Нина Горланова
Нельзя. Можно. Нельзя.

[1] [2] [3] [4]

Вдруг Сарра Яковлевна Фрадкина мне сказала:

- Ниночка, вчера за ужином мы вслух читали вашу юмореску про Таганку... Линка так хохотала! Вы приходите к нам в гости!

Это было сюрпризом для меня. Семья профессорская, Лев Ефимович Кертман – любимец истфака. И вот читали вслух мою юмореску. Не верится даже.

Дело в том, что в Москве мы всеми правдами и неправдами пытались попасть в театр на Таганке. Мне даже приснился сон, что уральцы шлют Любимову посылку с огромным куском Соликамской соли: мол тут все слезы наших зрителей, которые не могут попасть к вам. Об этом я и написала. И таким образом начала бывать в доме Кертманов. Лина стала моей лучшей подругой. У нее в голосе словно сразу несколько ангелов. Потом, когда заболел безнадежно сын, один ангел заплакал (Под рукой есть запись тоста Лины от 28 февраля сего года, я процитирую: «У Нины день рождения 23 ноября – впереди зима! Она, собирая нас, как бы говорит: НАДО ВСЕМ ХОРОШЕНЬКО СОГРЕТЬСЯ, ЧТОБЫ ПЕРЕЖИТЬ МОРОЗЫ. А у Славы день рождения 28 февраля – впереди весна, которая тоже в Перми очень холодная. И он, собирая нас, как бы говорит: ДАВАЙТЕ КАК СЛЕДУЕТ СЕЙЧАС СОГРЕЕМСЯ, ЧТОБЫ ПРОРВАТЬСЯ К ЛЕТУ!» В этом тосте – вся она! Когда Лине было шесть лет, родителей выгнали из Киева как космополитов. В Перми ей не хватает южного тепла, но она всю жизнь согревает нас такими тостами, думая в них, что это мы согреваем ее).

Но пока впереди выпускной вечер. Как я нагрешила тогда!

Дело в том, что муж Р.В. у нас читал атеизм. А я писала всем приглашения, ему – такое: « 50 молодых атеистов, своевременно воспитанных Вами, приглашают... » и т.п. Своевременно! Ну, дура была. Но сейчас уже знаю, что нельзя так называть никого, потому что сие – оскорблять Бога, ведь мы созданы по Его образу и подобию... В общем: было – было. Ничего уже в прошлом не изменить.

И вот, в конце вечера – на фоне плакатов «Не забуду глокую куздру!» и «Не забуду Мишу Бахтина!» – при Сахарном (!) мне Р.В. говорит:

- Нина, если вы верите моему педагогическому чутью, не ходите к Сахарному! Все равно ведь вы станете писательницей.

Я прямо онемела. Ни слова в ответ. А в душе кипело все – такой протест! Не ходить на кафедру? Как же это так! Мне, девочке из поселочка, предложили такую престижную работу, а я что – кочевряжиться буду? Сахарный лишь на плакаты рукой указал: мол, выбирайте, с кем вы – с лингвистикой или с литературой. С глокой куздрой или?..

Я потом отвела его в сторону и прошептала: «Леонид Владимирович! Вы же знаете – я, конечно, доверяю ее педагогическому чутью, но... ее заносит иногда. Я вся уже на кафедре».

Важная деталь: распределение тогда в основном было какое – в деревню, в глушь. То есть я должна вернуться на круги своя, а мне повезло – в Перми оставили. Это явно подарок судьбы.

Маленькая деталь: тем не менее уже через небольшой промежуток времени после этого разговора с Р.В., мы с Катей Соколовской пишем не только диссертации, но и роман (в соавторстве). Эксцентрический. «Коридор». Кумир-то известно кто – Булгаков. Первую фразу я даже помню: «Горело похоронное бюро». Оно в самом деле сгорело в тот день, когда умер ректор. Мы носились по городу, как угорелые. Наконец из купленных в ЦУМе свадебных букетиков сплели венок от факультета, замаскировав излишнюю бело-розовость траурными лентами. В романе гроб заказали на фабрике деревянной игрушки, а в жизни как было, я уже забыла...

На самом деле ректора все жалели, потому что любили. Да и мне ведь он подписал распределение на кафедру!

В «Коридоре» мы похороны просто сделали завязкой... Главная тема политическая: борьба за свободу против сталинистов, которые травили Р.В. Ими руководил не ректор, а обком!!! Несладко пришлось почти всей кафедре русской литературы. Мне недавно напомнила о тех социотрясениях Рита Соломоновна Спивак.

- Не могу забыть, как Королев у меня защищал диплом по Андрею Белому! Тогда это было очень опасно. Вот Толя закончил говорить, спускается в зал, повисла мертвая тишина, и я – не выдержав напряжения-волнения – встала со своего места и иду ему навстречу – жму руку... мы чувствовали себя в окружении.

Да и мы с Катей, когда писали «Коридор», все время чувствовали себя в окружении, поэтому якобы нечаянно забывали на виду страницы рукописи о революционной Мотовилихе. «Над Камой вставал багровый восход. Рабочие спешили на маевку... »

В дневнике сохранился диалог о романе «Коридор»:

- Будем писать его до тех пор, пока на свободе!

- А потом будете выстукивать? – смеется Сахарный.

Главный герой в «Коридоре» – Шурик (Баранов). Амбивалентный. Он предпочитает игру на повышение. Нельзя переводить разговор с ним на бытовые темы, сразу услышишь: «Не убожествляй!» Но когда Шурик напивается...

Так было не только в романе, но и в жизни. Мы с ним любили одно обращение: «ДРУГ МОЙ» («Друг мой, скажи»), но после стакана вина Баранов начинал всех называть ГНУСНЫМИ, и меня тоже.

Я полагала, что «Коридор» сохранился в моих архивах, но пока никак не могу его найти, увы.

Герчикова как звали, не помню. И мне даже стыдно, что забыла это имя, ведь он единственный из мужчин говорил что-то в таком духе: мол, при виде моего лица, ему хочется взлететь и парить, потому что я похожа на актрису Лаврову из фильма «9 дней одного года». На самом деле куда мне до нее, но комплименты иногда тоже нужны... В Новосибирске вдруг разогнали клуб интеллектуалов « Под интегралом», и семья Герчиковых оказалась в Перми. Я брала у них американские издания Гумилева, Мандельшатама, перепечатывала, переплетала в золотые ткани. И раздаривала. Лина из Москвы привозила (от друзей) переписанные ею главы из книги Чуковской об Ахматовой. Я, бывая в столице, слушала пересказ Тани романа Солженицына «В круге первом»... Помню, как Александр Абрамович Грузберг перепечатал для меня какой-то запрещенный текст Стругацких. Сколько дружб родилось на этой почве! Несвобода прижимала нас друг к другу, заставляла объединяться в поисках дефицитных книг. Я посылала Танечке сборник Тарковского, она мне – альбомы из магазина «Дружба». Мой друг Химик(прозвище ) хвастался, что напился раз в жизни, и сразу его хулиганы раздели до нитки, но том Хэма под мышкой остался при нем – так он крепко прижимал его к себе.

Книжных продавщиц мы задаривали цветами и шоколадом. Зато приходишь, а тебе сразу шепчут:

- Новеллочки поступили.

- Какие?

- Хакса. Вы спрашивали вчера. (имелся в виду Хаксли, сладчайшая по тем временам проза. Это сейчас кажется: зачем Хаксли? Нашли гения тоже! Но ничего нет почитать более интересного-то, вот и брали все редкое. Так жуют штукатурку, когда кальция не хватает в организме).

У меня тогда было два вида снов: как я смотрю неизвестные альбомы по живописи ... или мою библиотеку растащили, пока я на работе. Еще в девяностых годах, когда магазины уже ломились от книг, я видела «книжный» сон: якобы еду на лошади в глухую деревню – в надежде там купить редкий экземпляр.

Только недавно я сняла на исповеди свой старый «книжный» грех: поменяла в библиотеке синий том Булгакова... на Мориака. Якобы Булгакова потеряла. А заменяли как – по цене. На самом деле на рынке Булгаков – в десять раз дороже.

Письма (мои и мне) в основном состояли из «книжных» новостей. Я даже родителей просила покупать мне новинки. Мама сообщала: « В центральном дали вот что:

1. Три повести о малыше и Карлсоне.

2. Джордж Гордон Байрон.

3. Выйди из пустыни.

4. Современная фантастика.

В стеклянном дали две книги: серия «Жизнь в искусстве» и альбом «Художник-время-история», цена 2 рубля 23 коп. Пришли еще список, может, одна из десяти будет. Конечно, они хорошие по себе забирают, тоже запасаются».

«Книжное обозрение» называли «книжным оборзением, которое совсем оборзело – объявило новую книгу Беля» (трудно будет достать ее). Книгообмен – официальный, в магазинах – назвался « Книгообман». Дело не в том, что продавщицы там плохи, а просто людям некуда девать предприимчивость свою – во время обмена ее и реализовывали... Как мы встречались на «балке» с портфелями, набитыми свободой! У нас было парольное ругательство:

- У, мандрид!

Это местное издательство выпускало том за томом Майн Рида, он стал обменной валютой. Издавать стотысячными тиражами книги «о героях», которые убивали стада буйволов – это настоящее экологическое вредительство. Но зато на них можно выменять Кафку и Пруста.

- Что просите за Кафку?

- Семь Мандридов. (те, кто собирали сериями, часто не выговаривали это имя).

- Ну, мандрид! – ритуально ругались мы.

 Смирин говорил, что библиотека – как корова. Она, конечно, кормит (понимай: духовно), но и хлопот с нею – полно! (Когда истрепались мои многочисленные два костюма, Израиль Абрамович обрадовался: на переплеты книжные можно их пустить).

Когда вышла печаль библиофильская «По направлению к Свану», мне Юзефович выговорил: «Нинка, собирание библиотеки не должно занимать столько места в жизни человека пишущего. Ты слишком горячо этим увлечена».

Но так я свободу – по крупицам – собирала. У Юзефовича-то была еще дедовская роскошная библиотека, а я с нуля начинала. Все, что не про партию, казалось таким нужным. (Потом мы продали все свои книги и альбомы, когда наступили трудные времена. Выходит, что: свободу мы продали? Нет, все осталось в памяти).

Недавно один московский друг сказал мне: «Ты же понимаешь: главное для нас – не потреблять информацию, а производить ее». А раньше говорили другими словами: чукча не читателя – чукча писателя. Но я вот до сих пор такая «чукча»: и писателя, и читателя.

Иногда, правда, когда сильно устану, уже не я читаю книгу, а книга начинает читать меня: «День был силен». Как люди пишут-то, вот уж свободно так свободно! Присмотрелась: там другое – «День был синим». «Обчитки» такие у меня идут сразу в дело. « День был силен: он давал свет, время, энергию, радость, краски и звуки... »

Альбомы пригодились: мне предложили прочесть на филфаке спецкурс по живописи начала ХХ века – это случилось в те благословенные времена, когда деканом выбрали Комину (она меня и уговорила). Помню, что также в аудиторию я приносила картины Васи Бубнова, которые у меня сохранились до сих пор. Но вот 3 сентября 2001 года Марина Абашева спросила: «Нина, ты не потеряла рисунки Королева? Он интересовался». А у меня и не было! Он же публиковал их в газете – лично мне ничего не дарил... Однако! Открыла дневник 73 года и сразу наткнулась на фразу: «Пирожников пришел и первое, что сказал: «Это все королевщина!» (о рисунках Королева)». Представляю: значит, их столько висело! Иначе бы Пирожников не воскликнул: «Это все королевщина!»

Мне тогда дали маленькую комнату в... женской умывалке общежития. Двадцать морщин тому назад и двадцать килограмм тому назад это казалось удачей! Три квадратных метра. Там поместилась только раскладушка. Под нею – ящики с книгами. Вместо стола – подоконник. Старцева меня подбадривала: «Зато уборки мало». Пирожников – цитирую дневник – выразился так: «У тебя, как у Раскольникова, только окно великовато!» Он подарил коллаж: «Венера восстанавливает девственность в кузнице Вулкана» (из двух картина Веласкеса: «Венера перед зеркалом» и «В кузнице Вулкана»). Возможно, он сохранился в архиве, но точно не уверена.

Помню, как я печатала на машинке диплом Игорю Кондакову. Он моложе меня, но гений, а я любила гениев. Кажется, триста страниц. Не знаю – может, все четыреста. Во всяком случае, говорили так: ЧТО Игорю диплом-то написать – сто страниц убрать из курсовой, и готово. Я надеялась, что у нас начнется роман. Не начался. Зато я получила нечто более важное – дружбу его мамы (классного врача, но об этом позже).

У Игоря – диплом с отличием. Но поскольку он защищался у Р.В. в самый пик гонений на свободу, его «сослали» в Кишерть. Просто распределили, но не в аспирантуру, как ожидалось, поэтому воспринималось так: сослали. Через год он ко мне прислал пять или шесть своих выпускников. Я была в приемной комиссии и взялась подготовить их к вступительным экзаменам. Месяц занималась. Конечно, ради Игоря – бесплатно. Галя Катаева написала в сочинении:

«Несчастная ты моя, бесталанная, говорила бабушка. И счастлив Пушкин, про которого Цветаева скажет: мой Пушкин!» В общем, счастье где – в творчестве. С Галей поступал Слава Букур и влюбился в нее. А она... выбрала моего брата Вову (он уже учился в университете). Тогда Слава сделал совершенно неожиданный ход – пришел ко мне и сказал:

- В ответ я должен жениться на Вас, Нина Викторовна!

У меня в гостях сидел Боря Кондаков, брат Игоря. Он вскочил: «Я, пожалуй, пойду».

- Нет, Боря, не уходи! Смотри: Слава так тяжело дышит. Я вас напою чаем, и вы вместе уйдете (я уже жила в большой комнате, был стол, друзья подарили чайный сервиз).

Слава в том году не поступил, хотя фамилия Букур в переводе с молдавского – «счастливый» (Отсюда Бухарест – из бывшего Букурешти). Еще можно перевести так: приносящий счастье. Но я тогда не думала, что это счастье – для меня.

Чем дальше, однако, тем больше я чувствовала некую НЕПРЕЛОЖНОСТЬ нашей с ним встречи. И не потому что вместе два разбитых сердца (мое разбито Витей, а его – Галей). Слава моложе на четыре года, но гораздо глубже понимал многие вещи, чем мои ровесники. Кроме того, он подарен мне как бы самой Р.В.

Игорь оказался в Кишерти, потому что был ее учеником. Он просит меня помочь его выпускникам, в том числе – Гале. Через нее я знакомлюсь со Славой. Так устроена жизнь – дарит неожиданные встречи. Моего отца советская власть загнала в детдом, а Славиного – из захваченной Молдавии – в Пермскую область, где он женился на русской. Позвонки их судеб были надломлены, но жизнь умеет сращивать. Славин отец шел в техникум, когда его схватили. Мой папа имел огромные способности, но пришлось рано пойти работать (семилетку он закончил заочно уже тогда, когда я училась в старших классах, тем не менее – всю жизнь проработал большим начальником). Их стремление к знаниям передалось нам, следующему поколению. Казалось: Слава знал все на свете! Но для меня главным стало то, что поверх знаний летела его сращивающая мысль. Помню, как мы с ним в первый раз пошли вместе в оперу. В антракте я встретила П-ову и ей Славу представила, а потом ему говорю:

- Слава, вот моя коллега... (имя-отчество).

Он сказал ей:

- Я тоже ваш коллега. По Вселенной.

Он и в самом деле всем был коллега по Вселенной. И вдруг, когда мы отошли от П-овой, сказал: «Она такая маленькая, что кажется: от евстахиевой трубы до фаллопиевой – рукой подать».

- Слава, вы учились в медицинском?

- Да, всего три курса. Я бросил.

- Почему?

- Врач должен все время думать о больных, даже ночью. А я не могу – люблю языки, читать...

На моем дне рождения кто-то спросил его: «Где работаешь?»

- Сейчас я работаю в подпространстве шестой координатой (он был грузчик).

Слава не мог съесть дольку чесноку, чтобы не вспомнить древних греков, которые съедали каждый день по головке, но головки те были с кулак, ибо – субтропики...

В дневнике 73-го года есть список тех, с кем бы я хотела жить в одном городе (черная паста), а в конце синей пастой приписка: «Слава» (видимо, позже).

Один раз при нем я выругала себя за то, что сказала не то, не так и себе навредила.

- Но мы уже изначально себе навредили тем, что родились. Так что по сравнению с изначальным... не можем много себе принести вреда.

Как это мне не понравилось! Вдруг я увидела, что такой юмор может разъесть все – сами основы оптимизма моего. Но Слава пообещал впредь причесывать лохмотья своих мыслей...

Тут у меня нашлись стихи Агнии «На дарение прихватки» – наверное, мне на 8 Марта. Дочь была мала, поэтому стихи такие:

Дарю Вам прихватку, мягкую, как ватку!

Может быть,

Она поможет Вам жить.

Увы, называю тебя на «вас»,

А то не получится духовная рифма у нас.

А духовная рифма часто всплывает,

И моменты счастливые тогда наступают.

Но уверена, что наши мечты

Когда-нибудь сбудутся в недрах красоты!

Вот я у младенца и беру эту наивную «духовную рифму» – такая была у нас со Славой. Лучше не скажешь.

Весной 74-го мне уже 26 лет. Куда тянуть – пора-пора замуж! И я согласилась: идем подавать заявление. Отпросилась с работы – ЗАГСы только днем ведь открыты. Все меня поздравляли (коллеги по Вселенной). Но... жених не пришел в ЗАГС. Неужели мне попался Подколесин? Бегу к Кате, она тащит меня в кино, будучи не в силах успокоить своими силами. Ход самый верный – отвлечь. Я еще долго пью у нее чай после сеанса. В общежитие прихожу в полночь. И вдруг крик под окном: «Ни-на-а!» В первую секунду я подумала, что папа приехал! Такой же силы голос. Но в форточку выглянула – Слава стоит. Я спустилась. Он весь в белых снежинках. Разглядела – капли краски. Оказывается, на заводе случился пожар, быстро все красили, чтоб не оштрафовали за нарушение техники безопасности. Поэтому очки тоже в белых крапинках – попали брызги из пульверизатора... Так. Значит, стихийное бедствие встало на нашем пути!

Но я все-таки решилась и еще раз отпросилась с работы. Коллеги по Вселенной уже смотрели на меня вопросительно. Но заявление мы подали. И вот уже Валя Досужая прислана из Узбекистана мне туфли на платформе, а я съездила в Москву, где с помощью Танечки нашла поплин с выпуклыми цветами – на платье. И тут... позвонил «Скворушка»! На кафедру. Сердце мое бедное так и рванулось ему навстречу. Услышать его голос, вновь обретенное блаженство! Витя просил встретиться в одном дружественном для нас обоих доме. Но у меня на свадьбу приглашено сорок человек! Ребята уже пишут поэмы, тосты, покупают подарки. Сахарный говорил, что готовы куплеты... Нет, нет, Витенька, я выхожу замуж, не могу. Я хотела бы с ним встретиться, но не могла. Мамин характер: верность превыше всего.

(Комментарий Даши: «Он ведь звонил из-за писем Чехова или чьих?» Она слишком хорошо знает «Филамур». Да, из-за писем, но я как раз про письма сказала ясно: приноси на кафедру Кате – она ведь литературовед. Но никто никогда ничего не принес. Значит, письма были скорее всего лишь предлогом).

Если бы не 26 лет! А то ведь я уже и молодилась. Платье сшила с четырьмя рукавами: вроде все строго – два рукава длинных, в обтяжку, а два сверху – крылышки такие. Ля-ля-ля, в общем. Если б мне тогда было 23!.. Хотя тоже не знаю... все-таки у него жена и сын.

А встреча наша случилась все-таки – в конце восьмидесятых. Хорошо помню, что это был последний день Съезда – того, знаменитого. И я вся в речи Сахарова, конечно! Еще в тот вечер я провожала куда-то Лину про Компросу, и все мы о Горбачеве да о Сахарове: « И тут Горбачев отключил микрофон... Андрей Дмитриевич не уходит!» Прихожу домой, а мне передают, что Жора, друг Вити, приглашает на вечер встречи (20 лет со дня окончания ими университета). Если вы думаете, что там я с Витей тет-а-тет поговорила, то сильно ошибаетесь. Я опять об Андрее Дмитриевиче! Перестройка же... И вдруг Витенька говорит как будто серьезно: «Его выпустили, чтоб показать, какой он идиот».

- Кто идиот – Сахаров? И это ты – физик – говоришь! Да он мог двумя руками писать разные формулы на разных досках.

- Раньше – мог, а теперь не может.

 Я решила так: ну, он живет с другой, а со мной думал бы, как я. Стоп, стоп, Нина! Забыла, как в рот ему смотрела? Ты бы думала, как он! Вот так-то. (Но скорее всего, он просто меня поддразнивал, я не верю, что на самом деле Витя думал про Сахарова плохо).

На днях у нас были в гостях москвичи: Сережа Костырко и Миша Бутов. Они попросили показать семейный альбом. Увидев свадебные фотографии, спросили, почему мы на кладбище.

- Ну, а ритуал-то каков тогда: к памятнику Ленина возлагать цветы, мы – конечно – не хотели к Ленину! – щебетала я. – Но в чем суть ритуала? Силы у предков черпать для будущей семейной жизни. И мы поехали на кладбище... чтобы, как Блок, нищим подать, на кладбище нищие всегда.

- Но почему именно, как Блок? – упорствовал Сережа.

Я задумалась. Еще задумалась. Снова задумалась. А Слава мой бухнул:

- Да просто ничего своего-то не было у нас еще!

И то верно. В 74-ом мы юны, чисты, но эпигоны, эпигоны.

А может, это все же была преемственность?

И вот, с москвичами рассматривая фотографии, я вдруг совсем по-иному увидела нашу со Славой свадьбу. Не так, как она описана в «Филамуре». Там что: мерцание остроумия, поэмы, пир не пир, духа не духа, но и не плоти же. «Только наши друзья из Перми и Москвы про еду никогда не гундят». (Мы любили эти стихи Линкиного отца). Конечно, на нашу свадьбу друзья не есть пришли, а чтобы побыть в «недрах красоты» (снова пользуюсь строчками из стихотворения маленькой Агнии «На дарение прихватки»). Прекрасные глаза Юзефовича, мудрый лоб Королева, щедрая улыбка Виниченко и философский нос Бубнова – это общее лицо эпохи. Сахарный, конечно, на фотографии дирижирует, а Рита Соломоновна своим медальным профилем украшает ВСЕ...

Помню один из тостов Королева: «Я смотрю на библиотеку и вижу Горького! Мне хочется крикнуть ГОРЬКО!»

Со времен свадьбы сохранилась в моем архиве папка: бумага нежно зашафранила – она пролежала более четверти века. Ба! Да это же тот самый волшебный цвет старого золота, который я полюбила на стеклянной горке! Вот и встретились. Ну, посмотрим, поможешь ли ты мне воскресить молодость! Что же взять? А вот хотя бы кусочки из поэмы Юзефовича:

Представьте все, что перед вами сад,

В нем яблоки запретные висят,

Цветут цветы, вдали журчат фонтаны,

В беседках пиво дуют капитаны –

Шатены есть, брюнеты и блондины,

Им нечего улыбки ждать от Нины.

Проходит Нина – пусть цветет природа,

Но ближе ей страдания народа...

И видит Нина: к ней из-за фонтана

Идет мужчина в чине капитана.

Шевелит губы, о любви моляся,

И Нина понимает: это Вася.

Блестят глаза, но взгляд недвижен серый,

И явственно вокруг запахло серой.

Полезный запах, он приятен Нине –

Из серы спички делают и ныне... (Ему ответ таков: «Ныне ль время любить? Мяса нет в магазине, апельсин не купить»)

И в воздухе уже не пахнет серой,

Туманом пахнет утренним над Сеной,

Другой мужчина в качестве сезама

Протягивает ей альбом Сезанна.

Одет, как циник, выбрит, словно стоик,

И Нина понимает: это Толик.

Он говорит: « Надеюсь, что искусство

В твоей душе родить сумеет чувство,

И завлекут в объятия ко мне

Тебя Дега и Эдуард Мане!»

Пора оборвать цитату, потому что вещь длинная, а еще в папке поэмы Виниченко, Пирожникова, Соколовского, Королева и некоторые даже без подписи – видимо, я думала, что никогда не забуду авторов. Но вот – не помню. Стихов хватило до утра. Нормальный просвещенный филологизм – «поэтическая» свадьба. И ничего не предвещало того, что моя семейная жизнь окажется такой... Стоп! Как же не предвещало, Нина? А то, что жених заснул у себя в рабочем общежитии – вместо того, чтобы спешить в ЗАГС? Что ты пережила тогда! Да, пережила, но об этом – в «Филамуре».

Когда мне было 25, мама бросила такую фразу: «Меньше бы бегала за книжками, давно была бы замужем!»

И вот я замужем. В гостях приятельница жалуется: «Заставляют прочесть лекцию о партийности искусства». Я утешаю: мол, говори о чем попало, но в начале и в конце упомяни, что партийность – это осознанная классовость.

- Нет, партийность – это осознанная противность, – восклицает Слава. (А разве Витенька мог бы так? Нет).

Но когда мы приехали к моим родителям, мама загадала загадку: трем попугаям три дня давали по килограмму зерен, четырем – четыре дня по килограмму, а пяти – пять дней по килограмму, кто же съел больше? И Слава ответил: одинаково. А я возразила: «Первые съели больше, ведь килограмм на троих всего!» И тут же подумала: «А Витя бы отгадал загадку». Что же – так и сравнивать? Всегда? Нет, я не буду, ведь Витя мне не сделал предложения, а Слава сделал. И нечего думать. Эта мысль расцвела в голове словно незабудками! Буквально: мысленным зрением я увидела голубые цветы...

Когда сдавала кандидатский по философии (по-моему, в меде), профессор спросил о теме диссертации и долго обсуждал со мной Витгенштейна, а потом... предложил пойти к нему в аспирантуру. Но я не любила советскую философию. Считала себя объективным идеалистом. Однажды случилась такая история, связанная с Жорой, другом «Скворушки». У нас – значит – с Витей разрыв, и Жора меня утешает, то есть ходит со мной по Компросу вечером. Я не знала, что сзади шла Люба Маракова, которая на следующий день устроила мне буквально сцену (при всей редакции «Горьковца»).

- Горланова, ты страшный человек! Закат над Камой медовый, липы цветут, птицы поют, а ты свое: «первопричина мира, первопричина мира»!

- Первопричина мира стала законами физики, химии...

- Вот-вот, ты – страшный человек! Вместо того, чтобы под липами посидеть, птичек послушать...

Люба ведь не знала, что для меня город – не закат и не птички, а именно то место, где ведутся разговоры о первопричине мира. В дневнике 73 года есть запись: «Гохберг говорит, что не может жить не в городе – отсутствие шума машин утомляет его физически». Нет комментариев, но – видимо – я полностью согласна с ним в то время.

В общем, я отказалась от аспирантуры по философии. Советские ученые писали словно голыми словами, а я даже в своей комнате привыкла слышать более свободные и одетые в разноцветные тона диалоги (друзья мужа от Кальпиди до Запольских любили задавать ему вопросы типа: «А если б марксизм развивался на основе восточных учений?»

- Ну, озарение вместо скачка... Говорили бы, что озаряться может только пролетарий. Марксистское самадхи, Гегель-сутра, Фейербах-веда...).

Да, значит, это сентябрь 74-го, и Слава уже поступил на первый курс филфака, а Кальпиди еще не исключили за вольнодумство (ему не дадут сдать даже первую сессию). А мой муж, свободно переводящий марксизм на рельсы восточных учений, никак не мог сдать историю КПСС на втором курсе, говорил, что в него не лезут эти ТВЕРДЫЕ слова учебника. Его тоже исключили, о чем есть мой рассказ «К вопросу о свежести севрюги». Затем исключили Сашу Баранова. Это, кстати, был единственный человек, который меня всегда удивлял. Декарт писал, что у изумления не бывает «второго раза». В науке удивления нет, поэтому и «первый раз» Декарту ставят в заслугу. А я вот могу удивляться двадцать раз. К логике Баранова я так и не смогла привыкнуть.

- Я считал, что женщины тупее мужчин, но с тех пор как... (во время паузы я жду, что он продолжит: «с тех пор, как пообщался с умными женщинами») я пообщался с такими дебильными мужиками, что дальше некуда, больше так не думаю.

Аксенов еще тем любезен был народу, что чувства материнские в нас пробуждал. У него Маленький Кит – гений общения. Вот и я, забеременев, мечтаю о таком. Или чтоб, как у Катры – Ленька (он спросил у меня: «А когда самолет летит, он крыльями машет?»). Время набухало надеждой. Но при этом все еще снилось, что я так и не вышла замуж, осталась в старых девах.

Проснулась: муж рядом. Говорит мне:

- Пили жидкий кислород. У нас на коньяке три звездочки, а у них – три О. Озон. Пили жидкий кислород марки «Молекуляр». Утром встали с головной болью во всех отростках...

Опять он об инопланетянах! Самое удивительное в моем муже – его неисчерпаемость. Вот ее и задействуем. Сегодня суббота, нас пригласили на день рождения, пусть пишет тост стихотворный, а я сбегаю – куплю подарок. Внизу, на вахте, лежит письмо на имя Букура. Бросаю его в сумку. После...

- Предлагаю тост за надежность именинницы – с нею можно пойти в разведку!

- Надеюсь, в геологоразведку? – уточняет мой муж (мы уже в гостях).

Все улыбаются, а у меня в голове что-то сцепилось: разведка... геолого... а, письмо! Сумочка со мной, отвернулась – да, обратный адрес : геологическая контора. Я протянула письмо Славе. Там – ответ на его запрос о вакансиях.

- В чем дело?

- Хотел завербоваться, а что?

- А то, что у тебя есть жена. Советоваться надо! Зачем ты женился? Чтоб уехать и оставить меня на посмешище? Почему до свадьбы не завербовался в геологи!

С тех пор я много получала ответов на его запросы: то из Норвегии, где нефтедобывающие платформы, то из кибуца в Израиле... Ну что – вздрагиваю и рву на мелкие кусочки. Батраком он хочет поехать! А спички кладет в мокрую тряпку, которой посуду моем. Там нужен земной практичный человек, а не тот, у которого в голове одни инопланетяне.

Но выбор-то каков? Между пыткой счастьем с Витей и – Славой, который вот-вот уедет в геологическую партию или в Норвегию. Да какая Норвегия? Жалуется, что новые туфли мозолят. Смотрю: он носит в жару шерстяные носки. Конечно, будут натирать... А он, оказывается, не отличает толстые носки от тонких. А туда же – на нефтедобычу собрался. Там кран не туда или не тот повернул – за всю жизнь не расплатиться. Но и от пытки счастьем тоже нервы быстро бы горели, Нина!

Еще в 1995 году Слава жаловался Киршину:

- Есть набор в Швецию на лесоповал! Три тысячи долларов в месяц. Нина меня не отпускает.

- Она правильно делает. Ты же не умеешь просто лес рубить, ты же три тысячи буратин будешь в месяц выдавать, а они потом на тебя насядут – каждый будет просить душу. Ладно – душу, а если – Мальвину? И что будет со Швецией!

В сентябре 1974 года я возила в колхоз студентов. Меня поразило, что они без затей, без ночного пения у костра, без чтения стихов. Я рассказывала про КОЛЛЕКТИВ, чтоб вдохновить, а они в конце концов даже закричали на меня: «Надоели вы со своим КОЛЛЕКТИВОМ! Не всем же быть одинаковыми». И я тогда поняла, что одна эпоха кончилась – началась совсем другая. Брежневизм уж сломал это поколение. У них не было даже раскованности...

Моя диссертация называлась «Психолингвистические функции сравнения в говоре деревни Акчим». Я сделала доклад на кафедре – работу одобрили в первом чтении. Но настроение на нуле. Новый ректор требует, чтоб семейные пары снимали квартиры. Кто ж нас примет, когда я скоро рожу! Ребенок – это плач и пеленки. Никаких памперсов тогда еще не было.

Однажды я плохо себя почувствовала и поднялась наверх, в свою комнату. Что же вижу: дюжие молодцы выбрасывают наши книги! Репродукция «Розовых любовников» Шагала, вырезанная из «Огонька», кружится в воздухе. На секунду у меня дух захватило – наверное, один раз одна я (в мире) вижу, как летает Шагал! Да, Шагалу это органично, у него часто любовники плывут по небу на картинах. Ну а нам со Славой вылететь из общежития куда? Но у меня с собой было сильнодействующее средство: дурнота (токсикоз сильнейший). На одного дюжего молодца я тут же сделала «поблевушеньки», а другому сказала: «Выброшусь из окна и напишу в предсмертной записке, что во всем виноват ректор».

Мужики ушли, а я обратно стала заносить свои альбомы. Но ребенок не захотел, видимо, рождаться в такой мир. Я попадаю в больницу. А в это время по всесоюзному радио проходит сорокаминутная передача – интервью со мной об Акчиме. И она, кажется, кого-то поразила настолько, что центральное телевидение приехало снимать Акчим. Мой ангел, Мария Александровна Генкель (она тогда была завкафедрой) уверяет, что это может сыграть – ведет меня к ректору:

- Нина тридцать раз была в Акчиме! (на самом деле я ездила туда девятнадцать раз).

Ректор соглашается оставить нас в общежитии, но... к нам подселят студентку. Живем втроем! Ребенок снова раздумал рождаться в такую жизнь. Я опять лежу в больнице. Слава в это время в комнате со студенткой... И мне уже все равно. Будь что будет. Вдруг меня навещает знакомая книжная продавщица: «Нина, поступил альбом Боттичелли». Она обещает десять экземпляров. Оказывается, мне не так уж все равно, что будет! Радость от свидания с «Весной» Боттичелли придает мне силы – спасибо ей!

Я выписалась из больницы и собрала с друзей деньги на альбомы. Иду на прием к своему врачу в тапочках мужа (сорок шестой размер). Июль, жара. Врач в ужасе от моей отечности:

- В любую секунду могут начаться судороги! Сейчас вызову «скорую», и вы поедете рожать. Пора.

Как рожать? А у меня собрано по три рубля с десяти человек на Боттичелли! Говорю: нас выгонят из общежития – надо предупредить мужа... Меня отпустили на два часа. Ну, я куда – бегом в магазин, потом с сумкой альбомов в общагу: «Слава, всех обзвони – раздай Боттичелли, а я – рожать!»

Когда через неделю мы шли из роддома с Антоном, встретили Сахарного, которому и показали сына.

- Горлановская порода! – сказал он, но, увидев Славино огорченное лицо, добавил: – Потом изменится! Они сначала проходят низшую стадию развития, затем переходят к высшей.

И в чем-то оказался прав: с годами сын все более стал походить на отца.

Через день выяснилось, что в роддоме был стафилококк, и у меня – мастит. Всю изрезали. Перевязки такие страшные, что все время хотелось броситься в Каму (это при моей-то водобоязни). Казалось, что там – прохладная вода, а у меня такая высокая температура была...

Медбрат Володя во время перевязок, чтоб отвлечь меня от боли, просит пересказать роман Кафки «Процесс», о котором столько слышал. Пересказываю! На следующую перевязку приходит полбольницы – слушать пересказ «Превращения». Чистый Кафка, точнее – Кафка в квадрате (лежу, терплю дикую боль, но при этом еще что-то изображаю в лицах).

Молока, конечно, нет. Света Мишланова сцеживает мне каждый день литр. Ангел мой, спасибо тебе! Сколько друзей мне всю жизнь помогало – боюсь, что всех не уместить в этом повествовании!

Приезжает мамочка. Варит борщ и жарит котлеты. Я поела – мама несет мне Антона. И что же? Из одной груди кормлю – из другой течет! Слава Богу! Я иду с сыном в ботанический сад – там он хорошо спит. Пес, в свое время укусивший Сему Кимерлинга за покушение на сирень, днем на цепи. Но навстречу идет ректор, а для меня это хуже пса. Сейчас скажет: пора выехать из общежития (комендант уже срывал пеленки, сушившиеся на кухне, и говорил, что есть приказ на это). Я резко отворачиваюсь от ректора. Не здороваюсь. На следующий день комендант мне приносит ордер в аспирантское общежитие! Виниченко, Бубнов и все-все-все быстро нас перевозят. Своя комната! Первая в жизни. Правда, всего девять метров, и Славе приходится на ночь ставить раскладушку... изголовьем в раскрытый шифоньер. И к тому же под полом течет труба с горячей водой. Пар – в комнату нашу. Антон весь покрылся сыпью. Но рядом живет Ирина Петровна Кондакова! Мама Игоря и Бори. Врач Божьей милостью. Она лечит сына! Куда бы я без нее – днем и ночью помощь поступала! Спасибо, милая Ирина Петровна!

Один раз нервы сдали. В носу увидела опухоль и сразу поняла, откуда мои головные боли – именно отсюда. Слава был на сутках (он работал в военизированной охране). Я уложила ребенка на ночь и бегом к Ирине Петровне. Каблук сломался на сапоге – так резко я рванула.

- У меня рак в носу!

- Я тридцать лет проработала лорврачом, но ни разу не видела рак в носу. Это – наверное – раковина (она взяла инструменты и осмотрела меня). Да, раковина – всегда в одной половине носа она больше, чем в другой.

Я побежала обратно. И никакой боли уже не чувствовала.

Но на другой день отнялась рука. Однако, вскоре – через неделю – чувствительность вернулась. Бог спасал меня, видимо, зная, что я приду к вере!

В общежитии был один Антисемит Антисемитыч, который решил, что Букур – фамилия еврейская. Нас так и звали: «семья евреев». И травили. Я раньше стеснялась писать об этом, но теперь пришло время.

Высохшие в сушилке пеленки Антона тотчас бросали в помойное ведро под тем предлогом, что нужны веревки. Хорошо, веревки нужны, но разве трудно постучать к нам – евреям ли, русским или татарам – рядом же! «Снимите высохшее белье!» Зачем же его в грязь! А чтоб мы снова стирали. Когда родилась Сонечка, я решила, что у нее будет моя фамилия – Горланова.

Да, я испугалась, признаюсь, проявила слабость. И все три дочери на моей фамилии. Хотелось, чтоб им было легче жить. Вот такая никудышная сопротивляемость у меня оказалась... И стыдно, и больно, но файл печальный не стираю.

И все же, вопреки всему этому, я близка к счастью все время после рождения сына и дочери! Появление детей – это как бы с просцениума – на сцену! Изменилась душа моя, психея. Не так уж важно, кто и что обо мне скажет. Важно, что я скажу Антону и Соне, чему их научу. Двое детей, как два крыла, поднимали меня выше...

Вдруг от сильных морозов в общежитии лопнули трубы парового отопления. Все начали обогреваться рефлекторами, но электропроводка не выдержала. Начался пожар. Его потушили, однако холод нас убивал. Антон хотя бы днем в яслях, а Сонечке всего несколько месяцев – у нее температура за сорок! Кашель. Наконец диагноз поставлен: воспаление легких. В комнате минус двадцать! Врач приходит каждый день и говорит только дну фразу:

- Как бы ребеночек не умер!

Мы пытаемся лечь в больницу, но там карантин по скарлатине. Не хочется из огня да в полымя... Бригадир, который руководит ремонтом труб, каждый день показывает мне свой сломанный палец – в гипсе. Он всегда так пьян, что может выговорить только одно слово:

- Сри (смотри).

- У меня беда – воспаление легких... Скорее же сделайте нам тепло! Умоляю!

- Сри ( и опять свой палец в гипсе под нос мне сует).

Ну что с него взять? Я запаниковала. И позвонила Пирожникову в «Звезду», а он мне в ответ:

- Это слишком мелкая тема для областной газеты – лопнули трубы.

- Слушай, если Соня умрет, я всем расскажу, как ты мне отказался помочь!

- Ладно, Нина, сейчас я позвоню ректору и скажу, что пришла делегация с детьми. Но ты потом это подтвердишь?

- Конечно, ангел мой!

Через час приезжают ректор и еще один профессор, фамилия которого забылась. Входят к нам. А я в это время под ватным одеялом меняю дочери пеленки. Высунула голову:

- Видите, что происходит?

- А у вас тепло, – отвечает профессор.

- Да? Сейчас же меняемся – я еду с детьми к вам жить, а Вы – сюда переберетесь до окончания ремонта!

Через час паровое отопление заработало...

Слава сказал про этого профессора: «А он далеко пойдет» (и в самом деле – давно работает в министерстве).

Свекровь приехала в гости и уговорила нас самовольно занять двухкомнатный отсек. И вот ночью мы, как некогда мои родители в Сарсу, перетаскиваем вещи (об этом есть мой рассказ «Человеку много ль надо».) На следующий же день Валя Яковлева, университетский профорг, привезла мне ключи от двух комнат в коммуналке (где я и пишу сейчас эти строки). Квартирный вопрос – вечный – решился внезапно. Видимо, порой нужно делать резкие движения?

Я от радости подарила Вале свой альбом Босха – самое драгоценное, что было в моей библиотеке.

- Сегодня же вы должны переехать – так приказал ректор.

После все выяснилось. От соседки по коммуналке. Оказалось, что эти две комнаты сдала «под гарантию» (была такая форма улучшения жилья) аспирантка. Не просто, а – любимая аспирантка кого-то из университетских знаменитых профессоров. Но квартира без ванной и к тому же густонаселенная, никто не хотел ехать сюда. Аспирантка не могла получить отдельное жилье, пока эти комнаты не заселены. Мы же с радостью в них перебрались.

Все-таки с ректорами мне везло, если честно! Один оставил в университете, другой дал две комнаты!

Снова Виниченко, Бубнов и все-все-все помогли нам переехать. Книжки сбрасывали на одеяло, переплеты летели, но Бог с ними, переплетами! Когда Босх подарен Яковлевой, жалеть нечего. Вася заметил книгу Фланери О Коннэр (я начинала писать, подражая ей). Бога ради, забери ее, Василий! Название «Хорошего человека найти нелегко» уже не близко мне. В эти дни я думаю, что плохого человека найти нелегко.

Мы – дома! Какое это, оказывается, сладкое слово: дом! Правда, верхний этаж, крыша течет, но крыша – не труба под полом. Крыша течет иногда, а труба – всегда...

Тут нужно сказать, что Антон был в больнице, когда мы переезжали. Настолько унизительно и страшно одновременно было все это – захват отсека готовить, книжки перевязывать и пр., что я потеряла бдительность и чем-то не тем его накормила (Соня была еще грудная). Ну и диспепсия, конечно. Ко мне на ночь приехала Катя Соколовская. А обе мы учили ведь медицину в университете (медсестры запаса). Но, видимо, плохо учили, увы. Я вообще все в обмороки падала: в морге и на операциях... В общем, под утро мы все же решили вызвать «скорую».

- Какая вы жестокая мать! – сказал врач. – Ребенок полностью обезвожен.

С тех пор я всегда сразу вызываю «скорую»! Да и медицину пришлось освоить – на своих болезнях. Но речь об Антоне. Он лежал в больнице, а мы переехали. И я его стала готовить: новая квартира, новая квартира! Он вошел в наши две еще полупустых комнаты, и я жду его реакции. Наконец он воскликнул:

- Вот оно – Миро! (увидел за стеклом книжного шкафа знакомую обложку).

Вдруг он нахмурился. Что случилось?

- Мне крошки в пуп попали .

Лето, да, в майке ел, наверное, в палате... Достаю из пупа крошки.

- А квартира-то тебе нравится?

- Раньше у нас была теснокомнатная квартира, а теперь не теснокомнатная. Но Соня, мама и папа...

Не договорил. Но мы все поняли: где есть папа, мама, Соня, там и хорошо ему. Тоже неплохая философия.

Вскоре я начинаю делать очень много резких движений:

ухожу из университета,

мы берем приемную дочь,

я начинаю КАЖДЫЙ день писать (рассказы).

У розы – шипы, у коровы – рога, а у начальницы моей что? Непредсказуемость. Зав. Словарным кабинетом была одно время моим идеалом. Сохранилась открытка от нее: «Милая Ниночка, моя фея добра и печали!..» Видимо, после разрыва с Витей я слишком долго ходила печальная...

Нет, нужно начать с того, что она взяла меня в Словарный кабинет, о чем я долго мечтала. (Руководил диссертацией Сахарный, а материал-то – акчимский). Кроме того, она – генератор идей!.. От нее мне перешли слова «соблаговолите» и «осерчали», а уж как она школила меня в плане манер! Это происходило ежедневно. Если я в коридоре разговаривала с юношей, который имел наглость прислониться к стене, то получала по полной программе: «Как же надо, Нин, себя не уважать» и пр.

Но и я в ответ отдавала все силы словарю! Года два печатала первый том до вечера – в одиннадцать я у нее дома, а в половине восьмого утра – уже снова там. Беру вычитанные страницы и набело их перегоняю.

А перепечатка словаря – вещь необыкновенно сложная. Одних условных знаков вагон и маленькая тележка. Для всех – разные правила. Иные даем курсивом (то есть текст нужно подчеркнуть волнистой линией), кое-что – пунктиром, еще – в скобках или после запятой... Но вот родился Антон, позади два месяца декрета - я вышла на работу. Слава учился во вторую смену и до обеда был с сыном, а я как кормящая мать имела право уйти пораньше из Словарного кабинета. Однако моя начальница работала до полуночи и от других требовала того же. Как глупо получилось, что я не сразу поняла: меня просто выживают...

Если я приходила в единственном светлом платье, то получала вдруг приказ срочно вымыть окно. А тогда в Перми со стиральным порошком были проблемы. И я начинала переносить мытье на завтра: вот приду в темном платье...

- Нет! В пять мы с Соломоном Юрьевичем будем редактировать – окно к этому времени должно быть чистым.

То есть я вместо того, чтобы заниматься с ребенком, должна потом два часа мылом отстирывать светлое платье. Жизни не стало.

И после рождения Сони я уже взяла годовой отпуск, за время которого хватанула свободы, чувствую – вернуться не могу в университет! Все начали уговаривать: диссертация готова – не нужно уходить. Но свобода уже стала дороже всего.

На самом деле, какое счастье, что меня выживали из университета! Я лишь теперь понимаю: ученый из меня бы никакой. Правда в дневнике 73го года есть запись: «Шаумян похвалил меня за умный вопрос» (понимай – САМ Шаумян, приезжавший читать лекции). Но умный вопрос еще не значит, что я бы могла на что-то дать умный ответ... В сущности, мне нравилось только записывать яркую акчимскую речь... А сама бы я, может, не ушла. Зато тут – когда закончился отпуск, подала заявление об уходе. Надо искать работу, а у меня – как назло – температура, и горло болит невыразимо. То есть выразимо, но не одним словом.

- Кажется, что внутри огромные пространства, – объясняла я Славе.

- Леса, поля и так далее?

- Во всяком случае еще вон там, у соседнего дома, болит. Хотя я знаю, что снаружи моя голова заканчивается здесь, в нашей комнате. Но внутренним зрением-ощущением я целый мир внутри обнаружила: колет, щиплет, царапает, режет, а в одном месте даже пульсирует.

Слава понимающе кивает: да, это известное явление – фридмон.

- Как?

- Фридмон. От имени ученого, открывшего его... Он был Фридман.

- А что за явление-то?

- Ну, если ты находишься в чем-то, в шаре, допустим, то изнутри он кажется бесконечным. А вышел – снаружи он маленький. Понятно?

Да, но... не хотелось болеть болезнью из физики. Нелегко переносить, что снаружи – голова, а внутри – вселенная боли. Но болезнь в конце концов прошла, а слово ФРИДМОН в нашей семье осталось. Сначала сделалось привычным, а потом и просто необходимым.

Хотя все знали, что я ухожу из университета, приходили еще в гости «коллеги по Вселенной», много говорили о том, как готовили собрание в защиту Р.В. и демократии – ночь не спали, курили и перезванивались.

- А враги ваши наверняка спали! – вставила я реплику.

- Так ты чего – иронизируешь?! Ну, Нина...

- Нет, я не иронизирую, а прикидываю, как это все можно описать в рассказе. Такова жизнь – подлецы спят крепко, совести у них нет.

Фридмон! Вот он где... Пока я работала в альма-матер, конечно, борьба против мерзопакостных сталинистов являлась самым главным. А сейчас – первым делом прикидываю: какое дать отчество Римме, сумею ли двух донжуанов слить в одного...

Устроилась в библиотеку вечерней школы:

- Берите «Трое в лодке, не считая собаки»!

- А нет ли «Двое в лодке» и уж без собаки, конечно?

Каждый день рассказываю мужу о своей библиотечной службе, пока не понимаю, что попала в новый фридмон!

Разрезанное яблоко белеет бабочкой. Семечкам внутри тоже казалось, что сочная мякоть – весь мир, а теперь что (надо ложиться в землю, а она такая огромная – что яблоко по сравнению с нею!)

И писательство – тоже фридмон. Да что писательство – каждый рассказ! Ведь там свое пространство, ритм везде разный, время течет то быстрее, то медленнее. И свое небо, свой низ. Закончил писать – вышел автор из фридмона, сразу занырнул в другой...

Фридмон по имени Наташа появился у нас в 1978 году. Ну, скажу я вам, это фридмонище! С писательским фридмоном было кое-что общее – горение. Когда рассказ пошел, все забыто, я очнулась – на кухне черно, а полотенце, которое кипятилось, сгорело в уголь. Вдохновение пахнет горелым полотенцем. С Наташей же горели нервы. В первый день, помню, она 29 раз прибегала со двора с подружкой (поесть, попить, в туалет, за конфетой, переодеться, за куклой и пр.) Я всякий раз вставала из-за машинки и открывала дверь. Считала не я, а сосед дядя Коля – он, оказывается, спичку ломал всякий раз, когда слышал звонок в дверь. У него тоже нервы... На следующий день для Наташи мы сделали отдельные ключи.

Только недавно поняла, ЧТО оказалось решающим для меня в этом случае. На Наташе были материны золоченые босоножки, как у «Олимпии» Эдуарда Мане! На ребенке это выглядело так нелепо – до слез. Не будь не девочке детали из любимой мною картины, всего дальнейшего, может, не случилось бы... Было ей шесть лет (а мне и того меньше, видимо, раз я так безосновательно верила в успех). Сонечке исполнилось только два. Это столкновение миров. Наташа могла ей небрежно бросить:

- Отойди, а то так дам, что ты улетишь!

- А я вообще летать не умею, – на полном серьезе отвечала дочь (летают ведь птицы, так она понимала).

И все-таки поверх всего шло облако огромной любви к нашей приемной дочке,

Первые две недели помню как сплошное вдохновение, даже несколько заполошное. А если учесть, что я и рассказы пишу не словами-образами, а любовью-жалостью, то много оказалось общего между этими двумя фридмонами...

Нас все спрашивали: зачем взяли чужую девочку, и мы отвечали правдиво: мать Наташи посадили. Мы же раньше ее подкармливали, водили по врачам, как бы все получилось автоматически.

- Понятно. Вы – автоматы.

- Нет, мы не автоматы.

- А пулеметы?

Чтобы прервать этот разговор, Слава начал читать свои вирши:

- Клавиш биенье в квартирном фридмоне,

Тайнопись трещин на желтом фоне,

 Крови кипенье от склянки чифира

Нам заменили сокровища мира...

Ну, чифир здесь явно для рифмы, мы пили просто крепкий чай.

А приемная дочь в самом деле дарила нам много приятных сюрпризов! Порой от нее исходил какой-то свет, как от Наташи Ростовой – не небесный, а земной, но утешающий.

- Теть Нин, когда я прославлюсь, ты будешь только во французских платьях ходить.

Правда, чаще она говорила: «Теть Нин, ты такая простая!» (в смысле – наивная). Я просила: «Называй меня хотя бы ВАШЕ ПРОСТЕЙШЕСТВО». Сама Наташа могла выдать такое, что бы никогда не пришло мне в голову! Мол, почему в «Цветике-семицветике» девочка не оторвала один лепесток и не загадала: «Пусть у меня будет еще один волшебный цветочек»? Я иногда звала ее так: Цветочек. Чаще – двойным именем:

- Цветочек, деточка, беги погуляй, а я поработаю.

Работа, кстати, двигалась поначалу совсем плохо. Слава с тоской смотрел на мои первые рукописи, вслух читал первую фразу:

- Небо над поселком было серым, – замолкал, а потом добавлял: – Да, небо было серым, как рассказ, лежащий перед вами, читатель.

Он сам стал писать фантастику, где роились такие сгустки образов, что мне пришлось учиться у мужа. Наконец два моих рассказа напечатал «Урал». А Славу вскоре пригласили на совещание по фантастике. Мне рассказывала Галя Суслова, что Боб Рабинович ее спросил: «А Нина с ним поедет?» – «Зачем?» – «Так она же за него пишет все!» Галя резонно ответила, что все наоборот: Горланова без Букура строчки сочинить не может – он все правит у нее...

От милого Сережи Костырко из Москвы (тогда нам совершенно неизвестного еще) приходили благожелательные рецензии. Существовала такая «Литературная консультация» для провинциалов – можно было слать рукописи и получать советы. О, это очень подбадривало!

Слава говорил о «Филамуре»: текст колом стоит!

- А нужно как?

- Писать надо просто, сильно, угловато и наотмашь.

Я захохотала просто, сильно, угловато и слегка даже наотмашь...

Он считал, что капля елея убивает рассказ, вычеркивал у меня все уменьшительно-ласкательные суффиксы. Я долго не могла с этим смириться. Расплачусь – бегу к Лине: «Поругалась с мужем!»

- И я поругалась. Это нечеховское поведение!

- И у моего – нечеховское.

- Я – серьезно!

- И я...

- Просто дошла до белого каления!

- Я тоже.

- Я прямо две тарелки разбила...

- Твоя взяла: я ни одной тарелки не разбила.

Смирин пенял мне:

- У вас пирог из одного изюма. Не квитанция, а квиташечка... Акчимом пахнет. Моя бражка – не моя бражка, в смысле – компания...

- Это как раз не из Акчима.

- Не важно, откуда. Лишнего много. Пусть народные яркости реже мелькают.

Вот так. Муж требовал, чтоб я писала гуще (Баранов вторил ему: «Пещрить надо, пещрить!), Смирин – против этого.

Жили-были две мысли. Они все время спорили. Одна мысль говорила: «Да пиши, как тебе хочется! Литература – это самовыражение». А другая отвечала: «Нет, литература должна помочь понять ситуацию. Думай о читателе, пиши ясно!»

Несмотря на все такие колебания, оставалось еще много свободы: о ком писать, в каком жанре, сколько времени... Но порой не было свободы на саму свободу: гости с раннего утра и до вечера. Тогда я повесила на двери объявление: «Дорогие друзья! Прошу до 5 вечера не беспокоить нас без крайней необходимости! Мы работаем».

Я в библиотеку ездила вечерами, муж дежурил в охране через трое суток, и две машинки стучали дуэтом – последние удары во фразе звучат ведь музыкально: ча-ча-ча. Объявление не помогало – гости приходили до пяти, и каждый говорил, что он шел мимо и не мог определить, что есть крайняя необходимость, а что – нет.

- Если не знаешь, значит, не крайняя, – объясняла я.

 Но объявление переписала:

«Дорогие друзья! УМОЛЯЮ: не беспокойте нас до 5 вечера!»

«Не стучите, не звоните и не пинайте двери – все равно не откроем».

«Закуклились – никого не пустим до 5 вечера».

Вдруг в двенадцать ночи пришел пьяный фотограф Ж.

- Что случилось?

- У вас хоть материал-то есть для повести? Я хочу рассказать, как живут сейчас фотографы. Прототипы нужны?

Нужны, но не в полночь. На следующий день я написала новое объявление:

« ВРЕМЕННО ПРИЕМ ПРОТОТИПОВ ПРЕКРАЩЕН»

А однажды даже с отчаяния напечатала: «Энергожоры! Энергии не дадим до 5 часов вечера». И только я посадила бумажку с той стороны двери – звонок. Входит пьяный друг, получивший у нас прозвище Главный Гносеолог.

- Мы принимаем с пяти часов, – кричу я.

- Но уже семь, – показывает на часы.

- Да, семь, но утра!

Ну и что с такими друзьями делать? В рассказы их, в рассказы! Тем более, что сразу можно записать диалог: «Я не отличаю утро от вечера» – «Несмотря на твою римскую прямоту, мы не дадим тебе на опохмел».

- Да я сам принес, – достает из портфеля четыре бутылки пива.

Я пишу новое объявление: «С пивом все равно не принимаем до 5 часов вечера!»

Но однажды подруга пожаловалась: нет времени писать диссертацию – гости идут и идут с самого утра, год аспирантуры псу под хвост! И я ей посоветовала написать такое же объявление, как у нас.

- Ха! Я ведь не такая дура, как ты: Не хочу, чтоб весь город говорил, что я сумасшедшая, как Нинка Горланова!

Ну, сумасшедшая, так сумасшедшая. А может, и нет. «Урал» дал мне за «Филамур» хрустальный кубок. Я испекла торт и получила от детей медаль «ЗА СТИРКУ И СТЯПЬЕ!» Растрогавшись, хватаю всех троих плюс подруга Наташи – едем в Горьковский сад. Наташа радостно рассказывает:

- Настя, у нас с потолка текло три дня, мокрицы завелись – так и забегали!

- Цветочек, деточка, расскажи лучше ей о Шагале.

Настя сама хочет отгадать:

- Шагал – это не город и не язык... (знает, что есть такой язык – санскрит, видела у нас учебник).

- Это художник, я сегодня скопировала его ангела, потому что во сне видела маму крылатой.

Не нужно быть Фрейдом, чтобы расшифровать ее сны: маму надо! Поэтому я никогда не соглашалась, чтобы она звала меня мамой. Наташа вела дневник – «гневник». Думала, что так это слово произносится и пишется. Слава говорил: «Нине Викторовне подходит, она все гневается!» А я парировала: «Нет, тебе больше подходит: теряешь свой ЕЖЕГНЕВНИК и гневаешься». «Гневник» Наташи сохранился. «Сегодня ходили в театр, тетя Нина купила мне в буфете три пирожных!!! (Восклицательные знаки нарисованы в виде трех сердец). Но половинка одного пирожного отломилась и упала на пол! Вот такие советские пирожные!» Гнев Наташи уже был совсем в нашем семейном духе, как бы антисоветский оттенок имелся.

Тем не менее часто она убегала от нас бродяжничать, и мы сходили с ума. Но потом привыкли. Появилась даже формула: «вместо картины «Не ждали» – картина «Заждались». Я стала звать Наташу: «любительница приключений номер один».

- Умоляю, поймите: я не люблю приключений!

Антон все понимает: она не любит приключений, но приключения любят ее. Соня тоже хочет поучаствовать в разговоре:

- Мама, а ты какое первое слово сказала?

- Слово «воспитание», – подмывающим голосом за меня отвечает Слава, – в детстве мама убежала в рожь и там взяла на воспитание кузнечика. А выросла – Наташу захотела перевоспитать.

Соня: «А последнее слово будет – ПРОСТИТЕ?»

- Да, простите за воспитание, – свою линию ведет Слава.

Через минуту родилось название «Роман воспитания».

(Комментарий из 2001 года. Соня говорит своему пятимесячному сыну: «Ты так любишь бабушку – только смотри, не убегай в рожь, как она!»)

Главное, звоню Лине из Усть-Качки (это 1981 год), говорим о нечеховском поведении наших мужей, которые не поздравили с 8 Марта.

- Лина, а теперь посмотрим на все с двадцать пятой точки зрения... знаешь, здесь, в санатории, любой мужчина готов взять под руку любую женщину и вести!

- Вежливые такие, да?

- Гулящие!.. А наши-то... О, они ни-ког-да!

Причем за неделю перед этим Слава сжег свои рукописи, когда мы поссорились – дал обет такой. Когда я ушла, он сидел и думал, что сделать, чтоб меня вернуть. И взял самое дорогое – свои рассказы – пошел с тремя папками во двор и бросил их в костер. Дворники там жгли мусор. Что он при этом шептал, я не знаю, но в то же самое время я почувствовала неодолимое желание вернуться (дети были в санатории «Малыш»). К дому подруливаю: муж сидит у костра и помешивает в огне палкой. «Ты чего?» - спрашиваю.

- Вот... рукописи сжег, чтоб ты вернулась.

И я ведь еще начала из огня выхватывать остатки, потом – склеивать и перепечатывать! Кинематографично, конечно, но... зря все это.

Вероломство потому и называется так, что вера в людей ломается. Ведь перед свадьбой я непременно хотела познакомить Славу с Верой Климовой: мол, если он поймет, что она умнее и лучше меня, то пусть до ЗАГСа уйдет от меня, а то... И он смеялся над моей суетой, говорил, что ни в кого не влюбится. А я все-таки устроила встречу с Верой – правда, она пришла со своим женихом, так что все обошлось, но Слава еще пару раз припоминал мне это: как наивно думать, что он меня когда-нибудь бросит ради более умной и пр.

Моя бабушка говорила: «Хуже нет, когда муж гулят да зубы болят». Зубы-то еще можно вылечить...

Предистория вопроса восходит к Главному Гноссеологу. Он не только составлял списки ПЕРВОЙ ДЕСЯТКИ (поэтов, артистов), он же – Князь ресторанов. Любил посещать их – очень. Ну, сначала свои гносеологические способности он на мне пытался испытать: мол, как писательница я обязана иметь любовника (то есть его). Но я же в маму, которая считала, что «все мужики – с легкого ума». Будь передо мной хоть Главный Гноссеолог, хоть Главный Педиатр (однажды случился такой), я не реагирую.

В общем, в следующий раз он свои способности решил проверить на муже:

- А слабо тебе сегодня пойти вон с той? – спросил он в ресторане.

- Не слабо!

(Тут вся суть мужского мира советского: слабо – не слабо! Хотя есть исключения, конечно, но в основном так: слабо – не слабо!)

А я как раз была у родителей в Калитве – детей-то нужно на юге оздоровлять, закалять, учить плавать, чтоб не боялись воды, как я. И в тот же день мы как раз получили письмо за подписью «гордый молдавский полукровок Букур». А вечером он звонит:

- Я тут загулял – полюбил другую, извини (вот такой молдавский полудурок, что значит «извини», когда у меня трое детей на руках).

Как раз Антон лежал с горчичниками.

- Жжет?

- Терпимо.

- Как икры?

- Не чувствуют...

Вот так и у меня. Жжет? Терпимо. Как душа? Не чувствует... Я в шоке. Но почему-то тут же представляю, как пройдет много-много лет, в старости мне поставят горчичники... Жжет? Терпимо. К счастью, жечь будут опять горчичники, а не предательство мужа.

- Мама, а до того, как я родился, я ведь жил со Снежной Королевой? – вдруг разволновался сын (ему 6 лет). – Ты чего – из-за этого плачешь?

- Теть Нин, а тебе нужна в рассказ фамилия ПЕРЧЕНКО? – с помощью спешит милая Наташа.

И тут еще Соня вся в проблемах правды о Деде Морозе. Приходится что-то отвечать:

- Кто в него верит, тому он подарки и приносит.

- Обойдусь без подарков! (ради истины готова на все).

- Когда веришь, Дед Мороз выходит из твоей головы и соединяется с тем человеком, который одет в костюм Деда Мороза.

Антон начинает утешать меня в рифму: «Ты не плачь, моя сестрица, ты не плачь, моя девица, я тебя люблю – в сахарницу посажу. Мама, что сделать, чтоб ты развеселилась?»

Это знала одна бабушка Катя – она зажгла лампадку и начала молиться...

Пришла осень, деревья заламывали руки, как я. Мы вернулись в Пермь. Боря Гашев, увидев мои глаза, сразу заявил:

- А Батеньков-то!

- Что Батеньков, при чем тут Батеньков?

- Всех декабристов в Сибирь, а его – в одиночку на двадцать лет! Они там хотя бы вместе, к некоторым жены приехали, а Батеньков в одиночке.

Спасибо, Боренька – в самом деле, я не в одиночке. У меня пол-Перми друзей. Надя Гашева при этом уверяла: напишешь рассказ и успокоишься! Какой рассказ! Один раз, правда, раскрыла папку с рукописями, а там целый тараканий детский сад – так и мельтешат. Папку я захлопнула. Рассказ потом в самом деле был написан, но много позже («Пик разводов»).

А пока, разбившись на все четыре стороны, я смотрела только в одну – вниз с балкона. Разбиться бы раз и навсегда – окончательно! Меня удерживала мысль о Сонечке: такая она будет серьезная, наверно, когда вырастет – посмотреть бы на нее, милую, дожить до тех времен.

Вдруг ко мне посватался И., доцент с обрюзгшими щеками. Но Лина все видела в другом, литературном, свете. Она говорила: «Не старик с обрюзгшими щеками, а на Тютчева похожий... »

И в это время гордый молдавский полукровок вернулся к нам. Возможно, не нужен стал ТАМ. Не знаю. До сих пор ни разу не выясняла. У него спина тогда отнялась, набок ходил. А без спины мужик кому в радость... Пожалела я его, стала лечить. И простила. А Главного Гносеолога – нет. И в дом не пускала. Со мной даже Юзефович приходил говорить – на эту тему:

- По какой логике Славку ты простила, а его – нет? Кто больше виноват, кто тебе изменил-то! Он переживает знаешь как...

- Логика тут простая. У меня от мужа дети, а без этого... без сволочи этой – обойдусь.

Мне было не до Главного Гносеолога вообще. Я жить не могла со Славой после всего. То есть днем могла, а ночью уходила бродить по городу, словно меня кто выталкивал из дома. За мной гонялись какие-то насильники, я возвращалась исцарапанная. То есть ко мне в три часа ночи подходит мужчина и говорит: «У меня большое горе – умерла жена, помогите мне!» Вместо того, чтоб сразу бежать, я начинаю на полном серьезе расспрашивать, от чего умерла, когда, сколько ей было лет. А в это время меня уже схватили за руку, и трудно вырваться... Муж уговорил меня родить Дашу. Чтоб срастись. Но Даши было мало. Я снова ночами пропадала на улице, и Слава из последних сил пытался казаться веселым: «У кого сегодня умер любимый жгутиконосик?» Однажды он сказал:

- Любовь – не только ведь взаимность. В первую очередь, это борьба со своими страстями, эгоизмом. Я прошел через это. Давай еще одного родим, Наташу удочерим, и ты с пятью детьми в пятьдесят уйдешь на пенсию – писать.

- Нина, полная изнутри четвертым ребенком, словно помолодела, – сказала Лина.

В самом деле, родив младших детей, я почувствовала себя моложе на десять лет! И вдруг тогда простила Главного Гносеолога. Ведь если б он не провоцировал Славу, я не родила бы Дашу и Агнию, моих ангелов!

К тому же выяснилось, что и до провокации «слабо – не слабо» муж имел любовниц, когда я уезжала с детьми в Калитву. А я не знала. Хотя в письмах тех лет нашлись такие строки: «Видела во сне, что ты мне изменяешь»... Не говорите, что Цветаева не могла не знать о связях Сережи с НКВД – как же о муже-то! А я утверждаю: могла и не знать!.. Я вот много чего не знала. А сны – какие сны снились Марине Ивановне в то время? Об этом история пока умалчивает.

Недавно Надя Гашева обронила: «Понимаю, почему ты родила четверых – так ты боролась с режимом. Уходом в частную жизнь». Звучит красиво, но не с режимом я боролась, а с брезгливостью... Смотреть на мужа не могла просто. Но придет Кальпиди, скажет: «Вам бы дачу купить» – Слава сразу: «Счас сбегаю, быстренько ограблю банк – купим дачу!» И я думаю: хорошо, что он у меня есть - умеет отбиваться от таких советов. «Вам срочно нужно сделать ремонт» – «Завтра в девять утра начнем – не поздно, нет?»

Однако через час прочту на столе запись Славиного сна: «Нужно выбрать для дома кошку, а пришло сразу много. Я их глажу. Каждая прижимается – норовит понравиться»... и я думаю: зря я простила его. (Потом, к счастью, муж будет записывать свои сны на иврите).

Один раз Тихоновец спросила, доволен ли Слава, что я родила ему красивых детей.

- Что ты, у него совсем другие проблемы – он имена-то запомнить не может. Мне это так странно, ведь не путает же он имена героев «Одиссеи».

- Дура ты, Нинка! Почему же не дала своим детям имена из Гомера! Он бы сразу их запомнил.

Пролились времяпады. От нас ушла Наташа (к тетке). Я перенесла операцию на почке (камни). Много мы всего со Славой пережили тогда, срослись. Кстати, когда я лежала на операции, Главный Гносеолог выпил все наши дезодоранты. Агния, которая не любила его, сказала:

- Господин Господинович, покупайте нам новые дезики!

... Недавно позвонила одна подруга: «Встретила в больнице твою соперницу – у нее лицо совершенно спившейся женщины».

- Я тут ни при чем! Зла ей не желала никогда – наоборот... благодарна, за то, что отдала мне Славу обратно.

С Наташей у нас была идеальная семья: семь «Я». Она ушла от нас, когда ей было двенадцать, а ее всесоюзная выставка должна была поехать в Париж. Не более, но и не менее... Тетка пообещала ей джинсы, что – по тем временам – было, как сейчас шестисотый мерседес. Когда мы только взяли Наташу, известная журналистка Ольга Березина приехала, чтобы сшить девочке пальто. А когда мы потеряли ее, Ольга ходила с нами по судам и помогла отбить комнату (тетка сдала Наташу в детдом – ей нужна была лишь комната, которую мы с трудом выхлопотали для Наташи). Эта комната оказалась в нашей квартире, потому что в Наташину уехала наша соседка по кухне Люба. И вот жить с теткой мы не хотели – как бы чего не вышло... Уж на что циничен был Главный Гносеолог, но даже он про тетку Наташи говорил: «Не верится, что такие люди бывают на свете».

(Комментарий из 2001 года: к этому времени Главный Гносеолог пережил две реанимации, но это еще ничего, ведь ему оставили жизнь. Впрочем, нам каждый день ее оставляют, надо над этим задуматься и чаще благодарить Бога).

После ухода Наташи я две недели лежала, отвернувшись к стенке, хотя требовала моей ежесекундной заботы грудная Агния. Груднущая! Мне казалось, что ушло десять детей – так много места приемная дочь заняла в моей душе за эти шесть лет... И сильное заикание у меня всплыло – такого никогда еще не было. Да, потерпели педагогическое поражение! Но поражение внешнее часто приводит к внутренней победе. Мы узнали жизнь, о многом задумались всерьез, стали мудрее. Написали роман, который потом пришлось продолжить, потому что Наташа в шестнадцать лет стала нашей соседкой – вернулась из детдома как хозяйка комнаты.

Потеряв свою художницу милую, я лишилась как бы ежедневного посещения выставки! Обычно каждый раз, возвращаясь домой с работы, из гостей или из магазина, где часами нужно было стоять в очередях, замирала у своего подъезда: представляю, как она закончила картину. В груди плескалось нечто, похожее на большое счастье! (Понимаю, что эту фразу надо в машине времени отправить в «Юность» 60-х годов, но вот такая я была тогда). Помню, первый мой портрет она написала в шесть лет. Сходство схватила, но Лина сказала:

- Это не Нина! Нина не может никогда заговорить металлическим голосом, а женщина с портрета – может.

Последний портрет перед уходом у Наташи был – Тани Тихоновец. Уже внутреннюю жизнь она умела передать: половина головы была прозрачной – сквозь нее просвечивали облака, мечты. В глазах – юмор и мысли об абсурдности советской жизни (примерно формулирую – портрета нет, он остался в Тбилиси, в галерее детского творчества). Бархатное платье – из сна Тани, того, знаменитого, где у людей растут хвосты, в общем, это уже почерк гения, но... после ухода от нас она не написала ни одной картины.

Первые страницы романа о Наташе мы принесли на новый год к Лине. Глава называлась «Сказание», а сказки и Новый год как будто рифмуются. Когда пришло время чтения, Виниченко повернул к нам стоящую на бюро фотографию Булгакова в рамке:

- Мы с Михаилом Афанасьевичем слушаем!

От страха я обратилась к высшим силам: «Пособите!» (это слово бабушки мне нравилось. Пособи – СОБОЙ помоги то есть). И стала читать. А Лев Ефимович потом сказал: он бы карандашом мог подчеркнуть несколько мест.

- Неудачных? – спросила я.

- Наоборот – очень удачных.

И это было словно благословенье на продолжение работы. Спасибо, милые Кертманы, за ваш волшебный дом – он был для нас в Перми сразу и Английским клубом и Президентским клубом, где мы – мальчик и девочка, приехавшие из провинции – впитали атмосферу ВЫСОКОГО веселья, которая окрыляла. Помню: мы впервые на дне рождения Лины, Нина Евгеньевна Васильева начала свой тост словами:

- Тут все говорили очень сложно, а я как человек простой читаю сейчас экзистенциалистов...

- Эх, экзистент твою! – решил подыграть мой муж (я толкнула его ногой под столом: мол, здесь со своими шуточками не лезь, но Лина расхохоталсь, и Слава победно посмотрел на меня: ему разрешили).

Я всегда удивляюсь: как жизнь не устает создавать таких людей, как Лина, один взгляд которых помогает поверить в силу этой жизни!..

Когда я начала свой тост фразой: «Ну, известно, в чем смысл жизни... », Лев Ефимович серьезно кивнул:

- Да, известно, на каждом доме висят плакаты: «Смысл жизни – направо». (Тут уже Слава толкнул меня ногой под столом: мол, не мели ерунду! Но я просто хотела вырулить на именинницу – у нее сильнее всего проявляется способность к творческим озарениям).

Недавно за обедом Даша спросила: откуда берутся такие, как Пьер Безухов?

- Всегда они есть – Лина Кертман, – ответил Слава.

Когда я стала умирать в 1986 году, вдруг появился в моем доме Сема Кимерлинг: Оказывается, именно в этот момент он вдруг затосковал по временам университетской молодости, ездил даже в Курган к Паше Волкову.

Паша – еще один артист СТЭМа, про которого сейчас бы сказали,что у него сатирическая ХАРИЗМА. Тогда этого слова мы не знали. В общем, анти-Чаплин такой. Чаплин – маленький и быстрый, а Паша – два метра четыре сантиметра и весь замедленный. Когда он начинал читать пародии, многие в зале вскакивали со своих мест и бежали в туалет. Пародии он писал вместе с Мохиревым, но Вера Климова уверяла, что он бьет Мохирева и заставляет приписывать его фамилию, чтоб понравиться мне. А пишет, мол, Мохирев один. Вера вообще любила придумывать истории, как разные университетские юноши хотят понравиться мне (так она меня утешала, потому что никто на самом деле не хотел этого).

Так вот, когда Паша читал, Кимерлинг выходил с ведерком краски и прямо на глазах зрителей писал на заднике название номера...

В общем, посмотрел он на меня и сказал: есть у него хороший знакомый – известный нефролог, можно лечь к нему на исследование. Я легла. Оказалось, что камни уже разорвали левую почку. Зав. отделением посоветовал мне искать выход на знаменитого Климова. А это был дядя Веры Климовой.

Сшил мне он почку из кусочков и сказал: «Промедол мешает заживлению – терпите без него... » Лежу я ночью в корчах, и сил уже нет выносить шквал боли. И тут я обратилась к Богу: «Если Ты есть, помоги!» В ту же минуту дверь в палату открывается – входит дежурный врач. «Как вы?» – «Хотела в окно выброситься уже... » И он сказал сестре: «Сделайте укол промедола – я распишусь».

Он есть! И я уверовала раз и навсегда, горячо и глубоко!

Все СРАЗУ изменилось вокруг: фридмоны словно треснули, скорлупки их рассыпались, мир стал един. И всюду Бог! Сколько раз мне казалось, что жизнь – это тайна, упакованная в секрет, и все это сверху припорошено загадками. Теперь многое прояснилось для меня в тот же миг, иное – после. Почему электроны в проводнике не кончаются? Потому что Бог так сделал. Дома не падают – Бог их удерживает. Я уже не удивлялась, почему белье высыхает – известно, КТО этому помогает.

Сколько же времени потеряно, эх! Если бы раньше...

До операции я примерно раз в полгода перечитывала «Идиота», сама не знала, почему. А тут поняла: не хватало светлого образа Христа – довольствовалась князем Мышкиным...

Прояснело все. Благодать – это расширение духовного зрения. Мы стали ходить к исповеди, причащаться. Раньше я никому не могла помочь, а теперь хотя бы молюсь за всех родных и друзей.

Опора появилась – вот что главное!

Однажды Соня спросила, что я буду делать, если не будет мне писаться.

- А буду поститься до тех пор, пока не запишется опять.

Господи, благодарю Тебя горячо за то, что привел меня к вере! Горячее некуда!

[1] [2] [3] [4]