала, что искусство создано для воспитания. Но сейчас она подумала, что уж для нее-то оно могло бы, искусство, сделать исключение и поучить детей: «Берегите мать! Она у вас одна!» Очень хотелось такого киноискусства…

 Настя потом поняла, что Рублев так и не станет богатым – даже к концу фильма.

Она бы вообще его назвала не Рублев, а Копейкин!.. В зале рядом сидела еще старушка, которая говорила шепотом так, словно внутри нее сидели целых две старушки «А, – говорила одна старушка, – это раньше было, а это вот что-то божественное, ты в церковь-то давно не ходила, грехов-то полно накопила!». «Сама ты давно не ходила», – отвечала внутри старушка другая, ершистая. Старушка давала двум голосам внутри нее спорить, чтобы не было промежутков, а то, когда внутри нее была тишина, то как будто ее уже и нет вовсе.

Потом Настя забыла про деньги, ожидаемые от названия фильма, спохватилась, ойкнула: как это она – и забыла! Она себе попеняла: конечно, с таким Рублевым она бы подружилась, но вообще-то без денег что за жизнь такая бедная…А Цвете Настя сказала, что иконы в конце очень понравились. Мол, хотя у Рублева нет ни рубля, но него есть что-то другое, как у Миши, богатство внутри. Настя была так умна, что знала: скажи Свете, что-нибудь про иконы, про богатство внутри Миши, она и отстанет.

У КОГО КАКАЯ ГОРА

Тут закономерно, как-то совершенно уместно, вошел писатель К-ов. Уши его шапки были завязаны под подбородком на шнурки, отчего весь К-ов был похож на француза 1812 года, отступающего под натиском русской зимы и Кутузова по старой смоленской дороге. Как богата жизнь разнообразием толкований… положения ушей шапки! Когда однажды йог Андрей пришел с опущенными ушами, то Нина сразу спросила: в другом месте у него тоже уже все опущено или как?

– Представляешь, Антон, в такой мороз еще кто-то с горки катается у дворца Свердлова! Да-да, я шел мимо и видел сам.

– Ну, какой же русский не любит быстрой езды, – вяло повторил Антон шутку отца.

– Нет, Антон! Дело не в быстроте!.. Гора – это вариант мирового дерева! Когда наши предки-славяне катались вниз с горки, ритуально это означа…

– Лучше не надо сейчас про горку! – умоляюще протянул к гостю руки лежащий на диване Миша. – А то жена спустит нас сейчас с такой крутизны… Тут наши детки катались на горке и чуть героически не погибли от удовольствия, если б не подвернулся, к счастью, фильм «Андрей Рублев».

Вообще-то писателю К-ову сейчас на свою горку нужно было взобраться. Но ведь прямо перейти к делу не очень прилично. И он сказал примерно следующее:

– Мифологема горы играет потрясающую роль до сих пор! Взять хотя бы эти пошлые лозунги о равенстве… А равенства нет. Программа подчинения, иерархии вшита неизвестно где, но всерьез и надолго.

– На вершине стоял хмельной, – напел из Высоцкого Миша.

– Намек понял. – И писатель К-ов достал маленький коллекционный бутылек коньяку, раскрыл его и тут же отхлебнул глоток, причмокнув.

– Тебе же нельзя, – хмуро заметила Света мужу.

– Как будто это кого-то когда-то останавливало, – бодро отвечал Миша, прекрасно сознавая, что если писатель К-ов распечатал свой бутылек – значит, у него планы взобраться на свою горку, потому что когда он просто общается, то пьет чужой коньяк. – Альпинизм – тоже… хорошо объясним с точки зрения мифологемы горы. Почему они туда лезут? А хотят подтвердить, что они… ого-го!

Настя сразу вспомнила, как на вершине большой горки она чувствовала, что все может изменить сейчас в мире! Вот скатится вниз и все сделает: солнце от туч освободит, немцев победит, Мишу исправит, а Цвету излечит! Она покатилась на ногах, испытывая восторг будущих подвигов, но на том месте, где она воображала, как все будут ее за это одаривать, Настя упала на задницу, и все силы вышли вон из нее. Да и зачем они ей? Немцев уже давно победили в войне, Свету если вылечить, то надо чем-то загружать, а то сил у нее будет очень уж много. Миша и так хорош… чем-то. Но вдруг ей снова захотелось почувствовать свою волшебную силу, и Настя побежала наверх, уже предчувствуя восторг в животе где-то, словно там, в кишках, золото разливалось…

Тут писатель К-ов достал из кармана еще один бутылёк. Миша подумал: какой он неоднозначный! Заклеймили: скупой, скупой, а он вот две бутылочки коллекционного коньяку принес. И какой разговор идет интересный: у горы есть верх, низ и середина, середина – это место, где хорошо человеку, Мише то есть. Он не мечтал забраться на вершины карьеры там или куда… говорил детям: «Если б меня золотая рыбка спросила, чего я хочу, я б пожелал до конца жизни совершенствоваться духовно… развиваться…»

– А на издательском Олимпе там у вас что? – спросил вдруг писатель К-ов. – Правда, что вы до двухтысячного года план составляете?

– Госкомиздат лучше вас знает, что вам в Перми до двухтысячного года написать, – развел руками Миша. – Неужто на самотек это дело пускать. – И он расхохотался так, словно спина его уже вполне выздоровела.

– Такая – значит – установка? –серьезно спросил писатель К-ов (он недавно был принят в члены союза писателей и еще не мог пойти к маститым мастерам и посоветоваться – без предварительной подготовки).

– Хочется уйти в монастырь от этих дураков, – тут Миша все же схватился за спину и ойкнул.

Писатель К-ов понял, что даже от непутевого Миши что-то сумел вырвать – информацию то есть.

– А пачиму горки в Новый год стоят, кацо? – гость вдруг перешел на кавказский акцент. – Па-ачиму, Настя? Па-атому что, генацвале…солнце опишет свой годовой путь… мир распался в хаосе, панимаишь, надо все что? А-ашибаешься, Антон! Не заново жить, а восстано… но… на… в общем, по правилам части: верх, середина, низ… В Новый год! Так-то, генацвале…

Света имела слабость к людям остроумным, но такой легкий путь в юмор она не ценила.

СКАЗКА О БЛЕДНОМ ОТЛИЧНИКЕ.

Учительница привела в класс нового ученика и сказала, чтобы все поняли:

– Это новый ученик! Надо с ним дружить и не обижать!

Новый ученик был такой бледный, как будто его когда-то очень сильно обидели, и он до сих пор не может опомниться. Все парни зашевелились: «Дружить и не обижать! Дружить и не обижать!» Очень хотелось им проверить, какой он был на самом деле, этот новенький. И рубашка на нем была новая, как неношеная. Хомо подбежал, дал новенькому щелбан и сказал: «За обновку!» «С отскоком!» – ответил новенький и как даст Хоме мощный щелчок в лоб, так Хомо от него взлетел на воздух и летел над первой партой, над второй, третьей, летел, летел, пока не устал. И упал на камчатке.

– На Камчатке много гейзеров и вулканов, – сказал новенький.

И все пятиклассники подумали: «Какой он умный и сильный!» И это было все! Тут же все девочки подрались своими ранцами из-за того, с кем из них сядет новенький. Они дрались, потому что у них в классе были равноправие и демократия, и каждый дрался, с кем хотел. В яростной схватке победила пятиклассница по прозвищу Портоска.

Она села рядом с новеньким, еще поскрипывая шеей и плечами, которые выдержали такую битву. И это все за него! Он стал еще дороже ей.

– Ивашков! – вызвала учительница новенького. – Подзолистые почвы.

– Подзолистые почвы бывают в лесах и парках. – Ивашков языком учебника, который в классе никто не мог запомнить, начал гнать про то, что содержание гумуса в подзолистых почвах невелико, а в конце он вдруг сказал: – Подзолистые почвы плохо пропускают воздух, поэтому в них душно.

– Ну, мы там квартиры не будем строить, – великодушно заметила учительница.

Прошла неделя, а Ивашков все равно был бледный. И рубаха у него была такая же неизношенная. А когда пятиклассники пошли в туалет и позвали его с собой Ивашков аккуратно расстегнул пиджак, вечно новый, и там ребята вдруг увидели этикетку на рубашке. В другом месте эта этикетка их бы сильно удивила, но в туалете прошло как-то тихо. Между тем Ивашков достал из внутреннего кармана пачку «Опала» и угостил всех. Потом зажег свою сигарету и одним вдохом дожег ее до фильтра.

– Я к тебе в гости приду, – решительно сказал Хомо.

Все позавидовали, потому что Хомо редко к кому ходил в гости. Но Ивашков внимательно осмотрел всего Хому и вдруг ответил:

– Мало кушаешь! Моим родичам ты не понравишься…

Все захохотали. Классная шутка! Но Хомо стало не по себе. Он почувствовал, как будто он товар в магазине, а Ивашков его выбирал, выбирал, но не выбрал.

– А знаешь, за такие шутки – в зубах бывают промежутки! – ответил Хомо.

И снова все захохотали. Но каждый из ребят подумал: Хому он обломал, но меня, наверно, возьмет в гости. Однако им пока не удавалось даже выследить, где он живет, этот новенький. Он куда-то далеко ехал трамваем, потом еще шел.

Скоро уже всем надоели слова классной руководительницы об отличных успехах и примерном поведении Ивашкова. А более всего отвращали ребят его белая хрустящая рубашка и словно неношеный костюм, что гадко сочеталось с белым и тоже как бы неношеным лицом. А еще этот подзолистый запах изо рта!

Но однажды под Новый год Ивашков сам пригласил Портоску. Он говорил ей в пути тихим голосом: «Сегодня родичи наконец поймут, что я взрослый, что я сам могу решать, кого пригласить на ужин, что пора мне школу заканчивать». Портоска, с одной стороны, была рада приглашению, с другой же стороны удивилась: как это «заканчивать школу», когда он всего еще в пятом классе. Ну конечно, он такой отличник, что ему – может – и вообще в школу ходить не надо. Когда бы его ни спросили, он любое место из учебника знает наизусть. Из любого учебника.

Они шли от трамвайной остановки по какому-то парку. Портоска сильно волновалась, и ей показалось, что они подошли к какому-то засекреченному месту. На таких вот холмах она видала всякие секретные локаторы. Но она поморгала немного своими могучими веками и увидела, что это дом. Из-за темноты он просто не находился сразу. Внутри Ивашков сразу сунул ей в руки книжку, мол, смотри, пока я с родичами поговорю. Из книжки в руки девочке выпали сразу три удостоверения. Это были школьные табеля. Один табель был об окончании пятого класса, но в другой школе. Что? Уже? Но как он оказался снова в пятом? Из-за какой-нибудь болезни… Но и следующий табель был за пятый же класс – в позапрошлом году выдан. В каком-то пригородном районе, в колхозе «Россия».

А в это время за стенкой в соседней комнате громко спорили родители и сын. Портоске показалось, что она сидит в каком-то тесном чулане и вокруг пахнет землей. Она прислушалась, искривясь всем телом, чтобы были понятны слова в споре за стеной.

– Что мы с ней будем делать? Мы только что поужинали! Отличник, а дурак! – кричал мужской голос.

– Если ты такой умный, папа, так придумай, как ее законсервировать до утра. Ты же учился заочно…

– Я не успел закончить, мы же с плота упали…

Портоска вдруг увидела шкаф, она открыла его и тотчас поняла, почему так много чужой одежды, мужской и женской, модной и грязной. Вся одежда была в пятнах крови! А на стенке шкафа еще висела вырезка из «Огонька»: красивая яхта весело разбрызгивала голубую воду вокруг, на борту сидела загорелая семья туристов. Портоска сразу побежала вон. Она сказала: «Боже мой!» И тут же увидела, что уже стоит рядом с памятником, вокруг могилы, деревья качаются от ветра, а снег стоит голубыми столбами. С плота упали, значит – утонули! Зачем же им кровь пить? Не все же мертвые этим занимаются?

Но тут она услышала легкие спортивные шаги и прыжки. И сразу перестала думать. Не думая, она знала, что это гонятся за нею утонувшие туристы. Но не зря ее прозвали Портоской. И вообще не зря все это произошло, потому что ей все равно нужно похудеть. И она выдавила весь свой жир в виде пота и побежала так, что по бокам ее захлопал воздух. Она догнала трамвай и села в него. Она думала раньше, что трамвай – мертвый, железный, а сейчас она увидела, что он живой и добрый, питается электричеством. А те, которые пили кровь, еще несколько остановок бежали рядом с трамваем, вызывая восторг пассажиров: «Вот молодцы какие! Папа, мама и я – спортивная семья».

В центре города на перекрестках стояли милиционеры, и туристы-вурдалаки отстали. Девочка побрела к дому. Она страшно хотела спать. На лестнице она услышала кряхтенье, похожее на кашель. «Вурдалаки, а теперь еще и домовой! Это уже слишком!» Но домовой ей все объяснил, говоря тихим домашним голосом: «Ты должна сейчас же трижды вымыть руки с мылом! Я для того и вышел к тебе, чтобы все объяснить. Тебе каким языком говорить: научным или простым? Простым! Хорошо… Ты сейчас, дитя, в себе несешь заряд смерти, я его на дух не выношу. Если ты трижды не вымоешь рук… Мы ведь – домовые – не бессмертные. У меня сразу жизнь сократится на пять тысяч лет!» На этой фразе домовой подошел ближе под лампочку и стал как бы маленький и старый. Он дал девочке домашнюю настойку. Он сказал, что она настояна на все домашнем: на домашних взглядах, на домашних разговорах, на домашних днях и утрах, на домашних обедах и ужинах. Настойка была в прозрачном бутыльке, но не голубого цвета, не прозрачная, а такая вот именно домашняя. После каникул девочка могла побрызгать этой настойкой Ивашкова, чтобы спасти. «На родителей уже никакая настойка не подействует, а мальчика ты сможешь оживить. Они же так и останутся… туристами».

В первый день после каникул одноклассники встретили Портоску словами: «Ты что, как дистрофан! Тебя не кормили все каникулы?!» Ей было очень приятно. Но в тоже время она ждала, когда войдет Ивашков. А его все не было. Тогда девочка пошла к директору.

– Ивашков! – сказал директор. – А он перевелся в другую школу. Его родители приходили за документами. Мы дали ему табель за первое полугодие – сплошные пятерки! Жалко такого ученика отпускать… Но, видимо, его родители тоже много работают: бледные такие… И землей от них пахнет. Садоводы, может быть. Вот на такой почве и вырастают настоящие люди.

ВОРОН

Из детской все время доносилось: кр-р-р, кр-кр-р. Это Антон сворачивал и разворачивал новые географические карты. Купил и любуется.

– Надоело это кр-кр-кр! – фыркнула Настя. – Сколько можно!

– Настя, на тебя птицы и бабочки не будут садиться, если так говоришь, – примирительно отвечал Антон.

А Настя в это время смотрела в «Сказках» Андерсена иллюстрации Пивоварова. И вдруг стала тыкать Мише книжку под нос: наврали, все наврали! Вот птица на ведьму села! И Настя вдруг стала рвать страницу на куски, потом бросила «Сказки» на пол – лицом вниз. Опять надо ситуацию просветлять, и Миша начал горячо доказывать, что прав, что ворон – особая птица, птица ведьм. Он связан с царством мертвых (и Миша тотчас изобразил мертвеца, встающего из гроба, девочки завизжали, даже Антон выглянул из детской, но волочащаяся за ним огромная карта империи СССР не давала ему полностью протиснуться в большую общую комнату).

– Ворон черный, как черное дело, поэтому с ведьмой, – сказала Света (и для себя высекла искру света из этой ситуации: пальцы Насти стали, значит, так сильны, что могут порвать несколько толстых страниц сразу, в то время как еще совсем недавно она не могла разорвать пакет молока).

Кошка Безымянка сидела вся в бусах, красиво, конечно, но вот как она хвостом-то пишет: «Уберите эту гадость!» Язык хвоста тоже нужно понимать, Настя! Сними с кошки бусы! Настя сняла с Безымянкиной шеи искусственный жемчуг, но тут же перекрутила его и сделала кошке браслет. Но и браслет пришлось снять, потому что Безымянка цапнула Настю за руку.

Соня, разглаживая страницы «Сказок», шептала: ворон черный, потому что ведьмы все время варят зелье заколдованное, вот и почернел от дыма.

Вдруг у Светы сжалось, словно не может протиснуться в кольцо, сердце. Кольцо узкое, а сердце рвется сквозь него, но… и вздохнуть невозможно. Наконец кольцо разжалось, Света вздохнула.

ГОРОД ПЕРМЬ

Мишу списали с бюллетеня, хотя ходил он несколько набок. Света в обеденный перерыв решила навестить мужа на работе: она боялась, что он уже где-то упал и лежит. Был январский день, но ткань небосвода в одном месте была так раскалена, что это позволяло увидеть весь город сразу. Если взять старые районы Москвы, новостройки Комсомольска-на-Амуре и ветхие домишки деревни Чердаково, а после перемешать все это, вот и получится город Пермь.

Многочисленные церкви там и тут уже сделали полшага в небытие, но в то же время мерцанием неистаявших куполов говорили, что могут возвратиться. Света, конечно, спешила и машинально про себя отмечала, что есть какое-то даже обещание со стороны церквей, надо в этом разобраться бы, но потом, потом, мимо… Город уходил в небытие, но думал, что грубыми наркотическими встрясками в виде стел с перекошенными от патриотизма лицами можно оживить улицы Перми. Новые дома своей одинаковостью воплощали идею равенства.

Главным украшением города оказалось солнце, и, конечно, уж оно не сияло одновременно над Пермью и над Нью-Йорком, как написал писатель К-ов в своей новой повести. Он так спешил заработать книжкой большие деньги, что на время забыл про два полушария, про вращение Земли вокруг Солнца.

СВЕТА ПЛЮС МИША

Когда Света подошла к издательству, оттуда доносился какой-то созидательный грохот. Вошла растерянно. Потолочное перекрытие между первым и вторым этажами ходило ходуном. Вдруг знакомый голос прорвался вниз: «Раз!» «Грох!» – раздалось в ответ. «Два!» «Тюх!» – ответили на это. «Три!!!» – «Дры-ды-дын!» И все. Тишина.

Света осторожно начала подниматься, опасаясь строительного кирпича по мозгам. На втором этаже не было ни души, только от ковровой дорожки поднимался не то пар, не то дым. Прошла секретарша главного, похожая на Хозяйку Медной горя после того, как ее, гору, коллективизировала рота революционных матросов. В руках ее была малахитовая шкатулка, наполненная миниатюрными изданиями книги Леонида Ильича. Яркий, даже яростно-изумрудный цвет малахита так поразил Свету, что ей показалось, будто кто-то яростно заверещал.

В редакции художки сидел Миша и с мученическим видом внимал старушке, которая обиженно частила:

– Я участница трех войн: Халхин-Гол, финская, Великая Отечественная и так далее.

– А что так далее? – уточнил Миша, подавая Свете стул.

– Можно, я прочту два стихотворения.

– Маргарита Владимировна! Я внимательнейшим образом… Ваши стихи очень искренни, но… «Как хорошо гулять в лесу, когда такая тишина, неслышно выстрелов «Авроры»»… Какая «Аврора» в лесу-то?

– Она всегда в моем сердце. А вы знаете про отрицательное уподобление? «Не стая воронов слеталась»! Не слышно выстрелов, – видно было, что старушка прошла царскую охранку, сталинские лагеря, все это разрушило ее разум, но сильно укрепило выживаемость. И наконец она привела самый веский довод: – К тому же университетов не кончала.

– Астафьев тоже не кончал, просто талантлив от природы, – сказал Миша, рухнув духом и пролетев три тысячи километров к центру Земли – но и там были отчетливо слышны возражения автора:

– Вот и у меня – от природы… Да еще если б вы не уклонялись от своих обязанностей – поработали над моими стихами, а не занимались бы в рабочее время гимнастикой. Конечно, я ничего не могу вам дать, и вы этим пользуетесь!

 Света поняла, какой это грохот был слышен: Миша проводил производственную гимнастику. Она увидела на его столе лист бумаги, а на нем строка, потом еще такая линия… такая кривая засыпания. Видимо, он уже дремал, а ручка сама шла и шла. И вот взбодрил себя и других гимнастикой.

– Я вижу, все в порядке, – сказала Света, вставая.

– А тебе чего надо?! – заорал закорябанный до полусмерти жизнью Миша.

Она повернулась и ушла, почти не отражая мир со всеми его запахами, красками и шевелениями. Но у ближайшего автомата остановилась и набрала номер художественной редакции:

– Вам позвонила участница татаро-монгольской войны. Я скоро умру. Поэтому требую напечатать мои стихи!

– Света, понимаешь, стихи нам рекомендованы с неодолимой силой. Ты извини меня… Клянусь тебе: я буду становиться все лучше и лучше, а в последние пятнадцать минут жизни буду совершенным, вот увидишь!

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]