|
Нина Горланова, Вячеслав Букур
Роман воспитания
ХI
Когда Настя убежала во двор по своим Настиным делам, а Света ушла в
магазины по своим Светиным делам, Миша лег на диван по своим Мишиным делам. По
телевизору показывали грузинский танец: хоровод из мужчин, а на плечах у них –
еще хоровод из мужчин.
– Папа, папа, смотри: на плечах танцуют!
– Горы научили их, – пояснил отец, не поднимаясь с дивана. – Это подтянулось
к вашему чтению книг о Пиросмани: когда что-то делаешь, всегда
действительность подтягивает такое же – грузинское что-то…
И в самом деле действительность
подверстала приезд грузинки Натэллы из Тбилиси, из музея детского творчества.
Она вошла, как солнце: в черном плаще, а сверху – желтая шаль с кистями, кисти
как лучи струились по плечам ее.
– У вас сверчок? – спросила Натэлла.
– У нас счетчик так сверчит, – отвечал
Миша, помогая гостье раздеться.
– А я думала: у вас сверчок.
– Вам жалко – жалко Пиросмани, что он умер
под лестницей? – чуть не в слезах вышла встречать Натэллу Сонечка.
– А чего его жалеть: дай Бог каждому так
умереть – оставив столько шедевров. – И Натэлла подняла глаза, словно прислушиваясь
к мнению самого Пиросмани – правильно она о нем?
– У нас тут шумно, – крикнул Миша, выключая
телевизор.
– Почему шумно? – криком спросила Натэлла.
– Здание напротив, – крикнул Антон. –
Разрушается, в окно видно… камни падают.
– Что? – спросила Натэлла.
– Билдинг, а еще над подъездом сделали
крышу, чтобы не убить, камни долго по крыше скатываются, грохочут.
– А где Настя?
– О, если она выживет, то придет домой с
прогулки, – сказал Миша. – Представляете…
– Что-о?
– После желтухи, – криком пояснил Миша, –
взяла и съела ящик грецких орехов… мои родные прислали посылку, а она всю
съела. Ей после желтухи строго нельзя, но разве Настя слушает…
Натэлла опять подняла глаза, словно прислушиваясь, может, к мнению
Пиросмани о непослушании художника… хорошо ли?
– Мы
увидели по ЦТ ее картины на досках… фигуры так влиты, что не сдвинуть ни вправо, ни влево ни на сантиметр…
Чудо!
Натэлла достала из сумки бутылку шампанского, Миша поставил бокалы, и тут пришла Света. Пока она раздевалась, а
Миша распаковывал сумки с продуктами, оказалось, что Натэлла уже поит
шампанским… Дашу.
– Что вы делаете! – закричала Света.
– А что? У нас всех детей поят немного…
Так
вот почему они такие задумчивые, разом подумали Света и Миша. А с другой
стороны, на рынке иные грузины очень уж вертлявые и быстрые…
–
Что вы на меня так смотрите? – спросила Натэлла у Миши.
Миша
удивился: его блуждающий взгляд, может, и притормаживал на Натэлле, но не
более, чем на всем остальном в этом мире. А Света сейчас мысленно всю Грузию в
развалины превратит. От ревности.
–
Мой взгляд! – крикнул Миша. – Это не я! Я в это время нахожусь… был… в другом
месте!
Света успокоилась и стала заваривать чай. Она мысленно уже восстановила
Грузию из развалин: Миша это понял по тому, как она щедро сыплет заварку.
Выпив шампанского, Натэлла рассказала, что она из рода грузинских
священников, которые знают дорожки в море, да-да, те самые, по которым можно
ходить пешком. Не все, конечно, дорожки, ибо все знает лишь сам Иисус Христос.
Когда Святая Нина, покровительница Грузии, благословляла священников, она дала
каждому по такой дорожке. Научила, как ее угадывать. И Натэлла, как наследница
рода, может ходить по морю! Главное – уметь угадывать, где дорожка проложена.
– И вы можете нам показать, как ходить по
морю? – поразился Антон.
– Ну… шампанского пить не надо было! Теперь
вот три года не смогу показать. За грехи наказывают нас… Если живешь греховной
жизнью, то не угадаешь ничего. – И Натэлла бросила на Мишу долгий, как действие
грузинского вина, взгляд, видимо, не занося его в разряд грехов.
– Вы знаете: вообще выставки обычно после
нас едут в Париж, – говорила Натэлла уже настолько громко, что шум камнепада
удавалось преодолеть.
Париж для Ивановых тогда звучало точно так же, как «Марс», но Миша на всякий случай важно
ответил: мол, уж во всяком случае он признает, как велика роль Грузии в
культурной жизни страны и все такое прочее.
– Давайте мы посмотрим картины, составим
список в двух экземплярах, а когда я дам телеграмму, вы пришлете картины
багажом!
– Отлично!
– Но я не вижу того портрета женщины во
весь рост… Его по ЦТ первым показали.
Где он?
– Дороти? А он у нее… Но мы попросим,
конечно, ради выставки. А вот и она сама! Знакомьтесь, Натэлла, это Настя,
сестра молнии и племянница урагана. Ну чего ты так ворвалась? От кого-то
спасалась?
– Лада… с… ком… идет! – крикнула Настя.
– Лада в исполком идет? – удивилась Света.
– Дорогая, тебе всюду чудится исполком…
говорил я, не надо никакую комнату хлопотать, а то с ума сойти можешь! – Миша –
например – сразу понял, что Настя сказала: «Лада с пауком идет».
Для
Натэллы хватило одного камнепада бы, так слышного в квартире Ивановых, но
Света, конечно, высыпала еще кучу тяжелых, невыносимых слов: райком, исполком,
жалоба в ЦК, жилищная проблема. Хорошо, что пришла Лада с огромным
пауком-семилапом (одну лапу он потерял в битвах, может, тоже из-за жилищной
проблемы), и Света не стала рассказывать, как она упала в обморок прямо на руки
Насте, а решила прокрутить другую историю: писатель К-ов посоветовал с
магнитофоном ходить во все эти «комы», записывать обещания. Самое странное, что
сие сработало: уже обещают Насте комнату. На этом месте рассказа Светы вдруг
Настя побледнела и вся вытянулась – Миша и Света переглянулись. Они напряженно
ждали, когда же Настю вырвет после жирных
грецких орехов, а тогда уже можно будет расслабиться, ведь все окажется позади.
– А кусты меня узнают и кланяются, –
заявила Настя серьезно.
– Надеюсь, ты им кланяешься в ответ? – не менее серьезно спросил Миша.
Натэлла завела глаза к потолку, сообщая духу Пиросмани: какая вот тонкая
эта девочка-художница!
– Эта
яичница, похожая на карту двух Америк, когда написана? – Натэлла в своем списке
ставила даты, чем совершенно поразила Настю, ведь даты ставят у настоящих
мастеров.
– Лада, ты иди, а я пока не выйду гулять, –
сказала она и громко проглотила слюну, чем опять вызвала переглядывание
Ивановых: вот-вот, сейчас ее вырвет и все: можно будет расслабиться.
Но
ее так и не вырвало. Сияющее счастье будущей выставки, которая поедет в Париж,
растопило все орехи. Когда Натэлла надела свой черный плащ, а сверху – шаль –
солнце, Света вдруг сникла и простилась с гостьей неприлично рассеянно. Что
случилось? – спросила у нее Настя.
– Видишь, как Натэлла одета! Прекрасно
выглядит, а ведь она со мной одного возраста, тоже с сорок седьмого… А я-то…
–
Так у нее всего один ребенок! Ты что: с одним Антошечкой хотела
б остаться, да? Нет ведь! Ну и вот, – Настя выпалила это, ни секунды
не раздумывая. – Вот Натэлла и выглядит островагантно, подумаешь.
– Экстравагантно, – поправила Света а про себя подумала: «Настя совсем уж
моя. Пора удочерять». И она подняла глаза кверху, чувствуя, что благодарить за
все нужно кого-то, находящегося высоко.
ХII
Здравствуйте, дорогие Цвета, Миша и Даша!
Как получила ваше письмо, сразу вам отвечаю.
Особенно нам понравилось, что Даша
спросила в гостях у Дороти: «Почему так мало зубных щеток?» Она привыкла, что у нас их много. Мы живем хорошо,
только тетя Люся учит жить с мощностью двадцать Инн Константиновн… ов? И Вадик
залимонил Антону в глаз – наглость
выше Гималаев, сказал Антон. Но глаз уже заживает. Цвета, ты пишешь, что
картины на выставку послала, завернув в пеленки, но во что мы будем
заворачивать ребенка? Мы все хотим, чтобы родилась девочка. Бабушка говорит,
что девочки у Цветы умнее. Мы бабушку слушаемся со второго раза, иногда даже с
первого, а тетя Люся все недовольна, она хочет, чтобы мы слушались с нулевого.
Мы играем в определение. Вчера определяли зеркало, пишу все ответы: кривое,
хрупкое, старинное, волшебное, обличающее (это Антон победил). А Соня сказала:
«из двух зайчиков». На этом кончаю, будем ждать от вас телеграмму о рождении
дочери. Хочется, чтобы ее звали Лиза! Цвета, ты пишешь, что комнату дали, но ни
слова про шкаф и люстру! Ведь Нина нам обещала, что оставит за то, что поедет в
мою комнату? Срочно напиши, я так волнуюсь! Антон ходит на рыбалку, я написала
портрет дедушки, в очках отражаются цветы из нашего сада. Он купил мне за это
босоножки. На этом кончаю. Ваша мисс Жевательная резинка Настя. К сему Энтони
Иванов, эсквайр. И мисс тургеневская девушка Соня. Целую всех!
Света прочла письмо и поглядела в свое не старинное, но хрупкое и
обличающее: живот точно аж до Ленинграда. Скоро! И дети ждут девочку. Настю
удочерим тогда. А то, что соседка не только не оставила обещанный шкаф, но и
люстру вырвала с корнем, сделала замыкание по всей квартире – это вообще надо
забыть.
– Мама, где купили конфеты? В магазине? А
окно где купили, а свет? А где купили деньги? – спросила Даша.
– Все, – сказал Миша, – ребенок
заинтересовался политэкономией. Пора ей на ночь «Капитал» читать.
В
форточку залетел шмель, похожий на маленького Карлсона. Надо окно марлей
затянуть, сказала Света. Как – уже снова пора марлей? Как летит время, не успел
оглянуться – год прошел, а ведь кажется, только вчера он затягивал окно… И Даша
тоже… Совсем недавно она спрашивала: мы Ивановы, а окно – тоже Иваново? Все –
Ивановы? Она была в периоде матриархата и думала, что все вокруг родственники,
мама всех родила. Потом, через месяц, спросила: стул кто склеил – папа? А окно
кто сделал? Тоже папа? Она перешла в период патриархата: все папа создал… А
сейчас собирает в свою сумочку: пробки, гвоздики, фантики. У нее период
первоначального накопления.
– А откуда люди взялись? – не отставала Даша.
– Меня родила мама, твоя бабушка. А я
родила тебя. И ты родишь…
– Поняла: кто рождается, тот и рождает! –
Даша запрыгала на месте от эйфории понимания – еще один холерик растет.
Что
ей-то купить в подарок? Света всегда брала в роддом подарки для детей – якобы
от новорожденного. Так они скорее его полюбят. Деньги есть, но на люстру, взамен вырванной Ниной… комната в два раза
меньше, она уехала в большую. Схватки начались, четвертые роды такие бурные,
Господи, помоги вытерпеть, ой-ой…
–
Миша, собирайтесь, проводите меня, началось… ой-ой… подарки сам выберешь,
ладно? Ноги вымыть срочно! О! Ой!!!
– Мама, ты напишешь мне квадратное письмо?
Из
Канады приходят такие – квадратные. Но
мама словно не слышала Дашу, она схватила из корзины с бельем свое платье в
ирисах и побежала к раковине. Вымыла ноги, с трудом закинув их по очереди в
раковину, вытерла платьем и бросила его тут же: «Ой! Ой!»
Папа взял Дашу на руки, и они все побежали бегом по улице. Мама словно не
мама была, но папа был по-прежнему папой, и это немного успокаивало
Дашу. Папа говорил: доченька, помолчи, сейчас нам не до тебя пока.
Так однажды с Дашей поступила Настя, когда в песочнице Даша зарыла
один шнурок от ботинка – вдруг он в червяка под землей превратится,
и Даша будет с ним играть. Но шнурок, видимо, в червяка-то превратился,
но не знал, как играть с девочками и уполз играть с другими червяками.
Его искали-искали – так и не нашли. И тут Настя стала молчать
в ответ на Дашины вопросы, она искала глазами кого-то, нашла мальчишек,
довольно больших, выше Антона даже, попросила у них спичек, пережгла
на середине второй шнурок и половинками завязала кое-как оба ботинка.
Вдруг мама стала мамой и сказала человеческим голосом:
– Даша, тебе ребенок напишет письмо: сестра
или брат! Я обещаю! Миша, это и будет ей подарок, ты не хлопочи, а остальные
дети пока приедут от бабушки, купим подарки! Ой, ой! Опять схватило! Только и
отпускает – на минутку! Вот что: пол вымыть не забудь. Боже мой! О!
– А что ты хочешь, дорогая, четвертые роды
– это четвертые, они бурно протекают.
– Сейчас рожу прямо на асфальт!
– Ты, мама, родилась, вот и рожаешь! –
утешила ее Даша.
Когда они подошли к родильному дому, мама скрылась там с
криками «ой-ой», а папа стал показывать Даше буквы на вывеске «Родильный дом».
Даша знала уже буквы О, Д и М. Папа палочкой на земле писал ей слово «Даша», а
потом вдруг «Агния». Она в этом слове знала лишь букву А. И тут им сообщили,
что у мамы родилась девочка. Папа спросил: назовем ее Агния? Даша кивнула.
Старушки на скамейке спросили: кто родился. Даша важно
ответила:
– Мама родила девочку.
Когда маму с девочкой выписали из больницы, Даше в руки сразу положилось
само письмо: квадратное! На странице, вырванной из тетрадки. И там внизу было
подписано: Агния. Даша уже знала в имени сестры почти все буквы. Это было послание новорожденной: «Даша, я
тебя люблю!»
– Ну, что ты делала без меня, Даша? –
спросила мама.
– Стеснялась.
Это
было что-то новенькое, и мама вопросительно посмотрела на папу. Папа пожал плечами:
–
Гости у нас. Приехал друг Василия из Москвы. Мы же всюду знамениты,
я не шучу. Василий ездил в столицу и рассказывал о нас.
– Что, например, можно про нас рассказать?
– удивилась Света.
–
Про термосы, которые мы покупали… и все такое. Кореец, Пак. Он шьет здорово,
обещает мне брюки сшить из того материала, что ты купила.
Брюки – это хорошо, но Свете сейчас совершенно не до гостя! Миша, как
водится, совершенно не вник в смысл ее слов, он продолжал: Василий говорит, что
Пак приговаривал – только б одним глазом взглянуть на этих Ивановых, кстати,
Пак – это среди корейцев тот же Иванов. А когда он приехал, то оказалось, что у
него в самом деле один глаз, но это незаметно под темными очками, ты не бойся,
Даша вот привыкла, он всю столицу обшивает моднейшей одеждой, а пол я вымыл,
как ты видишь, Света!
Света пошла сполоснуть руки и увидела под раковиной еще мокрую половую
тряпку – она показалась ей странно знакомой. Ба, да это же ее платье с ирисами,
единственное, нарядное, а муж им пол вымыл!
– Как ты мог? И оно же шелковое, не
впитывает влагу…
– А я откуда знаю? Лежало под раковиной,
вот я и…
– Но я им во время схваток вытерла ноги, а
ты! Если б у меня пять нарядных платьев было, а то одно, и то не запомнил… эх!
Кто там? Уже гости? А мне совершенно сейчас не до этого.
Но
это была цыганка, которая продавала мед. Света пальцем попробовала, осталась
довольна и купила банку. Скоро Агнешка проснется, срочно чай пить и кормить. От
меда хорошо молоко в груди прибавляется. Но что это? Под тремя ложками меда в
банке оказался сироп.
– Сколько стоило платье? – спросил Пак. – И
сколько мед?
– Двадцать пять и двадцать пять, а что?
– Бровь в бровь! Рубль в рубль идете! –
Гость сползал с дивана от смеха, потом забирался на него и опять сползал: не
зря приехал.
– Мне совершенно не до этого, – в который
раз заявила Света. – Я там уговорила одну женщину… молодую… это… не оставлять
сына в роддоме. Ее жених бросил. Я сказала: «Женщины, уходим отсюда! Мы не
будем с этой фашисткой лежать. Когда я Настю взяла, то целый месяц она под
кроватью плакала, если кто обидит во дворе. Заберется и скулит. Ей и в голову
не приходило мне под мышку нырнуть… Своего сына оставить без матери!» Стала я
подушку и одеяло собирать, другие женщины тоже: мол, уходим. И тогда заплакала
эта девочка, ей семнадцать лет: нет у нее пеленок! Но я пообещала собрать все:
коляску, пеленки, одеяло, ползунки! И она согласилась кормить мальчика. Но еще
кочевряжилась: а покажите мне его! А разверните! А почему у него такой нос? А
нос всегда будет курносый? Да, кричу, потому такой, что ты такой ему родила!
……………………………………………………
Как
развивались события далее, соавторы вспоминали за завтраком: Пак снял размеры с
Миши, выжидательно глядя на Свету, он серьезно думал, что она после четвертых
родов будет еще блистать для него остроумием. Ивановы отдали ему альбом, Дюрера
(немецкий), Миро (итальянский) и несколько болгарских открыток Шагала. Ну и,
конечно, отрез для брюк. С тех пор прошло десять лет, но ни брюк, ни Пака они никогда больше не видели.
Автор. Странная история. Почему он
так поступил?
Соавтор. Запиши (диктует).
Автор записывает на первой странице газеты «Пермские новости».
Автор. Помедленнее!
Соавтор. Сегодня мне сон приснился, что жабы подали на Джеральда Даррелла в
суд за книгу «Гончие Бафута». Требовали компенсации за моральный ущерб. Адвоката наняли…
Автор. Не бойся! На нас в суд никто не подаст. Мы же все фамилии изменили.
Где то, что я записала?
Соавтор. Ты записала, а я должен знать,
где!
Автор. Дети мусор вынесли, этой газетой я и закрыла ведро… Придется идти на
помойку.
Соавтор. С ума сошла! Тебя здесь все знают, а ты будешь в мусорном баке рыться!
Автор. Хорошо, вспомни, что ты говорил про Пака?
Соавтор. Не помню.
Автор. Пойду на помойку! Хотя дождь… Но что делать!
Соавтор. Как ты можешь?
Автор. Ради романа – могу все. Хоть на помойку.
Соавтор. Я пойду с тобой. (Медленно
собирается, долго ищет рубашку)
Автор. Галстук цвета пьяной вишни, сэр?
Даша. Я пойду с вами и покажу, не бойтесь: газету сдуло возле бака – она
чистая там валяется.
Идут
к мусорным бакам.
Даша. Уже нет ее.. Вот здесь валялась. Сдуло… Или кто-то в бак ее закинул?
Берут палки, копаются в баках. Ничего не находят.
Даша. Мама! Вон она валяется: к дереву унесло. Папа, сюда!
Поднимают размокшую газету и бережно несут ее домой.
Автор. Все. Садимся писать. Ну, чего ты ковыряешь в носу?
Соавтор. Это, может, мне нужно для раздражения активных точек…
Автор
(читая надписи на мокрой газете). Все размокло.
«Пердяева читаешь?» Это к чему было?
Соавтор. Это к монологу отца Миши, он
звал так Бердяева..
Автор печатает: «Вам, женщины, нужны только деньги, а кто их
зарабатывает? Я. Надо вам деньги – вот вам деньги! Надо вам мясо? Вот вам мясо!
А кто ж его принес? Я его принес, Иван Иванович Иванов… А я тоже могу смеяться.
Смейтесь, смейтесь, пока не выступит сикельная влага. Что такое женщина?
Женщина – это всемирный сикель. А революции вам не совершить. Революции
совершают мужчины. Кто таков Иван
Иванович Иванов? Это мужчина. Возьмите ручку и запишите. Да! И я тоже
коммунист, хотя у меня нет книжечки, но я понимаю в смысле материи. Говорите, говорите обо мне плохо, на каждый
роток не накинешь платок».
Автор. А Пак тут при чем? Глава-то о том, как Ивановы отдали отрез дорогого
материала, альбомы – за работу, а их обманули. Какая здесь связь?
Соавтор. Надо вам связь? Вот вам связь: Миша Паку рассказал, к чему-то…
Размокло! Ну…
Автор. Опять ты ушел вглубь самого себя, все глубже и глубже, так насквозь
можно пройти – до дырки…
Соавтор. А там бесконечность.
ХIII
Прежде, чем описывать Великое Безразличие, придется перечислить, чего не
было в новой комнате Ивановых, из которой выехала соседка Нина. Но, впрочем,
легче упомянуть, что в ней было: этюдник, мольберт, кусок загрунтованного
холста, кружка с кистями, бутылка растворителя и пельменные доски, на которых Настя писала сразу три картины: семейный
портрет с Солнцем, натюрморт с черными гладиолусами и автопортрет в виде
дикарки. На юге Настя сделала себе
ожерелье для пляжа – дикарское: на шее красиво болтались ракушки, разноцветные
тряпочки и косичка из обрезков замши, которая торчала вбок.
– Цвета, ты блины решила печь? Окей! А
Нисский – хороший художник? Вот в учебнике… Нет? Я и то смотрю: все слова
отскакивают от картины, ушли слова, не идет энергия. Нечего сказать и ничего не чувствую. Вся каменею от этой картины,
по-нехорошему.
– Да, от картины должно идти струение… Учи
английский-то!
– Я сходила в магазин, написала
пол-автопортрета, прогуляла Агнешку!
– И таким образом английский выучился сам
собой? А кто обещал, что в этом году будет учить язык до тех пор, пока
английский текст не покажется родным?
Взрывная жестикуляция Насти показала Свете, что обещать-то она обещала,
но… Думаешь вдоль, а живешь поперек, как говорит бабушка с Тобиком. А Свете еще
нужно было составить отчет для Инны Константиновны: какие теплые вещи куплены
Насте на зиму, какие оздоровительные мероприятия проведены в текущем году –
всего восемь пунктов. Поездку на юг можно считать мероприятием или нет? После
желтухи у Насти долго была бледнуха и прозрачнуха, как говорил Антон. А
исчезнуха бывает? – спрашивал вчера писатель К-ов. Дороти вообще в восторге от
Настиной внешности: какая она загорелая, ресницы так (пальцы у глаз веером). Но
дорого обошлась поездка к бабушке, опять нужно печь, чтобы экономить, а блины
на большую семью – это час-два у плиты.
Света так устает, а Лев Израилевич в ответ на ее жалобы пишет: это ваше
лучшее время! Пусть трудно, но зато вы ощущаете сильнее жизнь, даже в смысле
пищи – всего хочется. Свету возмутило его письмо. Если так рассуждать, то годы,
проведенные Настей у матери – лучшие ее годы, ведь ей все время остро хотелось
всего, правда, слух, зрение и обоняние у нее развиты более, чем у других детей,
но…
– Мама, пришел Игорь, я выйду на минутку? –
спросил Антон.
– А музыка? Ну, если дело идет о спасении
от смерти, то выйди…
– Да, мама, дело идет о жизни и смерти, –
сказал сын, взял две батарейки, моторчик и проволоку – видимо, для спасения
чьей-то жизни именно они понадобились
срочно!
Одна Соня счастливо мыла пол, сообщая матери:
красоты вокруг столько! Налила в синее ведро воды, в пластмассовое, а вода
колышется, такая игра бликов, круги и полукруги, светомузыка.
– Мама, скоро блины? – пришла на кухню
Даша. – А почему мы не пользуемся туалетной бумагой, которая в диване лежит?
Полный диван там!
– Это обои, доченька, для Настиной комнаты.
– А я думала, что это туалка, и ты опять не
пользуешься, потому что любуешься опять. Помнишь, папа купил, а ты любовалась,
потому что папа сам впервые купил что-то для дома.
– Настя, почитай десять минут Даше, я
пеку-пеку, все мешают!
– Мама, я хочу опять «Лев и собачку!»
– Цвета, а почему лев не полюбил другую
собачку-то? Я бы полюбила, и все. – Настя подумала секунду и взяла другую
книжку. – Даш, я тебе «Алису» почитаю – там часы такие… которые дни показывают.
Уже японцы изобрели такие, да!
Назавтра Света вспомнит про эти часы. Но со слезами. Однако, пока ничего
не зная о завтра, она печет-печет. Пришел в гости Василий – сразу на кухню:
–
Какой запах от твоих блинов – прямо вся не могу!
Света, голубиная натура, в очередной раз стерпела его остроту.
–
Звонят, я открою сам, наверное, это йог, йог-его-перейог! Как много я у вас
говорю, ездил к родичам, там произносил только одно слово: опять. Мать зовет
очередную серию смотреть, я: «Опять!» Она: «Вася!» – «Опять!»
Это
был не йог, а Тата. Она принесла деньги: Света просила в долг. А копейки на
столе откуда?
–
Антон сдал пушнину, – устало перевернула блин Света.
–
Посуду?
–
Ну да, пушнину… А вот и похороны таксиста, слышите эти протяжные
гудки? Когда-то тетка Насти говорила, что ее муж таксист, а их
когда хоронят, все машины гудят…
–
Это не похороны таксиста – Антон на виолончели играет, – вкрадчиво
сказал Василий, раздумывая: доносить или нет, что Антон механически
пилит гамму, а сам в это время читает Даррелла.
–
Святая Цецилия, покровительница всех музыкантов, помоги ребенку
закончить музыкальную школу! – Света налила очередной блин.
Опять звонок в дверь. Но и это был не йог Андрей. А тетка Насти.
– А мы вас вспоминали, – поникла Света, –
только что.
– Настенька, родненькая! – запричитала
тетя, одновременно зорко оглядывая обстановку Ивановых. – Скучаю я без тебя!
Просрацца! Просрацца…
В
течение десяти минут она еще пару раз повторяла «просрацца»: то ли считала, что
слово «прострация» происходит от
глагола «просраться», то ли сам глагол так произносила (говорят же в народе:
«Усцаться можно!»).
– Квартирешечка махонькая. Тележка на
площадке ваша стоит? – спросила тетя у Насти.
– Какая тележка? – Настя выглянула за
дверь. – Коляска? Наша. А что?
– Беспрокие вы! Проку у вас нету. Детей
сколько нарожали! Пошли, Настя, в гости нам, увидишь, какие хоромы там… У-у! Мы
живем хорошо.
Настя решительно сказала: конечно, в гости! Миша в этот выходной был на
сутках (он все еще работал на двух работах: в издательстве и в сторожах). Света
не смогла с ним посоветоваться. Утром у Насти камень вышел из почки: застрял в
мочеиспускательном канале, она испугалась и разбудила Свету. Когда его достали,
он оказался, как большое семечко апельсина – только мягче. Арбузы бабушкины –
много на юге их ели, вот и камни выходят. Завтра надо к врачу, рано придется
отнести анализы, а в гостях Настю накормят чем-нибудь соленым…Но она так рвется, что все равно не удержать. И
Света махнула рукой, ладно, иди.
– Эта приземленность сплошная, – спросила
Тата, – родная тетя Насти?
– Там все такие, они когда-то приходили:
две приземленности…
С
визгом, высасывающим душу, пронесся сверхзвуковой самолет. За ним – другой.
Вскоре – третий. Почему они именно над кухней летают? Потому что у них здесь
гнездо, – сказал Василий.
– Ну, как там в ВПК – связь делаете? – спросила у него Тата, чтобы
перевести разговор на другие рельсы.
– Без дела не сидим. Разработали такое, что
по многим параметрам превосходит американцев! Начнется ядерная война, человек
будет сидеть в бункере, у него испарятся кольца и браслеты, а связь с Москвой
останется.
– С Москвой, которой уже не будет? –
удивилась Тата. – Зачем? Эти технари меня убивают… Вдумайся, что ты сказал! Уцелеет связь с Москвой,
которая не уцелеет.
– А кольца и браслеты у Настиной тетки в
большом количестве! Вы заметили? – въедливо произнесла Света, протянув Тате
большое блюдо с горкой блинов. – Кариатидой будешь?
Вечер прошел в напряженном ожидании Насти. Что-то запеклось у Светы в
сердце.
– Не идет! Знает, что утром в больницу,
рано вставать, но не спешит. Распуста! Бабушка распустила их всех. Распусточка
моя…
– Да ну ее в печенку, в селезенку и в
большой морской загиб! – Василий был полон энергии после блинов и крепкого чая.
– Вчера дети играли в определения. Кофта
новая, польская, красивая, теплая, ласковая, Антон сказал наконец: тупая! Так
Настя его чуть не съела: для нее вещи всегда… всегда… Где вот она, где! –
Света окончательно сникла.
Ночью, Настя, конечно, не могла прийти. А утром пришел Миша. Света –
словно вся превратившись в одно огромное ухо и прислушиваясь к шагам на
лестнице – бормотала, как сумасшедшая, что-то явно трагическое:
–
Под кем лед трещит, а под нами – ломается! Ломается… Правильно говорила моя
мама: У Бога выслужишь, у людей – никогда. Никогда.
Миша
устал. Он сутки сторожил, а тут вместо того, чтобы поспать часок, надо искать
эту дуру! Зачем Света ее отпустила?
Весь в инкрустации семечками, вылез из детской Антон. Семечки были на коже
спины. Зачем только бабушка послала мешок семечек: дети их повсюду
сыплют! Миша закричал на него, потом на Дашу: почему проигрыватель
с вечера не выключен – горит лампочка в нем? Даша с ее врожденными
клоунскими способностями поползла к проигрывателю на четвереньках
и носом нажала кнопку. В отца вся. Миша уже подошел к Агнешке:
– А
ты чего хнычешь? Настя ушла из дому, ты тоже думаешь уползти из дому?
Света нервно захохотала: боюсь старости, муж будет так смешить, а у стариков
уже недержание. Вот придется ходить все время мокрой!.. И вдруг снова вспомнила
про Настю:
–
Такое отчаяние порой охватывает. Накатывает, и все!
Миша
хлестко заметил: оно уже натерпелось от тебя – это отчаяние! Впустила отчаяние
в душу, оно свило там гнездышко, а ты его гонишь.
– Ты не понимаешь меня! – закричала Света.
– Ну и разведись со мной… От тебя все
разбегаются, все!
– Хорошо. Давай разведемся, – сдавленным
голосом ответила Света.
– Выпускниками Пермского университета не
нужно бросаться, – пошел на попятный Миша и скрылся в туалете. (Там он увидел
выброшенные ноты. Называются: «Выбор жены». «Не женись на умнице – на лихой
беде, не женись на золоте – тестином добре»). – Что поесть?
– У меня пусто в холодильнике, пусто в
кармане и пусто в душе, что самое страшное. – Света легла на диван и
отвернулась к стене, совсем забыв, что Тата вчера принесла деньги.
– Поведу Дашу в садик, – Миша строго
поглядел на Антона и Соню: – А вы быстро прогуляйте Агнешку, пусть мама поспит
немного.
Засыпая, Света смотрела на красные цветы, что расцвели на подоконнике. В
народе их называют «разбитое сердце». В самом деле – в форме сердца, и из него
капает что-то… кровь… Только заснула: звонки. Настя!
– А где все, Цвета?
– Ушли по моргам. Точнее: Миша – в милицию,
Антон – морги обзванивать, а Соня сидит у бабушки с Тобиком и больницы
обзванивает. Тебя ищут.
– А ты что дома?
– Я осуществляю общее руководство.
Настя прошла в детскую, увидела, что нет Агнии, и спросила:
– Но на самом-то деле – где все?.. А мне
часы подарили – японские! Они дни показывают. И джинсы купят. Тетя. Берет.
Меня. К себе!
– На день – джинсы купить?
– Цвета, они меня берут навсегда!
– Из-за комнаты, – сказала равнодушно Света
– у нее словно что-то онемело внутри – никаких чувств и эмоций не было (она ведь
не знала, что началась эпоха Великого Безразличия, и ждала: вот-вот прорвутся
слезы или крик).
– Не из-за комнаты, а полюбили! Скучали-скучали, а увидели, и все:
не могут со мною расстаться. Тетя ждет меня внизу, я вот только забежала
сказать вам…
Неделю
Света не вставала с дивана, не варила обеды, не кормила Агнешку. У нее пропало
молоко. Врач выписал Агнешке кефир с молочной кухни. На восьмой день под вечер
из подъезда донесся душераздирающий детский крик: «Ма… ма!» В нем слышалось
страдание, какое-то даже нечеловеческое. И снова: «Ма… ма!» Света и Миша
переглянулись. Настя? Вернулась? Довели или сама поняла, что она совершила… они
побежали открывать дверь. А там стоял сиамский котенок и кричал: «Ма-ма!»
Потерялся. Страдает. Кто-то родной ему нужен… Миша закричал:
–
Ага! Тебя возьмешь, вырастишь, а ты потом в богатство захочешь?! Нет уж! Знаем…
брали мы…
Света прислонилась к мужу, как к дереву прислоняется пьяный, не в
состоянии идти дальше. Миша погладил ее по голове:
–
Антон сегодня мусор без напоминания вынес. Жить надо… Своих детей довольно. Я
сам-то… Сегодня иду мимо книжного: в витрине там выставлена роскошная книга о
растениях, цветочки нарисованы – в росе, грозовая свежесть так и льется.
Подумал: надо купить – Настя будет использовать в своей работе это…
Тренироваться рисовать цветы. Потом сразу вспомнил.
Света подошла к зеркалу: посеревшее лицо, упертый взгляд, я ли?
– Страшная, как моя жизнь, пробормотала она, но
пошла на кухню, захлопала холодильником. Захлопотала над тазом с бельем. В
детской девочки читали на два голоса Чуковского:
– Мы же
тебе не чужие,
Мы твои дети родные!
Даже для
глупой овцы
Есть у
тебя леденцы…
Исход
– Только нитка осталась на ручке двери – Настя зуб вырывала вот. Так и кажется,
что, если нитку не трогать, она вернется… да…
Света
Вам
все говорили: не родится от свиньи бобренок, а родится тот же поросенок… что
пень, то и отросток. А вы народной мудростью пренебрегли. А народная мудрость
потому и зовется мудростью, что веками копится опыт… А вы сочли ее чем-то…
мещанским.
Лю
– В последнюю ночь Настя спала и вдруг во
сне закричала: «Все мое! Мое все! Сказано!»
Антон
– Интересно, как бы великий Михаил Чехов
мог это сыграть на сцене? «Все мое! Все мое!» Интересно…
Тата
– Ты бы, Свет, еще поговорила с Настей, а?
Может, и уговорила бы не уходить…
Дороти
– Знаешь, Соня, как мне мамочка дорога? Как девяносто банок варенья!
Даша
«Ваша Настя у нас говорила всем-всем: эти дети Ивановы – все в Мишу:
растяпы, дураки! Она еще тогда, может, думала от вас уйти…»
Из письма родителей Миши
– Я буду жить в доме, где есть машина! Жить
в доме, где машина своя! Я наезжусь – во!
Настя –
Ладе
– Ушла из-за японских часов? Ах, еще и
джинсы ей пообещали!.. Раннее взросление! Они из мира взрослых берут самое
примитивное – стремление к выгоде.
Василий
– На работу надеваю Мишину рубашку, чтобы не видно, как я держусь за
сердце, я уж пуговицу якобы тереблю…
Света
– Мама, ты в косметике больше разбираешься,
а папа – в космосе
Даша
– Как в стихотворении слово больше самого
себя, так и в нашей семье Настя была больше одного ребенка. Мне все кажется,
что ушло трое детей. Пусто стало…
Миша
– Слышу рев сверху, пошла к Ивановым, а там
Цвета на кухне в слезах и стонах… по своей неумое плачет… по Наське! Нашла
горе!
Бабушка с Тобиком
– Чего уж плакать-то, Настя в последнее
врмя только и делала, что выпрашивала у Дороти кофточки! И на тебя она уже
покрикивала, Света.
Писатель
К-ов
– Уход Толстого от богаства – это я
понимаю. Уход Насти в богатство – трудно для моего ума… Но в мире вообще мало
понимания, и тут нужно включать такой принцип, как терпимость…
Миша
– Слушай, брат! Тебе не идет быть
потерянным!.. Ты такой большой, здоровый, красивый, а когда потерянный, то сразу становишься похож на
дебила.
Лю
– У папы даже седые реснички появились в
бороде.
Даша
– Настя, конечно, оказалась предательницей.
Но, может, предательство – это форма нашего существования?
Писатель К-ов
– Мы идеалисты в жизни. В повседневной… В
том смысле, что не думаем постоянно: «Вот в это же время, одновременно с нами,
живет Окуджава, пишет свои песни». А мы лишь иногда вспоминаем. Окуджава
возникает, когда мы того захотим. Он исчезает, когда о нем не вспоминают… А без
него тяжело на душе…
Тата
– Неудачи больше говорят о человеке
хорошего, чем удачи… Удача говорит о том, что человек выбрал легкую задачу. А неудача? Выбрал трудную…
Йог Андрей, ввинтившись в позу лотоса
– Даша, зачем ты украсила золотками картину
Насти?! К тому же она незаконченная…
Антон
– Светлань, раньше ты ходила перед сном любоваться на спящих детей в детскую, а
теперь почему не ходишь? Могу ли я поверить: сил нет?! А помню, как мы
познакомились, и я стоял перед тобой, под напором общения, качаясь, как на
ветру, и думал: ох, не упасть бы…
Миша
– Собака вернее человека, я всегда говорю:
собака вернее! Света стала такая слезомойка: плачет и плачет по Насте…
Бабушка с Тобиком
– Кисель к стенке прибить нельзя… Значит,
не стала Настя у вас родной себя чувствовать.
Дороти
– А ты, Свет, что думала: обсочувствуют все
тебя?
Миша
– Я тоже люблю правильного русского языка…
Антон
– Тетка почувствовала горячую любовь к
племяннице? А где она была все эти годы. А?
Продавщица книжного магазина
– Зато без Насти у меня появилось время.
Древнегреческий выучить наконец-то можно…
Миша
– День и ночь слились в дрожащий серый
полумрак… Сегодня видела Настю возле школы: ее чужие родные глаза, чужой родной
голос…
Света
– Даша, кто тебя оцарапал в садике?
– Козлов.
– А ты ему в ответ ничего не сделала.
– Сделала.
– А что?
– Замечание.
Разговор
– Шесть лет Сонечка с Настей на одной
кровати спали… Вот теперь понятны истерики эти. Привычка свыше нам дана.
Невропатолог говорит: проколем витамин Бэ-один – истерики пройдут, а это такие
уколы болезненные…
Света
– Мама, как передать, что я без Насти? Я же
через нее все узнавала, ну все! Мы даже ни разу не заснули без разговоров, без
интересного. Она первая все в мире узнавала. А потом через Настю я все
понимала. Сейчас получается, словно я ничего не понимаю…
Сонечка
– Подумать только: жажда настигла ее,
стоящую посреди вод!
Йог Андрей, вывинтившись из позы лотоса
– Мы, значит, рыли к душе Насти тоннель –
через живопись, а тетка прорыла другой тоннель к ней…
Света
– Да Настя к нам сама попросилась, вот вам
крест, сама!.. К вам когда попросилась, вы же взяли.
Тетя Насти
– К нам-то она с улицы пришла.
Света
– Да эта тетка Наськи лето летошное ходила
по соседям и спрашивала, как живется ее племяннице у вас. Мы говорили: хорошо,
а она была недовольна.
Бабушка с Тобиком
– Старик! Какие моторы? Выпей и
успокойся… да, завод испытывает моторы, помню, конечно, все дрожало у вас в
доме, а с соседнего вообще камни сыпались. Как – он и рухнул?! Миша, не
пугай! Чего, серьезно? Какой
мамонтенок? Оттаял! Ну, твои фантазии меня пугают. Ты что – не шутишь? Долго же я пробыл в реанимации… Это, значит,
мамонтенок раскачивал дом, а не завод? Завод? А, он этой дрожью запустил-таки
сердце мамонтенка… Конечно, как мое – в реанимации… Клиническая смерть. Дают
разряд тока, укол в сердце. Дети? Ну, знаю: мама, мама, такой
хорошенький! Как в мультике, и к Свете, а она, конечно, пожалела детей: у них
же травма, Настя ушла, пусть поиграют с ископаемым… Слушай, старик, ты меня
разыграл?! Но, с другой стороны, чего от вас ждать – то Настю взяли, то
мамонтенка… В щепки разнес пианино? Антон с этой минуты его полюбил до гроба, я
понимаю… Навоз? Жить невозможно,
конечно, жить невозможно, твое здоровье, старик, я отцу обещал дома быть в
семь, а сейчас… надо расплатиться с официанткой… Вы бы его продали в зоопарк,
что ли… Слушай, а как у мамонтенка с шерстью? Ну, коричневая, длинная, точно,
ты не врешь, значит. В Ленинграде, в зоологическом музее, есть мамонтенок,
знаешь – единственный в мире, кстати. Так что вы… дорого продали? В Москву? Тем
более… Что? Уже обратно? В Пермь идет? Ничего себе, откуда ты это взял… В
«Комсомолке» статья? …как семья? Со
слонихой, уже и детки-полумамонтятки. И все-все к вам? И журналисты с
микрофонами, спрашивают – рады ли вы? А вы, кстати, в самом деле рады?
Йог отмечал с Мишей свое выздоровление
– Деньги нашлись! Мама, смотри: за книгами
лежат… Видимо, у Насти было спрятано от нас, забыла взять. Или не успела.
Антон
– Иногда хочется лечь на землю и завыть:
«Ветры буйные, распорите ее белу грудь, навейте ей тоску-кручину, пусть она к
нам вернется!»
Света
– У сестры собака – ризен… Когда у нее
забрали последнего щенка, она отодвинула шифоньер, трехстворчатый, в поисках
его.
Инга-стоматолог
– Папа, смотри: круг сжимается возле Перми!
Рыбинск переименовали в Андропов, Ижевск – в Устинов, Набережные Челны – в
город Брежнев… Если умрет Черненко – Пермь в Черненко…
Антон с картой в руках, озабоченно
– Как белый медведь закрывает лапой три
черных точки на лице – глаза и нос – чтобы добычу поймать, так ваша Настя еще
закрывает воротником лицо от меня… Говорит: вы ее не кормили, били, заставляли
ночами водиться с Дашей. И водку вы ящиками пили. Ну, я переоформила ее к
тетке, вам же легче!
Инна Константиновна
– После ухода Инны Константиновны Света
сказала, что к Тате поедет, но легла в берете прямо на диван и заснула. А
встала – не снимает берет… И ужин в берете стала делать...
Миша
– А так хорошо! Хочется натянуть берет до
колен, спрятаться… по самые колени…
Света
– Часть третья. Жизнь в берете.
Василий
– Да, я живу в берете, но я не убиваю
никого… В нем жить легче.
Света
–
Был бы такой параллельный мир, где все насти всегда хорошие. Надо
за это выпить!
Миша
– Хорошо с вами и в берете!
Света
– Мама за неделю два зонтика потеряла. А
все Настя виновата, что маме не везет…
Антон
– Не везет, значит, хорошо, если тебе
сильно везет, это значит, ты скоро умрешь, потому что тебе вперед за что-то
платят.
Йог Андрей
– Все, снимаю берет…
Света
– Торжественное снятие берета! Внимание!
Туш!
Миша
Из куколки приемной дочери
Вылупилась не бабочка,
А больно жалящая оса.
Трехстишье Светы
– Мама, опять деньги нашлись! В ящике с открытками по
импрессионизму. Настя, что ли, их сюда тоже спрятала…
Сонечка
–
Настя говорит, что ее до сих пор трясет при виде вашего дома.
Так она плохо у вас жила!
Тетя Насти
–
Опять тетка Настина была? Табуретку дали ей? А могли ведь и табуреткой
дать. О, богатство русского языка!
Лю
– Ты мне рожки даешь на ужин? Хорошо, только не пиши хокку про то,
как мужу принесла рожки, а то японцы
переведут это как «Я наставила мужу рога».
Миша
–
Так я и не поняла, зачем приходила тетка……… Девочка много ест…… И
без Насти электричества много в квартире…. Ну и что из этого?
Света
–
У них электричества много из-за ковров. Ковры толстые, а воздух
ведь не стоит на месте, циркулирует, вот ворс и заряжается. У
Настиной тетки кудри из ноздрей вылазят – от электричества…
Миша
«Света, привезите Настю на открытие выставки! Все-таки это ее
первая всесоюзная выставка – она, видимо, поедет в Париж, как до этого ездила
во Францию выставка нашей грузинской девочки, и там многие ее картины были
проданы за хорошую валюту. Мы уже знаем, что у Вас сейчас натянутые отношения с
Настей, но это нужно сделать ради ее таланта…»
Письмо из музея. Тбилиси
–
До меня доплескивается, что Настя говорит про жизнь у нас.
Света
–
Антон так мечтал сбросить ношу виолончели и кандалы сольфеджио,
и вот после ухода Насти ему это удалось. У нас просто сил не было
уговаривать его…
Миша
–
Еще как мама уговаривала не бросать музыкалку! И Лев Толстой перед
смертью говорил: только музыки жаль, все уже готов оставить, ан
музыку не готов… Потом… из наслаждений жизни одной любви музыка
уступает… но не подействовало даже письмо из армии: «Мамочка,
почему ты не лупила меня как следует – я бы служил сейчас в музроте!»
Антон
– Когда с папой мы проходим мимо
музыкалки, где Антон четыре года проучился, он всегда говорит: «Проходим мимо
могилы наших музыкальных надежд».
Сонечка
–
Проходили мимо могилы музыкальных надежд и встретили училку из
могилы наших художественных надежд. Не ходит, конечно, Настя
в художку…
Миша
–
Опять приходила тетя! Сантиметром что-то измеряла… И попросила чаю! Покрепче,
говорит. Я налила, и вдруг она начала джургать, заглатывать кусками этот чай,
потом запричитала: «Подумать только – подсунули ее нам! Самим надоело, нам
подбросили. Света, давайте спустимся – Настя там ждет, она извинится перед вами,
может, как увидит родное лицо, а?!» Мы вышли, а Настя с таким ликующим
выражением на лице бросилась к тетке на грудь, что я только сережки золотые мои
сняла с нее, и все…
Света
– Вот какое богачьё, а тетка говорят: Настя много ест.
Бабушка с
Тобиком
Листки каланхоэ,
Спасая меня от ангины,
Погибли в желудке…
Трехстишье
Светы
Листки каланхоэ,
Спасая меня, погибли,
Как самураи…
Пародия Миши
– Каждый раз носки не могу найти, видимо,
подсознание намекает, что я не должен выходить из дому в этот безумный мир…
Миша
– Зачем ты с Насти сережки сняла! Надо
вести себя интеллигентнее, дорогая моя!
– Вот возьми девочку из лужи, лет шести,
еще шесть лет ее люби, лечи, рисуй с нею по пять часов в день, а потом ее у
тебя отнимут, и я посмотрю, как ты будешь себя интеллигентно вести...
Дороти – Света
– Только не выходи на площадь, не падай на
колени, как Раскольников, не кричи громко: «Не берите чужих девочек!»
Миша
– Мне не нравится, что Света борется против Насти. Надо бы за Настю… Сережки с нее зачем сняла?
Настя теперь одно запомнит: с нее Ивановы сняли золото! Вот я даю тридцать
рублей, чтобы вы сережки ей вернули…
Писатель
К-ов
– Да, я антисоветчик: не люблю, когда дают
мне советы… Сережки те – подарок матери Светиной, но – конечно – как хотите…
Миша
– Мама, смотри: сколько заноз! Почему в
дереве было столько заноз?
Даша о
куче опилок
– Я нашла Настю в школе, надела ей сережки,
говорю: «Писатель К-ов дал мне за них деньги, чтобы вернула… зато в трудную
минуту вспомни, чему мы тебя учили…» Она смотрит на меня чужими родными
глазами, что-то со мною сделалось – я обняла ее, а сердце ее стучит-стучит!
Света
– Папа, купи толстолобика!
– Почему Толсто-лобик а не
Достоевско-глазик? А, Соня?
Разговор
– Что вы делаете! Сняли сережки – надели
сережки. Настя над вами смеется… Она в РОНО приходила с теткой – справку им на
материальную помощь: «Света жадная, друзья ее пристыдили – вернула сережки»…
Инна Константиновна
Носовые платки
Исчезают, как листья.
Осенняя пора…
Трехстишье Светы
– Значит, Настя не рисует? Ах, вы тут ни при чем? А кто ее заставлял рисовать
каждый день? Перекормили… Эх, испортили девке жизнь,
а ведь у нее от Бога было…
Лю
– Настю во сне видел – в партизанском
отряде. Она нас выдала, а мы ее поймали потом, судили. Все: расстрелять! А я
говорю: отпустим ее в лес, без еды, если выживет, то судьба…
Антон
– Была эта бандитка – тетка Насти: ой,
отдайте книги, ой, умирает Настя без книг!
Света
– Ну и пусть эти бандиты
умирают на здоровье!
Агния
– Зачем ты с теткой вообще разговариваешь?
Если вы разговариваете с дураком, значит, вас уже двое – дураков. И Настя стыд
потеряла…
Тата
–
Спор – это драка словами…
Даша
– Мама, по телевизору демонстрацию
показывают. Куда эти люди все идут? В будущее, что ли?
Агния
Две доченьки уронили
В грязь свои леденцы.
Бедные, все в меня.
Трехстишье Светы
Холодильник забился в припадке
Хлебницей прямо о стену.
Бедный, весь в меня…
Пародия Даши
– А ты заметила, Света, что мы стали меньше
ссориться? А знаешь почему? Потому что Насти не стало… Она же нас постоянно
стравливала. И вдруг я понял: хорошо-то как…
Миша
– У папы впереди уже лысина, как Сахара
въедается внутрь Африки.
Антон
– Детективный момент: как тетка узнала, что
у Насти есть своя комната? Да, были статьи в газете, но про рисование, а не про
жилье.
Миша
–
Настя мне была дана, чтоб я сейчас начала рисовать с Соней. И
у Сони получается лучше… Или я стала лучше учить. Опыт-то есть.
У Насти все портреты были трагичными, а у Сони – с распахнутыми
глазами.
Света
– Приходил Остап, папин знакомый художник. Он посмотрел мои
картины и сказал: «Надо косить! Косить надо» Оказывается, это
значит: пахать надо.
Соня
– А что такое «пахать»?
Агния
– Слышали: Настину тетю арестовали. Собак
они породистых воровали: шапки делали.
Один начальник свою собаку так нашел, на рынке…
Мама Лады
– Света? Вы последняя? Буду за вами… Я ведь
добилась для Насти бесплатного обучения… И она, знаете, вас цитирует: «Цвета
говорила, что в картине должна быть какая-то странность».
Учительница
из художки, в очереди
Эти древние греки
Мечтой о гармонии
Нас напрасно смутили…
Трехстишье Светы
– А это вам за меня, доченька! Помните: я
приехала, а у вас Настя. Спрашивает у Антона: «У тебя стоит или не стоит?» Я же
заплакала: «Выбросьте эту девку!» Ну и что? «Мама, уезжай, мы будем жить, как
сами решили…» Это надо же: мать родную хотели выгнать, а дочь проститутки
оставить.
Мать Светы в гостях
– А сразу видно, что Настя давно у нас не
живет! Я сегодня видела ее: волосы-то выросли до плеч у нее…
Соня
– Света, помнишь Песочного? Ну, в универе
читал нам историю! Развелся с женой, дочь десяти лет ушла к нему, потому что
машина… Родные дети предают! Забудь Настю. Ее нет… По крайней мере, на эти два
часа…
Тата
– Так выставка Насти поедет или не поедет в
Париж, а? Я хочу, чтобы поехала. Там в меня влюбится миллионер! В мой портрет…
Дороти
– Мы в садике проходили параллелепипед. Это
легко. Это просто пришлепнутый кубик.
Даша
– Помнишь, как Настя на тебя кричала:
«Опять все деньги на книги потратила?»
Продавщица
книжного магазина
– Интересно, почему тетку Насти не
посадили? Взятку дала, наверное.
Света
– Настя жалуется, что тетка себе варит
компот из яблок, а ей – из капусты и яблочных огрызков. Но Настю не обманешь,
она видела… А когда своим из вишни, то Насте – из свеклы…
Лада
– Стирала брюки Антона. Смотрю: бумажка. На
ней: «Уход Насти (поэма)». И все.
Света
– Пила – это топор зубов.
Даша
– Ко мне на шесть дней чужого ребенка
привезли, от подруги… Как было с ним трудно! А вы шесть лет растили Настю…
Инга-стоматолог
– Ветер – это такой длинный воздух?
Агния
– Света, конечно, добрая, но она от всех
требует, чтобы были такими же, а это нехорошо.
– Она не требует, она заблуждается, что все
такие, как сама…
Писатель
К-ов – Миша
– Опять тетка приходила. Или забирайте
Настю обратно, или мы въезжаем в ее комнату: сток нужен, шкуры мыть... Я молчу.
Она: «Неужели вы ее нам навалите? Ой, недавно крест подняла, завернутый в
бумажку. Лежит бумажка свернутая, я подняла. Там крест. У старух спросила: к
чему это… А крест нести! И вот он –
крест-то!» Может, она всякую бумажку поднимает: вдруг там миллион… Я ей:
«Меняйте комнату – мы сюда вас не пустим». А она: «Через суд въедем».
Света
– Надо бы помириться вам с Настей.
Ошиблась, но она же ребенок!..
Мама Лады
– Я принял тысячи исповедей и понял:
взрослых нет!
Священник
у Мальро
– Настя на вас злится, что не берете назад!
Сволочи, говорит.
Лада
– Сидит человек на дереве и пилит под
собой сук. Ему говорят: «Ты же упадешь!» И в самом деле – рухнул. Потер
зашибленное колено, поглядел вслед тому, кто предупреждал, и злобно выкрикнул:
«Наколдовал!»
Миша
–
У кого ты ищешь совесть-то? Света! Все бы тебе нравственных людей
вокруг… Опомнись! Жизнь такова, какова она есть. И если тебе на
том свете будут показывать как бы в специальном телевизоре, как
наши дети живут на земле, ты тоже будешь стучать по экрану и кричать:
«Чего вы не нравственно живете!» А дочери будут просыпаться в
холодном поту, метаться, вскрикивать. Мужья им: «Что, опять?»
– «Да, мамочка покойная приснилась, призывает жить нравственно».
Миша
–
И меня в старости ты замучишь, мама! «Антон, почему ты так внимательно
посмотрел на эту красавицу – ведь ты уже женат!»
Антон
–
А часы, что Насте тетка подарила, сломались. Я спросила у Насти
время, а она посмотрела: на часах японских все цифры перевернулись.
Испорченное время теперь…
Лада
–
Главное, Пермь осознает себя как город, желающий развлекаться,
парады устраивают… Парад самодеятельных оркестров, парад самолетов,
парад судов…
–
Каких судов – народных?
Андрей – Света
–
Для Светы суд – одно: судья, заседатели, тетка Насти с ее обвинениями.
Миша
–
Значит, ты Миш, в охране? Это хорошо… Там ты ближе к своей сути
– в смысле, к жизни. Без суеты… К звездам ближе, когда на вышке
ночью стоишь.
Йог Андрей
–
Мама, а у Горбачева на лбу пятно в виде Латинской Америки!
Антон
–
Папа, слышал такое: Мичурин полез на яблоню за вишней, а его арбузом
убило!
–
Соня, это про нас. Мы ведь мичуринцами росли, нас учили: среда
– все, наследственность – ничто. Вот и взяли Настю, а теперь в
суд идти…
Разговор
–
Помнишь, жена, как мы мичуринцами были? Если, мол, Настя в лет
так шестнадцать начнет пить водку, вино ли… будем ей туда подмешивать
рвотное, а поскольку она себя очень любит… и прочее…
–
Не помню совершенно этого… рвотное? Нет, не помню!
Миша – Света
–
Ну и что – суд… Это новые ощущения нас ждут, старые-то уже ощущения
поистерлись, ворс из них вылез – их ведь мы каждый день надевали…
Может, даже мы их уже и не ощущали. А тут – новые.
Миша
–
Полейте меня из этого, который каркает запахом!
Агния
показывает на дезодорант
–
А помните, как на суде тетка встала и завыла: «Настя открыла мне
дверь с ре-бен-ком на руках! Ах-ах!» Как будто с поросенком на
руках… Или с рюмкой водки в руках.
Тата
–
Но тем не менее суд на ее стороне. Ты заметила: судья все повторял:
квартира общая, не имеете права не пускать опекуна Насти!
Света
–
Так вы же просто просили, чтобы тетка обменяла эту комнату и жила
в другом месте, вы же квартиру не присвоили… Что дети будут травмированы
совместным проживанием, что Соня лечится у невропатолога… это
судей не волнует. Я вот письмо тут написала в «Литературку» –
Богату. Смотри, Свет, может, надо что-то добавить?
Тата
–
Каждый день приходят из прокуратуры…
Миша
–
Да ты, Свет, облепи мужа тестом и мукой присыпь. Или известкой…
Говори всем: у нас тут прокаженный больной, не боитесь заразиться
– заходите! Наполеон вот не боялся проказы.
Дороти
Легко засыпала,
Трудно вставала утром.
Неужели это было со мной?
Трехстишье
Светы
–
Папа, а собака для себя – человек, а мы для нее собаки?
Даша
–
Вчера папа, конечно, забыл получить зарплату. Мама стала его стыдить,
а он говорит: «Тетка Насти ни-ког-да не забывает, наверное, получить
зарплату». И мама стихла.
Антон
–
Настю без сережек уже вижу… Говорит: лежали на блюдце в выходные,
тетка требовала, чтоб дома она снимала… И пропали.
Лада
–
Она украла у меня девочку, у нее – сережки. Будет жить с нами
в одной квартире – сколько всего еще украдет… сил моих, времени…
Не пущу!
Света
–
Мама, а воробьи – младенчики голубей?
Даша
– Слушайте… Вы «Литературку»-то последнюю
читали? Нет? Ну, я боюсь даже говорить… В общем, Богат-то умер! Представляете?
Только, наверное, успел получить ваше письмо и умер… Я там тетку эту так
расписала… Нет, молчу.
Тата
– Тата, ты написала Богату, что я на суде
выступал и говорил: «Да, мы собирались у Ивановых вечерами, читали стихи при
свечах, но водку, но ящиками… ни-ког-да!» Ну и что – Богат умер: может, его
переписку как раз теперь опубликуют в «Литературке».
Писатель
К-ов
– Мама, ты до скольки умеешь считать? До
бесконечности?! Это правда? Ну-ка, сосчитай!
Даша
– Говорят: Горбачев все решает в течение
пяти дней – поеду в Москву, может… помогут?
Миша
– Ну что Москва?! Вон когда-то Тата ездила,
помнишь, к Асе Цветаевой. Та сказала: «Главное в жизни – мужество!
Приготовьтесь быть мужественной, детонька…» И у Таты муж погиб… Так много
пережили люди типа Аси, что энергия пророчества у них сильна, даже в случайных
репликах. А твои-то московские друзья – любители фантастики и всего такого…
чего они сейчас мистически напророчат… ну да ладно, будь что будет…
Света
– К Горбачеву! Ты, Миш, подумай: он всю
страну перестраивает, а ты со своей мелкой проблемкой квартирной… Не стыдно?
Писатель
К-ов
– Ну, пусть папа съездит, отвлечется. Он
уедет, а мы будем тут кишеть…
Соня
– Папа уехал, а мы стали кишеть…
Даша
–
Они в Москве помешаны на НЛО, начитались про Молёбку под Пермью!
Меня заколебали вопросами: как там? Там! Я сначала говорил, что
мне не до НЛО, и на меня смотрели с презрением, как на отсталого,
тогда я стал утверждать, что в Перми не принято об этом говорить
– это ТАЙНА. Не очень-то поверили. Наконец я стал врать, что являюсь
уполномоченным Молебки, удостоверение показывал – карманное зеркальце.
Каждый видит в нем свою рожу и… верит! С таким уважением все на
меня стали смотреть…
Миша
–
Папа, ты денег-то не брал за это? А надо было. Собрал бы всех
и сказал, что уполномочен собрать дензнаки и зарядить их
космической энергией… Мол, потом к заряженным деньгам и другие, простые
деньги притянутся. Примагничиваться будут…
Антон
–
Я же к теще из Москвы заезжал – она мне столько варенья наложила!
Говорит: Насти нет – не жалко, ешьте!
Миша
–
С новым годом! А что это у вас с дверью, ребята?
–
Тетка Насти взломала. Как говорит Агния: окно сделала. Окно в
Европу. Ответа ждем из Европы, от Горбачева… Миша ездил.
Лю – Света
– А папа вчера принес эту трубку… проверять на
алкоголь. Горбачев по телевидению поздравляет: «Дорогие товарищи!» А папа ему трубку к экрану: проверим и
вас, Михаил Сергеевич! Дуньте! Гости папе сказали: он в записи – не
подействует. «А мы все тут что – тоже в записи. Нас в первый раз, что ли,
показывают…»
Антон – близнецам Вадику и Юре
– С братом опасно сидеть за одним столом. Сядешь
сам собою, а встанешь неизвестно кем…
Лю
– Тетка Насти новые обои наклеила в комнате: в
Мефистофель… в Мефистофеля? Не знаю… Рисунок-то, в общем, абстрактный, но уж
очень склоняется к роже с рогами. И мне снится, что дьявол прыг со стены и
вошел в тетку. Я боюсь его-ее, а он-она взяла откуда-то костыли, скачет на них
к моей двери.
Света
–
Настя вчера опять плачет: тетка ее заставляет носки вязать из
собачьей шерсти, но сначала тетке, потом дядьке, наконец – себе
можно, заслужила. «Я им кто, если себе-то должна заслужить?!»
Лада
–
Ответ-то не от Горбачева, а из райисполкома… конечно, отрицательный…
Вот вам и вся перестройка…
Света
–
Ну, гуси! Гуси! Что они делают, райисполком, вся это лысня, пермское
начальство – Горбачева они не боятся, тут военная промышленность,
значит, он сюда он не приедет, а то Запад сразу не захочет разоружаться.
Писатель К-ов
–
Теть Свет, слышали? Настя уехала в Свердловск с каким-то солдатом.
Вся школа об этом говорит.
Лада
–
Видел в гастрономе плакат: «Продавец – это артист на сцене. Майя
Плисецкая». Конечно, это ничего не меняет, но само появление такого
плаката говорит хотя бы о желании перемен…
Миша
–
Говорят: тетка сдала Наську в детский дом!
Бабушка с Тобиком
–
Здравствуйте, Светочка! Настя в детдом ушла, да… Сама… Вот ключи
от ее комнаты – тетка теперь права не имеет на нее. А уж Настя
в шестнадцать лет сюда придет – хозяйкой…
Инна Константиновна
–
Не поверю я, чтоб они сдали девку: у них же своя машина! Как это
– откуда я знаю? Еще б мне не знать!!! Мои-то родители с ними
живут рядом, а иначе кто им и сказал, что комната у Насти есть…
Нина,
бывшая соседка, осекшись
– В детдоме за один день возненавидели вашу
Настю. Она вечером пошла в туалет покурить, ей девочки сделали замечание, ну, и
Настя им такое выдала! Та-то чавкает, у той походка, как у проститутки, у
третьей – смех, как у обезьяны… В общем, дети всю ночь не спали, в истерике,
они столько ненависти и не встретили еще ни от кого… И утром все к директору:
не хотим с этой в одном детдоме!.. Вот и перевели ее – для трудновоспитуемых.
Инна
Константиновна.
– Мать-то Настина во дворе никого ни разу
по имени не назвала. Одни у нее узкопленочные, это про татар, другие –
говновозы, это про покойницу тетю Паню… Такая порода у них, у Новоселовых!
Бабушка с
Тобиком
– Мама, а сердце ведь не главное? Оно после
смерти умирает, а душа не умирает.
Даша
– Если б Настя у нас шесть лет не прожила,
она б и не заметила, что детдомовские чавкают.
Антон
Цивилизованный дикарь есть самое отвратительное зрелище.
Н. Рерих
– У мамы камень в почке нашли! Конечно,
всегда у мамы болела спина, она только соберется в больницу – тут Настя из дома
уйдет, надо ее искать по подвалам… Снова мама заболела – тут и Настя начала
желтухой желтеть, мама ее спасает. А теперь на маму закричали: «Интеллигентная
женщина, а вырастила такой камень, как из деревни…»
Соня
– Камень вырежут. Камень с души… Камень с
пути…
Йог Андрей
Дорогие дети! Пишет вам мама. У меня из
левой почки вырезали огромный камень. Что мы будем с ним делать?
1.Развлекать гостей? 2.Носить на
цепочке? 3.Сдадим в медицинский музей? 4.Подарим бабушке? 5.Выбросим на
помойку? 6.Напишем натюрморт с этим камнем? НУЖНОЕ ПОДЧЕРКНУТЬ. Напишите для меня сказку про этот камень.
– Мама после операции стала такая верующая!
Не сядет за обед, пока не перекрестится…
Соня
– Моча отходит? По-большому ходите каждый
день? Это и есть счастье!..
Нянечка в
больнице – Свете
«Здравствуйте, Цвета и все! Пишет вам Настя. Я даже не смею писать
письмо, и можете не читать, а порвать его, потому что я страшно подло
поступила, так может поступить только самый низкий человек. Но не рвите! Я со
временем поняла, что сделала, и готова отдать все, чтобы только вернуться к вам, но как смотреть в ваши глаза. Я думала, что с
тряпками буду счастлива, но сильно ошиблась. Это не так. Но было уже поздно.
Цвета, Цвета! Мне не только перед вами
стыдно, но и перед детьми в этом детском доме. Когда я приехала сюда, ревела, глядя на маленьких детей здесь. Все
такие забитые, не развитые, многие даже не знают, что такое театр. Была б моя
воля, я всех бы забрала. Я не знаю, но кажется, я стала больше понимать. Может,
вы поборете отвращение ко мне и напишете мне ответ? Цвета, я написала глупое
письмо, но мне некому подсказать, хотя у меня есть близкая подруга, она всегда
понимает меня в трудную минуту, а таких минут очень много, к сожалению, поэтому
мы часто плачем вместе где-нибудь в темном углу. Очень вас прошу: напишите мне!
Настя».
– Мама, не бери ее обратно! Настя всегда меня подговаривала: скажи
Цвете, что ты сделала это… Мол, не накажут родную сильно-то, а вы меня
наказывали. Не хочу я больше… на себя брать!
Соня
– Эпоха застоя была что? Не место и не
время для чуда. В Бога запрещали верить, а то бы мы Насте говорили: врать грешно,
за это в аду гореть… Родителей надо почитать и прочее. Мы с Настиным
коммерческим даром боролись, а нынче – кооперативы торговые… Настя могла б
реализоваться. Нынче и время, и место для чуда!
Света
– Настя просится обратно? Надо простить.
Она же теперь все поняла… У нас вчера был случай: к сыну пришел поиграть
мальчик, лет семи. Играют они в
больницу, я смотрю: краник он трогает у моего сына. Раздел его, лечит будто бы,
а сам!.. Ну, муж его как погнал! У меня муж очень строгий.
Книжная
продавщица
– К ней мальчик пришел на полчаса, они его
выгнали, когда краник стал трогать. А к нам навсегда придет Настя, которая уже
с солдатами разъезжала…
Миша
– Представляешь: из детского дома приходили
Настина воспитательница и та самая подруга, которая про письмо знала. Говорят: у вас три девочки в семье, подумайте, чему
Настя может их научить…
Света
«…спасибо, что прислали письмо Насти! Да, Света, вот так и бывает, прочитала,
конечно, плакала и ночь не спала, два часа за всю ночь сна. И
на работу понесла письмо, а мне его не дают обратно, все говорят:
домой сношу, почитаю. И понесли, и на очереди стоит читать Лида
Михайлова, из сада соседка. Если бы еще Настя не упрекала вас,
когда ушла, а то что она говорила! Да, конечно, все это надо пережить,
да и сейчас уже позади. Если вы ее обратно возьмете, то она скажет,
что без нее вам трудно, и вы рады ее возвращенью. В трудные годы
ты ее подняла и вылечила, больную, но Бог видит, кто кого обидит…
Света, напиши, что ты ей ответила, конечно, я еще не могу успокоиться,
плачу, не знаю, кого жалею, как-то всех жалко».
Из письма Светиной мамы
– Мама, а когда вам Настя врала, вы что –
не говорили ей: это грех?! А почему? Как это так – неверующие? Вы были
неверующие в Бога! В Иисуса Христа не верили? А… во что верили? Так все-все не
верили в стране? А как жили?
Даша
– Мама, а Горби так постарел, можно с ним
увидеться, поговорить?
– Даша, ты ему расскажешь, как с сестрой
дерешься? Вот уж он обрадуется.
– Нет, я расскажу, как дома помогаю маме.
Он отвлечется, если поговорит с ребенком!..
Разговор
– Мне Настя и раньше-то казалась
невыносимой. Чистой воды холерик. Встанет – Робеспьер! Пройдется – Ленин!
Завизжит – Розалия Землячка. А нынче что будет? Встанет – Манон Леско.
Завизжит: «Мужика хочу!» Нет… Я сам ей отвечу: нет!
Миша
– Дайте письмо прочитать: муж в роман
вставит.
Дороти
– Света у вас нынче где работает – в лицее?
Она нынче Малиновский! Все понятно, видела ее вчера из окна троллейбуса: с
классом она шла куда-то. И знаешь, бывает так: «Сдала ты, матушка, постарела!» А
тут вот так: «Постарела, да, но и помудрела, похорошела даже, в общем, стала
похожа на красивую мудрую еврейку».
Лю
– Папа после ухода Насти выучил
древнегреческий, а мама – язык митьков: дык, опаньки, братишечки-сестреночки…
Почему Настя ушла, и митьки появились у нас в доме?
Даша
«Здравствуй, Настя! Мы получили твое письмо, из которого поняли, как ты выросла
и поумнела. Сейчас ты страдаешь, потому что одна. Счастье ведь
в том, чтобы быть нужным. Но в твоих силах сделать свою жизнь
нужной людям – рисовать. В человеке может победить одно из двух:
духовное или физическое (любовь к людям или любовь к удовольствиям).
Никто за тебя выбрать не может. Настя, Настя, у нас в душе, там,
где был твой светлый образ, все тобой же вытоптано. Так что не
пиши нам: мы вернем письмо нераспечатанным. Но комнату мы у тетки
твоей отбили: ты в 16 лет придешь в нее как хозяйка…»
Из письма Светы
|